Том Арден — Король и Королева Мечей
(Орокон-2)

Tom Arden
KING AND QUEEN OF SWORDS
1998

Арден Т.
А79 Король и Королева Мечей: Роман / Т. Арден; Пер. с англ. Н.А. Сосновской. — М.: ООО «Издательство ACT», 2002. — 669, [3] с. — (Век Дракона: коллекция).
ISBN 5-17-011900-3

Это — мир Орокон.
Мир странной красоты, странной магии и странной религии. Мир извечного противостояния богов — и жестоких войн людей, богов-врагов почитающих.
Мир, в коем завершена уже — много веков как завершена! — первая эпоха, называвшаяся Расцветом, и наступила эпоха вторая — дни Искупления.
Мир, судьба которого заложена в пяти таинственных Кристаллах, что взял в предвечные времена мертвый бог Орок у детей своих, — в Кристаллах Мрака, Воды, Воздуха, Огня и Земли.
Мир, где начинает сбываться древнее пророчество в человеке, что отыщет и соберет воедино все пять Кристачлов, рассеянных по истерзанным войной землям Орокона...
Найден уже — великой ценой! — Кристалл Мрака, Темного Бога.
Время настало — для поисков Кристалла Земли, камня Силы богини Вианы.
Но по-прежнему идет в мире Орокона жестокая война, по-прежнему ведутся изысканные и жестокие поединки — и по-прежнему пляшет свой танец таинственный, безумный и мудрый Арлекин и по-прежнему ждут исполнения предначертанного высокие КОРОЛЬ И КОРОЛЕВА МЕЧЕЙ...

УДК  821.111(73)-312.9
ББК 84 (7США)-44

©Tom Arden, 1998
© Художник. А.Е. Дубовик, 2002
© Перевод. Н А. Сосновская, 2002
© ООО «Издательство ACT», 2002

ПЕСНЬ О МЕЧАХ

Как угадаешь, что с ветки сорвешь,
Если под дерево смеха придешь?
Истины влаги ты лучше испей
Вместе с четой королевской мечей.

Нынче не знаешь — узнаешь потом.
Что там за доски, поросшие мхом?
Встань на колени. Молитву воспой
Вместе с мечей королевской четой!

Жажду познания как утолить?
Истину пьешь, а все хочется пить.
Будь терпелив. Все откроется, жди!
Только смотри короля не серди.

Как нетерпенье твое не понять?
Хочется, вижу, шкатулки взломать?
Лучше не трогай — и сам жив не будешь,
И короля с королевой погубишь!

А устоишь — вот тогда забирай
Все, что под деревом смеха найдешь,
Все, что увидишь ты в сказочном сне
В царстве мечей, в запредельной стране!

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ДЖЕМ, главный герой, ищущий Орокон
КАТА, главная героиня, лишенная памяти о своем прошлом
УМБЕККА ВИЛЬДРОП, злобная двоюродная бабка Джема
ПОЛТИ, коварный молодой армейский офицер
ВЛАДА ФЛЕЙ (ТЕТУШКА ВЛАДА), знаменитая куртизанка
РАДЖАЛ, мальчик-ваган, друг Джема
МИЛА, девочка-ваганка, сестра Раджала
КСАЛ, Великая Мать ваганов, прорицательница
ДЗАДИ, дурачок, двоюродный брат Ксал
ГУБЕРНАТОР ВИЛЬДРОП, немощный муж Умбекки
ЭЙ ФИВАЛЬ, ее духовный наставник
НИРРИ ДЖАББ, ее многострадальная служанка
АРЛЕКИН ИЗ ТРУППЫ «СЕРЕБРЯНЫЕ МАСКИ», старик, бродячий актер
ПАЯЦ, его стародавний спутник
ВИНДА ТРОШ, пожилая трактирщица
АРОН ТРОШ (Боб), ее сын, друг Полти
ЖАК БЕРГРОУВ, самый красивый холостяк в Варби
ПЕЛЛИ ПЕЛЛИГРЮ, невинная юная девица
ВДОВА ВОКСВЕЛЛ, ее дуэнья
ФРАНЦ ВОКСВЕЛЛ, модный аптекарь
ЛОРД МАРГРЕЙВ, высоконравственный чиновник
ГЕКА и ДЖИЛЬДА КВИСТО, девушки из высшего общества
СТЕФЕЛЬ, кучер, отец Нирри
СТРАЖНИКИ у городских ворот
ВЫСОКОСВЕТСКИЕ ГОСПОДА
СОЛДАТЫ, ВАГАНЫ, ПЬЯНИЦЫ, КУРТИЗАНКИ, ЗАКЛЮЧЕННЫЕ
и др.

В АГОНДОНЕ

ЭДЖАРД СИНИЙ, король-узурпатор
ТРАНИМЕЛЬ, его злобный премьер-министр
МЕТЕНИЯ ЭМПСТЕР, дворянин, опекун Джема
ДЖОРВЕЛ ИКЗИТЕР, эрцгерцог Ириона, дед Джона
КОНСТАНЦИЯ ЧЕМ-ЧЕРИНГ, хозяйка высокосветского салона
ДЖЕЛИКА ВЕНС, высокосветская красавица
ПЕЛЛЕМ ПЕЛЛИГРЮ, брат Пелли
СЭР ПЕЛЛИОН ПЕЛЛИГРЮ, его престарелый дед
ЭЛСЕН МАРГРЕЙВ, приятельница леди Чем-Черинг
ФРЕДДИ ЧЕЙН, наследник богатейшей провинции
ГОСПОЖА КВИК, начальница пансиона благородных девиц
ДОСТОЧТИМАЯ ГАРВИС, ее верная помощница
ПОЛКОВНИК ГЕВА-ХАРИОН, заносчивый синемундирник
ЖУ-ЖУ, опекунша Джелики Венс
МЭДДИ КОДВ, рыжеволосая актриса
ДЖЕПЬЕР КВИСТО, самый модный в Агондоне мужской портной
ВЕБСТЕР, хозяин кофейни
БЕРТЕН СПРАТТ, служанка, именуемая также ЭЛЬПЕТТОЙ и ВАНТОЙ
АРХИМАКСИМАТ и другие представители духовенства
ОТВЕРЖЕННЫЕ, обитающие под мостом Регента
ПРИДВОРНЫЕ, ПРИСЛУГА, НИЩИЕ 
и др.

В ЗЕНЗАНЕ

БОБ БАГРЯНЫЙ, таинственный бродяга
ЛАНДА, красивая девушка-зензанка
ДОЛЬМ, ее отец, камердинер в замке Олтби
ОРВИК, ее жених, глуповатый принц
МОРВЕН и КРАМ, солдаты-синемундирники
РЭГГЛ и ТЭГГЛ, сыновья БЭНДО
ЖРИЦА АДЖЛЬ, хранительница культа Вианы
КАПРАЛ ОЛЬХ (ВЕРТЛЯВЫЙ), жених Нирри
СОЛДАТ РОТТС, приятель Вертлявого
СЕРЖАНТ БАНЧ, командир их роты
СЕРЖАНТ ФЛОСС, командир другой роты
ЛОРД МАЙЧЕН, губернатор колонии Зензан
ЛЕДИ МАЙЧЕН, его супруга, в девичестве Мейзи Тарфут
Ленивый МОНАХ
ВОЙСКА, ЗЕНЗАНЦЫ, МЯТЕЖНИКИ 
и др.

ЗА СЦЕНОЙ ЛИБО УМЕРЛИ

ЭДЖАРД АЛЫЙ, свергнутый король
САЙЛАС ВОЛЬВЕРОН, отец Каты
ДОСТОЧТИМЫЙ ВОКСВЕЛЛ, злобный лекарь
ВАРНАВА, карлик-маг, в данное время считается пропавшим без вести
ЛЕДИ ЭЛАБЕТ, мать Джема
ТОР, таинственный дядя Джема
ЙУЛИ и МАРЛИ, кузены тетушки Влады
ПЕЛЛЕАС ПЕЛЛИГРЮ, брат сэра Пеллиона
ГАРТИЯ ФЛЕЙ, красотка примадонна из Рэкса
МИСС ТИЛЬСИ ФЭШ, заксонский соловей
МИСС ВИЕЛЛА РЕКСТЕЛЬ и другие пропавшие без вести
ЛЕДИ ЛОЛЕНДА, которая еще может вернуться на сцену событий
ПРИНЦ-ЭЛЕКТ Урган-Орандии
КАРОЛЮС ВИТОНИЙ, величайший зензанский философ
ЛЕДИ РУАННА, сестра Умбекки, знаменитая романистка
СЭР БАРТЕЛЬ СИЛЬВЕРБИ, также знаменитый романист
МИСТЕР КОППЕРГЕЙТ, знаменитый поэт
ДОКТОР ТОНСОН, МИСТЕР ЭДДИНГТОН и другие авторы
ПРОФЕССОР МЕРКОЛЬ из Агондонского университета
ГЕРОИ и ЗЛОДЕИ из романов Сильверби
ИСТОРИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ из прошлого Эджландии 
и др.

БОГИ И СТРАННЫЕ СОЗДАНИЯ

ОРОК, верховный бог, отец всех богов
КОРОС, его первенец, бог мрака
ВИАНА, богиня земли
ТЕРОН, бог огня
ДЖАВАНДРА, богиня воды
АГОНИС, бог воздуха
ТОТ-ВЕКСРАГ, злобное антибожество, в прошлом — САССОРОХ
ЛЕДИ ИМАГЕНТА, его дочь, которой суждено вернуться
АРЛЕКИН, он же Тор, а может быть, и нет
ЛАВОЧНИК из Рэкса
ЧЕЛОВЕК В ЗЕЛЕНОМ и ЧЕЛОВЕК В ЗОЛОТОМ из песенки Бэндо
КОРОЛЬ И КОРОЛЕВА МЕЧЕЙ
ЭО, птица Милы
ПТИЦА ПО КЛИЧКЕ «БОБ БАГРЯНЫЙ»
РИНГ и РИН, оборотни
УЧТИВЫЙ ДЖЕНТЛЬМЕН в рассказе лавочника
ВАРБИ, обитатели таинственной пещеры
ВИЧИ, чудовище, созданное из грязи и листвы
Прочие злобные существа.

ПРОЛОГ

Написано, что некогда на свете жили пятеро богов, и сила их была запечатлена в пяти кристаллах, составлявших магический круг под названием «Орокон». Вспыхнувшая между богами битва разлучила их, и кристаллы были утеряны. Теперь, когда мир лицом к лицу столкнулся с жутким злом, юноше Джемэни по прозвищу Бастард предстоит отыскать все кристаллы и соединить их.
В «Танце Арлекина» — Первой Книге «Орокона», рассказывалось о том, как Джем родился калекой, но, найдя первый из магических кристаллов, обрел способность ходить. Растила и воспитывала Джема его злобная тетка Умбекка, и жизнь не сулила ему никаких радостей до тех пор, пока он не влюбился в диковатую девушку Катаэйн. Одаренная мистическими способностями, Ката помогла Джему осознать его предназначение. Узнав о том, какие ему предстоят испытания, Джем узнает и другое: он — вовсе не бастард, а сын Эджарда Алого, истинного короля Эджландии, свергнутого синемундирниками.
И вот, руководимый арлекином, своим таинственным опекуном, Джем должен покинуть мир своего детства. Деревня, в которой он родился и вырос, превратилась в лагерь синемундирников, а Умбекка, выйдя замуж за военного губернатора Вильдропа, обрела новые возможности для осуществления своих злобных замыслов. Отец Каты, мать Джема и его любимый дядя Тор трагически погибли из-за происков Умбекки. Между тем сын Вильдропа, злодей Полти, бросает в лапы Умбекки и Кату. Лишившись памяти, Ката из дикарки и замарашки превращается в утонченную леди. Ката ничего не помнит ни о своих магических способностях, ни о Джеме.
К тому времени, как начинаются новые приключения Джема, он спасается бегством от произвола синемундирников. Переодевшись бродягой-ваганом, он отправляется в город Агондон. Там, в доме некоего лорда Эмпстера, должен начаться новый этап его испытаний.
Однако старые враги Джема гораздо ближе, чем ему кажется.
И Ката — тоже.

Часть первая
ВАРБИ ЖДУТ

ГЛАВА 1
ОКНО В ВАРБИ

Милейшая кузина — или вернее было бы написать «моя некогда милейшая кузина»? Вы предательница, мисс Джелика Венс — а вернее, в самом скором будущем, ее королевское высочество! Неужто от служанки моей тетки я должна была узнать о том, что моя лучшая, моя самая любимая подруга покорила сердце одного из самых завидных женихов во всех девяти провинциях? О коварная лгунья! Когда мы расставались у ворот пансиона госпожи Квик, вы в слезах клялись мне, что мы расстаемся лишь телом, но не духом. Вы говорили о том, что конверт за конвертом будет вылетать из рощ Оранди, вы говорили о том, что представляете, как за вами вслед, к душистым аллеям юга, словно призрак, упорхнет и ваша возлюбленная кошечка. Вы говорили о том, что отчетливо представляете себе, как будет шуршать подол ее юбки, задевая пол в прохладных коридорах низеньких белых домиков, и о том, как ваша любимая кошечка будет кружиться в вальсах на балах в сезон сбора урожая — кружиться рядом с подружкой Джели, танцующей с блистательным кавалером. Помните ли вы все эти слова? Бедненькая, бедненькая кошечка! Откуда ей было знать о том, что ее подружка Джели будет приглашена на танец — и не только на танец! — не кем-нибудь, а принцем-электом Урган-Органдии и что из ее легкомысленной головки, словно ветром, выдует все воспоминания о лучшей, любимой подруге? И стоит ли винить обманутую и покинутую кошечку за то, что ей хотелось бы припомнить кое-какие строчки мистера Коппергейта:

Северяне-мужчины, говорят, холодны, 
А южанок сердца пылом страсти полны. 
Жарче солнца сверкают их очи. 
Потому-то на юге, увы, без конца 
Разбиваются юных красоток сердца 
И слезами наполнены ночи.

Подписываюсь, твоя безмерно тоскующая…

Девушка поставила в конце письма замысловатый росчерк и, довольная собой, откинулась на спинку стула.
Однако ее радость быстро исчезла.
Она нахмурилась и перечитала написанное. То ли она написала, что хотела? Рядом на столе лежал томик стихов мистера Коппергейта, открытый на том самом стихотворении, которое она процитировала. Ей пришлось долго листать сборник, чтобы найти пришедшее на ум стихотворение, и она очень гордилась тем, что сумела его разыскать.
Но нет, что-то не так.
Она скомкала письмо и швырнула в камин.
Потом встала и принялась расхаживать по ковру туда-сюда. Наряженная в кружевное платьице, фасоном годящееся для маленькой девочки, она была заперта в своей комнате на время послеобеденного сна. Каждый день повторялось одно и то же: как только заканчивался обед, ее тетка нетерпеливым звоном колокольчика вызывала служанку и требовала, чтобы ее племянницу препроводили наверх. «Но я уже не маленькая!» — восставала против этой несправедливости девушка. «Вы — несовершеннолетняя», — отвечала ей служанка и больше не говорила ничего.
Звали девушку мисс Катаэйн Вильдроп. Она была стройна и гибка, белокожа. Черные волосы пышными волнами ниспадали на плечи. Глаза у нее были темно-зеленые, как у кошки, а губы, которые она никогда не подкрашивала, — цвета лепестков алых роз.
Она не была красавицей. Скорее она была необычна, импозантна. Что-то было грубоватое в ее чертах, что-то непокоренное, приковывавшее людские взгляды. Ее кузину Джели, обладательницу соломенно-желтых кудряшек и небесно-голубых глаз, мужчины сочли бы хорошенькой. Но Ката вовсе не завидовала миловидности своей кузины. Она предвидела, что настанет день, когда важнее станет нечто другое, а не красота, — но вот что именно, в этом она была не очень уверена.
Часто Кату посещали очень, очень странные мысли.
Она вернулась к окну. Небо по-прежнему было затянуто пеленой дождя. Отодвинув тяжелую штору и приоткрыв створку, Ката выглянула в окно. За окном был насквозь промокший мир. Ката с восторгом вдохнула сырой, свежий воздух.
Ее окно выходило на площадь Владычицы, главное место встреч в роскошном курортном городке. Под дождем площадь превратилась в море зонтов — синих, красных, зеленых, желтых и лиловых. Это многоцветное море плескалось перед строгим фасадом варбийского аббатства. Несмотря на то, что теплый сезон подошел к концу, и вдобавок шел дождь, весь высший свет не отказался от дневной прогулки. Промокшие ткани казались еще ярче. Присмотревшись повнимательнее, Ката замечала под зонтами то тонкую шаль с узорчатой золотистой каймой из рэкских кружев, то кокетливую шляпку из многослойного серебристого газа, то солдатский мундир королевского, синего цвета. За пышными юбками какой-то гранд-дамы семенила маленькая собачонка в ошейнике, украшенном бриллиантами. Тут и там мелькали слуги и лакеи в черно-белых, до нитки промокших одеждах.
Кате вдруг захотелось пробежаться под дождем, затеряться в этой торжественной, напыщенной толпе.
Она увидела свою тетку.
Ошибиться было невозможно. Умбекка Вильдроп стояла в арке под Предсказывающими Часами и, склонив голову, о чем-то оживленно беседовала с принцем Чейна. Маленькие глазки толстухи весело сверкали и стреляли по сторонам, она то и дело всплескивала руками и вскрикивала в ответ на какие-то фразы своего собеседника — весьма интересного мужчины.
Кате сразу стало ужасно обидно. После обеда тетка всегда уходила гулять одна, а ее никогда не брала с собой. На прогулках Умбекка встречалась с интересными высокопоставленными людьми. Сколько раз Ката умоляла тетку взять ее с собой, умоляла позволить ей хоть немножечко свободы, но та была неумолима.
О какой свободе тут можно говорить!
«Как сможет девушка выйти замуж за достойного человека, если она будет шляться по улицам и знакомиться с мужчинами? И не забывай об опасностях, дитя мое!» — вот так говорила Умбекка Кате.
Опасность существовала всегда. Добродетели и девственности юной девушки всегда что-то угрожало, но в последнее время курортный городок просто-таки захлестнула волна совращений. Что стало с юной леди Вентедж? Никто не знал. А с мисс Мерсией Тизл? Кто знал ответ? Всего лишь одну луну назад весь Варби был потрясен таинственным исчезновением мисс Виеллы Рекстель. «Великолепная Ви», обрученная с сэром Терви Бэджербеком, за которой при этом ухаживал лорд Альдермайл, и в которую, как все знали, был безнадежно влюблен маркиз Гева-Харион, всегда была объектом пристального интереса. Когда Ви пропала, весь следующий день только и было разговоров, что о ее исчезновении.
«Варбийские исчезновения» происходили по любопытной системе. Во всех случаях исчезали красивые молодые наследницы. Во всех случаях за похищением следовало требование выкупа, который незамедлительно выплачивался, но при этом похищенная девушка так и не возвращалась домой. Но еще загадочнее были записки с требованием выкупа. Они были без подписи, а в том месте, где, по идее, следовало бы находиться подписи, красовались слова:

ВАРБИ ЖДУТ

Что бы это могло значить? Этого никто не знал.

Послышался легкий звон стекла. Птичка, маленькая птичка с ярко-красной грудкой уселась на подоконник. Ката, улыбнувшись, взглянула в маленькие, с булавочную головку, глазки птицы. Ее часто тянуло к птицам, да и к другим живым существам тоже. Они словно будили в ее душе что-то глубокое — быть может, какие-то давние воспоминания.
Удивительно — но птичка подмигнула Кате, глядя на девушку сквозь стекло. В Эджландии таких птичек назвали «Боб Багряный». Ката считала, что эти птицы характерны для сезона Короса, и подивилась тому, откуда этот «Боб Багряный» взялся здесь в пору середины года. Ей вдруг подумалось, что она могла бы спросить об этом у самой птички, как будто она, безмозглое создание, могла ей ответить, как ответил бы человек.
Какая глупая мысль!
И все же Ката потянула вверх створку окна. Птичка, легонько царапаясь коготками, взобралась на ее запястье и пристально посмотрела в глаза. Это было так удивительно! На мгновение Кате показалось, что крошечная пичуга и впрямь способна заглянуть в ее разум — но всего на мгновение. Она попробовала было втянуть в комнату руку вместе с птицей, но та испугалась и упорхнула.
Ката вздохнула, подошла к кровати и легла на спину, уставившись на узорчатую ткань балдахина. Взгляд ее рассеянно блуждал по стежкам вышивки. Лепестки цветка, стебелек…
Она снова задумалась о Джели.
Вчера, читая старинный роман, Ката задремала, и вдруг на лестнице загрохотали чьи-то шаги и дверь в ее комнату распахнулась. Это мог быть лорд В. со страниц романа, явившийся для того, чтобы посягнуть на непорочность Донабеллы.
Но это оказалась служанка тетки Умбекки.
— Мисс Ката! Мисс Ката! — запыхавшись, выкрикнула Нирри.
Пожар? Убийство?
О нет, нет! Замужество!
А история была такая: подружка Нирри, служанка такой-то и такой-то дамы, слышала от опекунши некоей мисс, которая, в свою очередь, узнала новость от опекунши другой мисс… новость о том, что четвероюродная сестрица одной леди сделала прекрасную партию. И кто же была эта четвероюродная сестрица одной леди?
Мисс Джелика Венс, вот кто!
Жаркой волной зависти окатило Кату. Она вскочила с кровати, села к столу, снова взялась за перо и принялась быстро писать синими сосениканскими чернилами:

Неверная подруга!
Неужто и вправду этот мир насквозь бесчестен? И как же ему быть иным, если нельзя верить уверениям моей Джели! Какие обещания ты мне давала! Как бурны были твои протесты! И что же стало с подругой, отражение которой я видела за своим плечом всякий раз, стоило мне только посмотреться в зеркало? Боюсь, оно растаяло в зеркале, словно дымка.

Прошлой ночью Ката почти не сомкнула глаз, думая о величайшем приключении, выпавшем на долю Джели. В пансионе госпожи Квик ее подруга была образцовой воспитанницей. В день выпуска все преподаватели только о ней и говорили. Покидая пансион, Джелика уносила с собой не только памятную награду, кубок Чем-Черинг и аттестат Эджарда, но и тяжеленный том Коппергейта с золотым обрезом, который ей вручил не кто-нибудь, а сам старик Коппергейт.
Да-да, так и было! Сам этот старый зануда, собственной персоной!
Но тогда Ката вовсе не завидовала Джелике так, как сейчас. До сих пор она, по крайней мере, могла думать о том, что ее подругу не пускают в Варби. Ее держали вдалеке, с ней обходились еще строже, чем с Катой.
То есть так казалось Кате.
Ката рассеянно уставилась в одну точку, пожевала кончик гусиного пера.
И тут ее осенило.

Но, конечно же, я шучу.
Бедняжка Джели! Ты, спору нет, несносная девчонка — но как немыслимо скучно тебе, наверное, в этой душной провинции. Наверное, от тамошней жары тебе даже лень пошевелить рукой и уж тем более — взять в руку перо! Мое сочувствие к тебе безгранично. Как легко мне вообразить прохладную белую виллу твоего деда, прекрасные холмы, заросли лимонных деревьев и липы, но… общество, общество! Кто же был тот молодой человек, что однажды навестил тебя в пансионе госпожи Квик? Принц-элект — я не ошиблась? — Урган-Орандии, верно? Или его высокопарный титул звучал как-то иначе? Как бы то ни было, мне он показался страшноватым и угрюмым субъектом. Ты непременно должна написать мне о том, были ли у тебя с ним еще какие-нибудь смешные встречи, хотя очень надеюсь, искренне любя тебя, что никаких встреч у тебя с ним не было! И все же жаль было бы видеть его страдания. Быть может, со временем какая-нибудь засушенная старая дева с заячьей губой и уймой оспинок и примет его предложение, как ты думаешь?
О провинция, провинция!
Дорогая моя, прости. Убегаю. Пишу, едва выбрав минутку между примерками. Пора одеваться к вечерней ассамблее. (О, если бы могла описать тебе мое платье!)
Увы, пора…
К.
(Пожалей свою бедную кошечку — у нее голова идет кругом!)

Ката строптиво поджала губы, помахала листком кремовой бумаги в воздухе, чтобы высохли чернила, быстро сложила письмо вчетверо, провела по краям ногтями. Затем она растопила воск и, капнув на край письма, приложила к воску дядину печать.
На печати значилось:
С.Е.И.А.В.: Служба Его Императорского Агонистского Величества
— Так, значит, нашей девочке нынче не спится?
— Тетя! — вздрогнула Ката. Поглощенная своим занятием, она не расслышала шагов толстухи. Она обернулась и беспечно улыбнулась: — Я просто писала письмо Джели. Чтобы поздравить ее.
— Гм-м-м… — Тетка Умбекка придирчиво обвела взглядом комнату, нахмурилась, заметив приоткрытое окно, отодвинутую штору. — Ничего хорошего тебя не ожидает от переписки с сумасбродными девчонками, которые готовы броситься в объятия первого попавшегося кавалера. Вот уж точно провинциальная партия, лучше не скажешь! Детка, если бы я не считала, что тебе положено выйти замуж более достойно, я бы в эту же секунду выпроводила тебя на улицу. Ну а где, спрашивается, мой чай? Нет, честное слово, в этом доме хозяйка умрет от голода в ожидании негодной служанки. Нирри! Нирри!

ГЛАВА 2
ЖЕНЩИНА В ЗЕЛЕНОМ

Женщина в зеленом. Мужчина в черном.
В доме через площадь от окна Каты — женщина в роскошном зеленом платье. Некоторое время она следила за тем, как двигались шторы в окне Каты, затем отвернулась от окна, но прежде к ней вернулась птичка с красной грудкой.
Женщина улыбнулась и погладила ручную птичку.
Затем она села к туалетному столику и принялась изучать свое отражение в зеркале. Лицо ее тронули пока лишь самые первые морщинки, но все же это уже не лицо юной девушки. Что-то древнее, что-то бессмертное было в рисунке ее бровей, в линии подбородка. Лицо ее было благородным — но не просто благородным.
И, пожалуй — не просто человеческим.
В окно проник луч света, дробясь, отразился в мириадах брызг дождя, вспыхнул в изумрудах ожерелья на шее женщины. Но еще ярче изумрудов сверкают глаза женщины — глубокие, темные, странные.
Отражение в зеркале задрожало, заколебалось и… исчезло.
На его месте возник мужчина в черном.
— Приветствую тебя, старый обманщик, — улыбнулась женщина.
В далеком Агондоне ей в ответ улыбнулся мужчина. В его лице и взгляде также присутствует древняя тайна.
— Так ты теперь рядом с ними, в Варби?
— О да, я далеко от дома — слишком далеко.
— Но план исполняется?
— Скажем так: пока я совершила первую попытку.
— Первую попытку? Но я полагал, что план четкий!
— Мы понимали, что я должна их слегка потасовать, верно? Словно карты в колоде. Девушка то и дело говорит о своей подружке, и я уже начинаю подумывать о том, что подружка могла бы заинтересовать меня сильнее. — Женщина указала на птичку с алой грудкой, которая уселась на туалетный столик. — А вот Ринг только что вернулся из разведки, верно, Ринг?
Птичка, не мигая, уставилась в глаза хозяйки.
— Из разведки? — переспросил мужчина в черном.
— Он выяснял насчет подруги. Но действительно ли она та, кого мы разыскиваем, пока не могу сказать. Быть может, в ней есть нечто необычное.
— Ха! Так ты предпочла простушку?
— Глупости. Неужели простушка станет королевой Эджландии?
— Лучше и не придумаешь. — Человек в черном улыбнулся и затянулся из трубки с чубуком из слоновой кости. — Однако, жрица, должен признаться, что твой замысел тревожит меня. Слишком мало можно сделать, и уже слишком поздно.
— Ты не веришь в мое женское чутье?
— Я говорю только о том, что твой план безнадежен.
Женщина ответила мужчине надменным насмешливым взглядом. Дверь в ее роскошный будуар была приоткрыта, и в нее проскользнул дивной красоты и изящества черный кот. Подойдя к женщине, он потерся головой о зеленый шелк ее платья. Женщина наклонилась и почесала кота за ухом. Взгляд ее стал ласковым, но голос прозвучал серьезно.
— В наши мрачные дни все безнадежно. Но свадьба должна состояться. И я повторяю тебе: если уж нам суждено обзавестись королевой, то я стану управлять ею. Она будет моей!
— Но при этом останется всего-навсего королевой! Жрица, как ты можешь быть уверена в ее влиянии, когда сам король — всего лишь марионетка, которой ловко вертит премьер-министр?
— На короля не распространяется власть моих сестер.
— Сестер? А ты не забываешься ли, случаем, жрица? Быть может, ты мысленно перенеслась в прошлое?
— Я ни о чем не забыла! Власть и могущество моих сестер до сих пор во мне, и их у меня не отнять! Неужто Хару, хранительницу веры в Виану, способен запугать какой-то Транимель? Чего мне бояться? Происков твоего злобного братства?
— Не зови его «моим»! Я всего лишь шпион.
— Однако ты идешь нынче вечером на встречу? О да, по глазам вижу, идешь! Не боишься запятнать себя этим?
— Жрица, ты забываешь о том, что я также обладаю властью и силой!
— Но я не забываю о том, что ты — мужчина, а вернее, о том, что ты страдаешь всеми мужскими пороками и слабостями.
Таинственный собеседник жрицы мог бы ответить, и притом довольно резко, но вместо этого он отвел глаза. О да, она хорошо знала его слабости! Жрица откинулась на спинку стула и закурила тонкую сигарету. Голубоватый дымок заклубился над ее головой.
— Полагаю, их церемонии очень грубые? — спросила она.
— Истинные оргии, истеричные и кровопролитные.
— Я так и думала.
Жрица снова улыбнулась. Птичка, которую она звала «Ринг», слетела со столика на пол и теперь прыгала возле камина, поклевывая крошки. Неожиданно черный кот совершил резкий прыжок. Жрица посмотрела с улыбкой, но и не подумала вмешиваться. Острые когти вонзились в алую грудку.
Жрица устремила взгляд к окну.
— Но мальчишка! Где же мальчишка?
— Скоро, очень скоро он будет со мной.
— И скоро начнутся его испытания?
— Еще есть немного времени в запасе. Мальчишка еще зелен…
Глаза женщины ярко полыхнули.
— Кристалл тоже зелен!
— И он разыщет его. И другие тоже… О, но я боюсь, ему о многом предстоит узнать. Ведь для того, чтобы выдержать предстоящие испытания, он должен быть настоящим мужчиной.
— «Настоящим мужчиной»? — язвительно переспросила жрица и расхохоталась. — И как же ты намерен позаботиться о том, чтобы он таковым стал?
— Скажем так: я нашел учителя. У твоей юной подопечной есть брат, не так ли?
— О! Как я посмотрю, в наших с тобой действиях прослеживается забавная симметрия.
— Жрица, твоя симметричность всегда меня радовала.
— Лжец! Каков лжец! Я не способна предаться радостям любви и все же знаю о том, что первое место в твоем сердце занимает другая.
Наступила пауза.
— Хара, не говори о том, что приносит мне только боль.
— Как же мне не говорить, если говорить приходится? Зло наступает на нас, оно уже сотрясает воздух, словно тот летучий змей, который до сих пор служил его самым страшным проявлением. Это глупый разговор. Грядет время расплаты, и думать сейчас мы должны только о том, что за битва нам предстоит.
— Ты говоришь истинную правду, жрица.
— Не называй меня жрицей. Как и ты, я известна только под другим именем.
— О да. Восхитительная Влада Флей.
— Удивительная особа, не правда ли?
— Пресловутая — я бы так сказал. Хотя вряд ли сейчас в Эджландии найдется хоть кто-то, кто бы помнил об этой женщине. Но молю тебя, скажи, что же стало с настоящей леди Владой?
Жрица снова улыбнулась. Черный кот вспрыгнул ей на колени, громко замурлыкал, а она погладила его пушистую голову.
— Ты слыхал, — проговорила она, — о разбойнике, который терроризировал мою родину? О некоем Бобе Багряном?
— Его прозвали так в честь птицы с таким названием? Я знаю, что он тебе близок.
— Я не близка ни с кем из мужчин, — холодно проговорила женщина. — Просто я хочу сказать, что этому разбойнику известно, что случилось с истинной Владой Флей.
— Жрица, у меня такое опасение, что ты стала жестокой женщиной.
— Более жестокой, нежели ты? И все же зови меня Владой. Разве я не впитала в себя все то, чем была она?
— Не думаю, что тебе так легко все это в себе удерживать.
— Мне? Мне, которая владеет всем могуществом сестер?
Мужчина был готов ответить каким-то едким замечанием, но тут за дверью послышался шум. Жрица — а вернее, леди Влада — резко обернулась. Изображение в зеркале мгновенно померкло. На пороге стояла старуха со сморщенным лицом, одетая в черный балахон дуэньи.
Старуха явно была чем-то озабочена.
— Вдова Воксвелл! — ласково-ласково улыбнулась мнимая леди Влада. — Но где же, ради всего святого, скажите, ваша юная подопечная?
О леди Влада… — тяжело дыша, отозвалась вдова, __ ваша испорченная, своенравная племянница… она бежала! Уехала в карете… с мистером Бергроувом!
Новость была ошеломительная. Вернее — по идее, должна была бы стать ошеломительной. Однако леди Влада восприняла ее более или менее сдержанно. Более того, она беспечно рассмеялась:
— О вдова, ну конечно! Я ей это позволила… Я даже приказала, чтобы она так сделала.
— Вы ей… позволили? Но…
Тут вдова увидела мертвую птицу на полу и испуганно вскрикнула.
А леди Влада только вновь рассмеялась.

ГЛАВА 3
СИГАРЕТКА

— Гека, я скольжу!
— Ой, Джильда, держи меня за руку, скорее!
Сестры, мисс Квисто, спешили к чайному домику. В любое мгновение их могла нагнать дуэнья. Тогда бы две плутовки стали переглядываться, тяжело дыша, и таинственно подмигивать друг другу. Дуэнья Квисто стала бы причитать по поводу того, что их лаковые туфельки вымазаны грязью, а платья вымокли под дождем. Знала бы дуэнья Квисто, что только что могли пострадать не только платья и туфельки девушек.
Как только они исчезли за поворотом аллеи парка, красивый молодой человек с блестящими черными усами, провожавший их взглядом, многозначительно усмехнулся. Одетый в форму капитана драгунов, этот молодой человек только что появился — в отличие от девушек неторопливо и даже, пожалуй, несколько лениво — из темных зарослей. Теперь, стоя под нависшими над аллеей ветвями, он отряхивал промокшую треуголку и оправлял помятый мундир.
«Как жаль, что пошел дождь», — с недовольством подумал он. Ведь именно потому, что по листьям зашлепали капли дождя, обе мисс Квисто бросились искать укрытия. Более хорошенькая из них, мисс Джильда, явно была готова не только к невинному поцелую — в этом молодой человек не сомневался. Если бы он сумел увести ее подальше от некрасивой сестрицы, кто знает, какие еще бастионы сдались бы ему без боя? Ведь как раз перед тем, как она вырвалась из его объятий, капитан жарким шепотом умолял ее о новом свидании.
Здесь. Утром, в день Кануна. А главное — наедине.
О, каким восторгам он ее научит тогда!
Капитан вздохнул и отряхнул брюки. Под дождем аллеи почти совсем опустели. Кругом никого не видно, и все же он немного выждал перед тем, как пойти следом за девушками. Осторожность бы ему не повредила. В Варби негде было укрыться от сплетен — такой уж это был городок.
В сезон Терона, когда высший свет съезжался в Варби, все радовались, что сумели убежать от жары и духоты столицы. Здесь, в курортном городке, нет комендантского часа, разговоров о войне, здесь под запретом суеверные страхи, вызванные приближением тысячного цикла Эпохи Покаяния. Все забывалось здесь, все кружилось в веселом танце. И все же стоило только отдыхающим в Варби посмотреть в сторону гор, как они ощущали вполне внушительное напоминание о том, что происходило совсем недавно.
Весь сезон Терона напролет, в году девятьсот девяносто девятом-г, Голлух-на-Холме готовился к очередной зензанской войне. Роты, прибывавшие из Лексиона и Орандии, а также с запада, под барабанный бой топали через долину в гарнизонный городок. Со стороны холмов доносились шум муштры и холостые выстрелы по мишеням. Частенько на аллеях парков курортного Варби встречались отпущенные в увольнение солдаты. И все же в Варби ружейные выстрелы звучали всего-навсего как синкопы, сопровождавшие размеренный ритм бальных танцев. Яркие же формы синемундирников только добавляли синий цвет в общее разноцветье нарядов курортников.
Молодой капитан сунул руку за лацкан мундира и вытащил из внутреннего кармана серебряный портсигар — подарок от некоей дамы, славившейся на все Внутренние Земли своей неподкупной невинностью.
Изо всех иллюзий на свете, изо всех обманов более всех других капитан питал насмешку по поводу такой иллюзии, как женская невинность. Женская честь! Да вот хотя бы нынче утром он навестил невесту одного из своих соратников, офицеров… Он облизнулся, припомнив запрокинутую головку, вздрагивающие кудряшки… Сколько стоила благородная дамочка? Уличная шлюха попросила бы пять, а то и десять крон. А цветы высшего общества, если их лишить всех их шелков и кружев, оказывались ничуть не лучше — да нет, хуже! — траченных оспой красоток, которые слонялись за армейскими обозами и предлагали себя офицерам. Нет, не о своей невинности пеклись благородные дамочки — они пеклись о своей репутации. Любой смельчак мог бы пользовать их в свое удовольствие — лишь бы только никто не знал…
Дождь стихал. Капитан постучал по блестящей крышке портсигара незакуренной сигареткой. На миг зажглось огниво, озарило яркой вспышкой полутемную аллею, заклубился в сыром воздухе дымок. Капитан зашагал в обратную сторону, к выходу из парка.
И куда же он, интересно, направился, этот офицер-повеса?

Тир-лир-лир-ли-ли!
Над лужайкой пронеслась радостная птичья трель. Это ворковал венайский голубок, чудесная птица с радужным оперением, порхая над головами сестричек Квисто.
— Гека, там представление!
— Сестрица, нет! Нам надо возвращаться!
— Ой, давай посмотрим, Гека, ну совсем немножечко! Тебе же всегда нравились ваганы, я знаю, что нравились…
— О сестрица, право, о чем ты! Какие-то грязные уличные бродяги…
Но старшая сестра торопливо прокладывала себе путь через толпу благородных дам и господ, которые, несмотря на дождь, сегодня заполнили парк. Орудуя зонтиками и шурша тафтой пышных юбок, сестры проталкивались мимо зевак — лакеев, горничных и нянек с грудными младенцами на руках, которые толпились позади благородного люда. Хохоча, мисс Квисто протиснулись между дамой в кринолинах и креслом-каталкой, в котором восседал пожилой джентльмен. Молодой синемундирник, учтиво приподняв шляпу, отступил в сторону, пропуская их.
Джильда окинула офицера оценивающим взглядом. Высокий, но некрасивый и к тому же всего-навсего лейтенант. Ее слегка бросило в дрожь при воспоминании о кратких сладостных мгновениях, пережитых с капитаном. Вот это мужчина! Она непременно должна вырваться на свидание к нему! Канун? Но ведь это же… завтра! Последний Канун перед окончанием сезона — и последний шанс. Джильда закрыла глаза и чуть было не застонала, стоя посреди толпы, представляя дивные ласки, которыми одарит возлюбленный…
Тир-лир-лир-ли-ли!
Голубок уселся на насест над ваганским балаганом, в последний раз громко проворковал и, опустив головку, зарылся клювиком в яркие перья и сладко заснул. Небольшая толпа выжидающе смотрела на помост. Ваганский балаган, один из многих в курортном городке, стоял на пересечении аллей обширнейшего парка Элдрика. Остроконечная крыша, раскрашенная так, что напоминала птичий хохолок, венчала небольшую ротонду, устроенную наподобие эстрады, воздвигнутой на каменной плите, возвышавшейся над тротуаром. На синий в звездах занавес, протянутый между замшелыми колоннами, с закругленного карниза капал дождь. Из-за занавеса доносился приглушенный гул колокола. Подагрического вида старик в инвалидном кресле сладко вздохнул — похоже, его этот звук убаюкивал. Джильда хихикнула. Гека заявила, что ей скучно. Только молодой синемундирник хранил молчание и не спускал глаз с появившейся между складками занавеса смуглой руки с длинными пальцами. Рука медленно отодвинула занавес. В балаганчике горел узорчатый светильник, рассеивая в сыром воздухе золотистый свет. Струились вверх дымки благовоний.
Во время ваганских представлений занавес зачастую открывали не полностью, и что происходило внутри балагана, не было видно до конца. Дама в пышном парике наклонила голову. Джильда вытянула шею, вгляделась в полумрак. Из-за занавеса вышли ваганы. Первым, как обычно, выступал Лиловый Игрок, одетый в бархат самых темных оттенков заката.
Но что-то нынче было не так. Игроку следовало быть элегантным, даже эфемерным, а появился здоровяк с бычьей шеей, выпяченным животом и дурацкой ухмылкой. Его физиономию украшала разбойничья черная борода. Грубовато хохоча, он попятился назад.
Столь же удручающее впечатление произвела и вся остальная труппа. «Зеленая с золотом», певица мудрости, оказалась девчонкой-толстушкой, «Судьбу в синем» и «Решимость в алом» представляли двое долговязых подростков, которым явно недоставало необходимого для роли чувства собственного достоинства. А на роли сладострастного Пьеро, Черного Стража, Жонглера-Попрыгунчика и всех прочих персонажей представления под названием «Бой на мечах» и вообще не нашлось актеров. Не было ни имперских властителей, ни даже созерцателей, которые должны были исполнять замысловатые танцы и проноситься сквозь толпу, взявшись за руки.
— Хмф! — недовольно фыркнул пожилой господин и заерзал в инвалидном кресле.
Гека округлила глаза. Ее сестра наморщила губки. Им довелось побывать на представлениях, которые давали самые лучшие труппы в империи. Сестры бывали в «Волли», и в рэкской опере, и в увеселительных садах Оллона. Да вот хотя бы: всего-навсего в прошлом сезоне знаменитые «Серебряные маски» — пять сотен силачей в сопровождении пятидесяти обезьян, рогатой лошади, льва-попрыгунчика и тысячи дрессированных птиц — стали украшением фестиваля, устроенного под патронатом леди Чем-Черинг. Конечно, нечего было и ждать чего-то подобного от каких-то уличных ваганов, но даже у бродячего театрика должна была иметься лицензия на представления! На взгляд Джильды, этим оборванцам не следовало позволять играть перед приличными людьми.
Приличные люди, похоже, были с ними согласны. Многие потянулись прочь от балагана. Даже слуги и те начали недовольно перешептываться. А молодой синемундирник по-прежнему не сводил глаз со сцены.
И как только «Бой на мечах» начался, по лицу его скользнула тень странной грусти.
Все знали о том, что ваганы ленивы и неряшливы, что они бродяги, бездельники и наделены множеством пороков. Во многих частях империи этих почитателей мрачного бога Короса и вообще поставили вне закона. Лишь в южных округах Внутриземья их терпели в роли шутов, танцоров и актеров, но и здесь находились люди, которые полагали, что всех ваганов до единого следует отправить в ссылку или держать в особых лагерях. Молодой лейтенант к таким людям не относился. При любой возможности он смотрел представления ваганов. Даже нынешнее ему могло бы понравиться. Даже то, что ваганы были кое-как одеты и вообще имели непрезентабельный вид, напоминало лейтенанту о тех ваганах, которые приезжали, бывало, в ту деревушку, где прошло его детство, и давали представления на деревенской лужайке.
Как же давно, казалось, это было!
Обрюзгший здоровяк в лиловом платье запрокинул голову и поднял руки вверх, и на глаза лейтенанта набежали слезы. Ваган, конечно же, заметил, что зрителей поубавилось. Прямо над его головой покачивались веревки, напоминавшие лианы в джунглях и сплетенные в разноцветные яркие спирали. Пальцы вагана сжали «лианы» и потянули… Лейтенант вытер слезы. Снова послышался печальный звон колокола. Колокол ударил раз и еще раз, и его звук сосредоточился под крышей ваганского балагана.
Всего прозвучало шесть ударов, и всякий раз звонил другой колокол — по одному удару в честь каждого из богов, и один — в честь верховного бога Орока. Затем, поначалу медленно, но очень ритмично зазвучала перекличка двух колоколов: бом-бом-бом! Дон-дон-дон! Колокола били в лад, расходились, вели мелодию. Вскоре их звучание, в котором поначалу прослеживалось единство, стало сложным и мощным. Оставалось только поражаться, что эту неземную музыку из колоколов извлекал толстопузый лысоватый мужичок. Колокольные веревки опустились ниже и опутали его так, что казалось, будто он угодил в странную разноцветную клетку.
Мальчик в синем вышел вперед, за ним вперед шагнул мальчик в алом. У обоих в руках были тяжелые золотые мечи. Молодой лейтенант не спускал глаз с актеров. На самом деле он знал, что мечи почти невесомы и, уж конечно, сделаны не из золота. Ударяясь друг о дружку, эти мечи могли издать лишь тупой, деревянный стук, и все же, выкрашенные сверкающей ваганской краской и окруженные неземным светом балагана, они казались наделенными необычайным волшебством. Крадучись, кошачьим шагом мальчики пошли по кругу. Но если они и были врагами, они были врагами бесстрастными и готовились к поединку, лишенному пыла и огня.
Золотистый свет светильника смешался с ранними сумерками, он покачивался в воздухе, словно дымы благовоний. Затем девочка, «Зеленая с золотом», начала петь. У ее голоса была необычайная чистота — словно остро наточенным резцом вели по краю прекрасного кристалла.
Мальчики с мечами сделали по одному выпаду, медленно повторили их. Молодой лейтенант знал о том, что сейчас начнется волшебство. Деревянные мечи, соприкасаясь, начнут звенеть как настоящие, и от их звона задрожит воздух. А потом, наверное, откроется занавес и из тумана появятся призрачные силуэты, а радужные краски на крыше начнут смещаться и кружиться и струиться, словно яркие ленты. А потом… потом, наверное, дуэлянты, украшенные этими самыми лентами, станут вприпрыжку скакать среди толпы и, легонько тыкая зрителей тупыми мечами, извлекать из их лезвий роскошные шелковые носовые платки, сверкающие монетки, разноцветных птиц — и тогда все собравшиеся поглазеть на представление станут радостно восклицать и хлопать в ладоши — и благородные господа, и простонародье.
Но нет.
Конечно же, ничего этого не произошло.
Подобным чудесам не суждено было произойти в нынешнее время. Молодой лейтенант глубоко задумался, впал в мечтательное состояние. Но пока он как зачарованный смотрел на сверкающие мечи, толпа зрителей почти окончательно рассосалась. Все новые и новые дамы и господа покидали представление, уходили даже разочарованные слуги. А те, что остались… кто откровенно хихикал, кто мяукал, кто шипел… Подагрический старичок поднял палку и, помахав ею, велел своему лакею увезти его прочь.
Молодой лейтенант прикусил губу. Печаль сдавила его сердце. Он попытался снова сосредоточиться на представлении. Нет. В нем не было ни капли волшебства и быть не могло. По сцене передвигались двое угловатых мальчишек в дурацких костюмах и притворялись, будто дерутся на мечах, а девчонка-толстушка визгливым голосом что-то выкрикивала.
И вдруг мальчишка в алом костюме бешено запрыгал по сцене. Забыв о стилизованных, постановочных выпадах, он вдруг вообразил себя яростным воином и принялся размахивать деревянным мечом перед самым лицом мальчика в синем. То ли он за что-то разозлился на своего «соперника», то ли его возмутила холодность зрителей — трудно сказать. Как бы то ни было, такое поведение для вагана вообще было странным.
Мальчик в синем тоже разозлился. Ведь всем и каждому было известно, что победить должен синий, а не красный. Поначалу он пытался отбиваться, потом отбежал подальше, но мальчик в алом отставать не желал, и тогда его противник в ярости взмахнул мечом.
Послышались насмешливые выкрики и вялые хлопки.
С мисс Джильды Квисто этого хватило.
— Гека, пойдем-ка…
— Нет, Джильда, ну еще…
— Гека, честное слово! Не хочешь же ты сказать, что тебе нравится это вульгарное…
— Дамы, вы уже уходите? — прервал их перепалку мужской голос.
Молодой лейтенант обернулся и увидел, как офицер, его соратник, отвесил девушкам низкий поклон и учтиво приподнял треуголку. Подумать только — как это его другу удалось освоить все эти ужимки!
Мисс Джильда Квисто хихикнула и проворно отпустила платье сестры. Она не слишком ловко напустила на себя важный вид, улыбнулась и позволила капитану коснуться губами ее перчатки — всего на миг. Затем она развернулась, взмахнула зонтиком и унеслась прочь, увлекая за собой сестру, которой уходить явно не хотелось.
Однако и этого краткого мига было достаточно. Глаза капитана сверкнули. Теперь он понял все: он мог не сомневаться насчет мисс Джильды. Завтра утром в тенистой аллее парка он будет ждать ее — ждать с нетерпением.
О, только бы не было дождя!
— Такие красотки — и их еще не выводили в свет. Что скажешь, дружище?
Молодой лейтенант с обожанием смотрел на друга. Роскошные усы капитана поблескивали в золотистом свете, лившемся от балагана. Капитана совершенно не интересовало ваганское представление. Он затянулся сигареткой и проводил спешно удалявшихся девушек чувственным, недвусмысленным взглядом. На пальце руки, в которой он держал сигарету, сверкнул аметистовый перстень.
— И какие горячие… — мечтательно проговорил он. — Особенно старшая. Лексионская кровь — по глазкам видно. Как там в стишках говорится:

Северяне-мужчины, говорят, холодны, 
А южанок сердца пылом страсти полны…

Что-то в этом духе. Быть может, дружище, как только я преуспею с мисс Джильдой, я тебя пристрою к ее сестричке?
С губ молодого лейтенанта сорвался нечленораздельный протест. Капитан расхохотался, взял своего дружка и подчиненного под руку и увел в сторону от ваганского балагана. Когда он заговорил с другом снова, голос его зазвучал мягко, заботливо. Быть может, в этом и была насмешка — кто знает? Капитан был само обаяние. Бормоча ласковые речи своему приятелю, он успевал отвечать на улыбки и взгляды случайных прохожих в аллеях. Дамы, ловя на себе взгляды капитана, запрокидывали головки и принимались обмахиваться веерами.
— Ты слишком строго судишь обо мне, дружище, — говорил капитан. — Дело в том, что под пышными юбками мисс Джильды простирается неизведанная страна. Вскоре твой дружок станет первым исследователем этой страны. Но как только неприступная Джильда покорится мне, разве мне не стоит сподвигнуть моего ближайшего приятеля на более легкие завоевания?
— О нет, я ни о чем таком…
Как и мисс Джильда несколько мгновений назад, лейтенант густо покраснел.
— Друг мой, я все понимаю! — воскликнул капитан, но лейтенант не догадался о том, что же именно так прекрасно понимает его приятель. — Но только теперь ты слишком строго судишь самого себя! Для таких завоеваний ты оснащен не хуже меня… хотя нет — пожалуй, все-таки немного хуже. И все же очень многие маленькие проказницы стонали бы от страсти, лежа под тобой. Ты только подумай о том, каких блестящих возможностей ты лишаешь себя!
Об этих самых блестящих возможностях лейтенант как раз думал довольно часто. Но почему-то от этих мыслей было мало толку. Как-то раз, разомлев от количества выпитого эля, он признался другу в том, что уважает дам, слишком сильно уважает, и потому позволяет себе баловаться — он так и сказал: «баловаться» — только с девицами из простонародья. В ответ на эту тираду его дружок презрительно рассмеялся и обозвал его дурачком. Заявление лейтенанта было далеко от истины.
То есть очень и очень далеко. И капитан об этом превосходно знал.
— Темнеет, — сказал он теперь. — Самое время подзаправиться вечерним нектаром, что скажешь?
Лейтенант просиял. Но как только молодые люди направились к воротам парка Элдрика, капитан снова вернулся к своей излюбленной теме, и голос его стал сладким, просто-таки медоточивым.
— Дружище, для удовлетворения наших плотских желаний нет предела. Ведь всего за несколько грязных монет простой солдафон может оказаться в объятиях страстной шлюхи вместо того, чтобы драить сортир. Да-да, шлюх хватит на всех! А ты, дружище, уклоняешься от исполнения своих прямых мужских обязанностей!
— Знаю, Полти, знаю! — уныло протянул лейтенант. Капитан предостерегающе сжал руку друга, прижал указательный палец к губам.
— Боб, ну ты что, в самом деле? Сколько раз тебе повторять? Запомни наконец: я — Фоксбейн, капитан Фойс Фоксбейн. А ты — лейтенант Бейдж Берри.
Бедняга Боб только еще сильнее ссутулился и помрачнел.

ГЛАВА 4
«СТРЕЛА»

— Н-но!
Стефель хлестнул лошадей бичом, и карета медленно тронулась по Большому Кругу. Каждый вечер во время курортного сезона в Варби, после того как угасал закат, высокосветская публика выезжала на катание по богатым улицам — мимо Королевской Ассамблеи и парка Элдрика, затем — через городские ворота, а оттуда — по поросшему деревьями берегу Риэля. Катание по Большому Кругу, заполнявшее промежуток между днем и вечером, приносило свои, совершенно особенные радости. В это время по воздуху от одной кареты к другой перелетали томные взгляды, наполненные многозначительностью и пониманием.
Для Умбекки катание означало ежедневное «проветривание» Каты, и она в значительной мере предпочитала такое времяпрепровождение опасной пешей прогулке по улицам мимо скверов, служивших местами любовных свиданий. Девушка, которую еще не выводили в свет, могла безо всякой опасности для себя выезжать на вечернюю прогулку с тетушкой, если, как на том настаивала тетушка, окошки в дверцах кареты были затянуты плотным газом — таким же плотным, как шторы в комнате Каты. Умбекка не догадывалась (а могла бы и догадаться) о том, что карета, окошки которой были таким образом замаскированы, привлекала куда как больше интереса и разжигала любопытство некоторых субъектов. Тем большее любопытство вызывала карета изящная и вдобавок — с гербом имперского губернатора.
Ката со скукой смотрела в занавешенное окошко. Катающихся на Большом Круге сегодня было немного. Дождь сменился моросью и туманом, но повсюду в Варби чувствовалось приближение смены сезона. С высоких подстриженных деревьев опадали листья, стало раньше темнеть, мальчишки-фонарщики зажигали фонари вдоль дуги эспланады Элдрика. Умбекка проговорила:
— Ужасно торопливая девица, я всегда так думала. Просто ужасно.
— А? Это ты о Джели? — рассеянно отозвалась Ката — так, словно успела забыть о своей кузине, однако тут же добавила: — Никто и не сомневался в том, что милашка Джели выскочит замуж за первого попавшегося. Госпожа Квик что говорила: Джели — импульсивная особа. И верно: она действительно всегда беззастенчиво флиртовала со всеми без исключения гостями-мужчинами.
— Гостями-мужчинами? — всполошилась Умбекка. — Не могли же заведение госпожи Квик посещать мужчины?
Ката рассмеялась:
— Тетя, ну какая же вы глупенькая! У некоторых девушек были страстные поклонники, и их никак нельзя было удержать от штурма ворот!
— Детка, ну что это за речи!
Умбекка была шокирована. Она понимала, что Ката ее обманывает, и шокировало ее именно то, что ее юная подопечная говорит ей неправду, и притом — такую неправду. Это как-то не вязалось с добродетелью воспитанницы заведения госпожи Квик, а слово «добродетель» было самым главным в заведении, можно сказать — паролем.
Пансион был местом, где девушкам из высшего общества прививали знания и умения, необходимые представительницам прекрасного пола, — хорошие манеры, умение вышивать, вести вежливые беседы, но более всего — расположенность к нравственной чистоте, которая, по всеобщему убеждению, являлась главным достоянием приличной девушки. Мисс Квик гордилась тем, что ее воспитанницы быстро выходили замуж — и Джелика Венс это, похоже, доказала. На протяжении жизни уже почти двух поколений все высокопоставленные дамы Эджландии в свое время были воспитанницами пансиона госпожи Квик. Каждый год, когда в свет выводили новую партию девиц, о них можно было смело сказать, что они не так давно переступили порог заведения Квик.
Определить это можно было сразу.
Тот год, когда Ката поступила в пансион госпожи Квик, для ее тетки был годом тайного отчаяния. Умбекка никогда не была воспитанницей пансиона, но отлично знала об этом учебном заведении. В детстве она часто прогуливалась мимо большого чопорного дома, стоявшего по другую сторону от Оллонских пустошей, и с тоской глядела на высокие беленые стены. Какой завистью наполнялось ее сердце, когда она думала о том, что Ката получает то, чего она, Умбекка, была лишена!
Но все было к лучшему. Все было ради общего блага.
Когда капеллан Фиваль впервые заговорил о своем замысле, Умбекка была просто-напросто ошарашена. Затем мало-помалу она начала понимать, в чем смысл плана капеллана. Что толку держать девчонку в Ирионе? Губернатор вроде бы был не против того, чтобы женить на ней своего сынка, но в конце концов, мнение несчастного старика нельзя было принимать в расчет — он выжил из ума. Нет-нет, говорил капеллан, для маленькой мисс Катаэйн найдется применение получше. Ведь они надеялись на то, что бедному муженьку Умбекки пожалуют титул лорда? Увы, их надеждам не суждено было сбыться, они были разбиты вдребезги. Но разве теперь перед ними не открывался новый путь в борьбе за то, чтобы расстаться с прозябанием в провинции? Ведь мисс Ката была необычной девушкой — скажем так, экзотичной, верно? Многие благородные господа многое бы отдали за то, чтобы обладать такой девушкой. Если бы девушку удалось выдать замуж, и притом — удачно, какие блага из этого можно было бы извлечь?!
Безусловно, обо всем этом капеллан говорил не прямо, а намеками. И, пожалуй, теперь Умбекка почти верила в то, что замысел Фиваля целиком альтруистичен, что все задумано из исключительно человеколюбивых побуждений, ради блага драгоценной малютки Каты.
И все же в душе Умбекки ворочались темные страсти. И прежде всего мучили ее зависть и амбиции.
Ну а потом — сомнения. Сомнения и обида.
Дочь Сайласа Вольверона — в заведении госпожи Квик?
В небесах зловеще прогрохотал гром.
— О боги, какой кошмар! — вскричала толстуха, радуясь тому, что можно отвлечься от зыбкой темы разговора. — На Петлю Воспера нам сегодня не выбраться, милочка!
— Тетя, но это несправедливо! Уже несколько дней подряд вы не возите меня на Петлю!
— Будет тебе, детка! Разве я виновата в том, какая погода? Надвигается гроза, в этом можно не сомневаться! — Умбекка забарабанила изнутри по крыше кареты. — Стефель! У ворот поверни обратно, слышишь?
Ката надулась. Петлей Воспера называлась часть Большого Крута, лежавшая за городскими воротами, — ответвление от мощеной дороги, спуск к реке. В погожие деньки было так приятно смотреть на поросшее тростником мелководье и пышные заливные луга, обрамленные плакучими ивами. В разгар сезона Терона здесь царило многообразие полевых цветов, и даже в плотно укупоренную карету проникал их аромат и заглушал противные запахи полированного дерева и кожи.
А сегодня — разве не прекрасна была бы река сегодня, под грозовым небом! Ката представила себе порывы ветра, живо вообразила, как их у реки внезапно настигает гроза. Тогда она выскочила бы из кареты и стала бы танцевать под дождем.
О, как бы она танцевала!
Порой Катой овладевали самые странные желания. Она понимала, что если бы об этих желаниях узнала ее тетка, она была бы потрясена, да и все девушки из пансиона госпожи Квик. И сама госпожа Квик тоже. И все приличные, благовоспитанные дамы. И благородные господа. Особенно те из них, что пожелали бы на ней жениться…
Что с ней было не так?
Но ей так безудержно хотелось хоть каких-то волнений!
— Тетя… — проговорила Ката, но не договорила и принялась напевать мелодию — варбийский вальс.
Умбекка вздохнула. Она-то знала, что грядет. Бал в честь смены сезона! Но толстуха ни за что не позволит девушке своевольничать. Ни за что на свете. Умбекка твердо решила не сдаваться, не допускать проявлений слабохарактерности. Ее подопечной будет позволено посмотреть ваганское представление и фейерверк, но, как подобает девушке ее возраста, она отправится домой, как только пробьет четырнадцать.
Не будет ей ни платья к балу, ни квадраданса, ни лексионских деликатесов, ни голлухской пляски.
И ни одного тура варбийского вальса!
И вообще: ради чего они приехали сюда, в мир высшего общества? Ради удовольствий? Мужчины могли флиртовать с глупыми девчонками, но что в итоге? Что происходило, когда их юная красота увядала? В лучшем случае им суждено было выскочить замуж за сына торговца! От одной этой мысли Умбекку трясло. Они должны были следовать правилам, до последней буквы! Только девушка, наделенная непререкаемой добродетелью, могла рассчитывать на то, чтобы стать женой графа, маркиза, герцога… принца!
— Пелли останется, — робко намекнула Ката.
— Что-что, милочка?
— Пелли останется — ну, на бал.
Это был самый убийственный аргумент Каты. В этом сезоне мисс Пелли Пеллигрю, сама о том не помышляя, превратилась для Каты в образец для подражания. «Какая славная девочка», — бывало, бормотала Умбекка, оставляя Кату в обществе Пелли. Ката с этим не соглашалась, но, в конце концов, стала даже радоваться компании Пелли, которая, как и Ката, пребывала на положении Непосвященной. Вдобавок опекунша у Пелли была похуже, чем у Каты, — то есть намного хуже! Кроме того, Пелли была начисто лишена очарования. Она была некрасивая, скучная и глупая и, по мнению Каты, во всем уступала ей самой.
В пансионе Пелли была одной из тех девочек, которых Джели окрестила «барышнями с приданым». Судьба малышки Пелли — обладательницы тусклых волос и кожи с жирным блеском, зависела исключительно от ее немалого приданого. Так говорила Джели, и Ката, смеясь, с ней соглашалась. Вскоре весь пансион хихикал над пущенными Джели и Катой по кругу шуточками насчет приданого Пелли — о том, как это приданое красиво, добродетельно и женственно. «Долго ли, — заливались хохотом девочки, прижимая к губам ладони, — приданое Пелли останется неприкосновенным?» О, это была замечательная игра, а однажды она стала особенно замечательной — в тот вечер, когда девочки принялись водить вокруг Пелли хоровод в дортуаре и распевать: «Барышня с приданым! Барышня с приданым!» Тогда они довели Пелли до слез.
— Мисс Пеллигрю? — недоверчиво спросила Умбекка. — Останется на бал? О нет, детка, ты наверняка ошибаешься. Дуэнья мисс Пеллигрю со мной солидарна. Она бы ни за что не позволила…
Она не договорила. Снова послышался грохот — но только на этот раз это был не раскат грома, а грохот копыт и стук колес. Люди из высшего общества никогда не ездили с такой скоростью!
Глаза Умбекки помрачнели. Глаза Каты полыхнули огнем.
«Стрела»!
Она хорошо помнила этот звук. По вечерам в пансионе Ката и Джели порой торчали у окна, глядя на белесую дорогу, что пролегала через болота. Себя они любопытными девицами не считали — наоборот, они всем и каждому твердили о том, что их ничем невозможно удивить, и все же появление любого красивого экипажа становилось для них событием. Карета с королевским гербом пробуждала в их воображении видения дворцов и прекрасных принцев, коляска или ландо какого-нибудь важного господина заставляла представить балы или банкеты, волнующую подготовку к свадьбе. Даже громоздкая почтовая карета могла помочь девочкам мечтать о мире за стенами пансиона. Но самой волнующей, конечно же, была «стрела» — легкий открытый экипаж, изготовленный, как говорили, по типу гоночных колесниц страны Унан-Лиа. На таких разъезжали только молодые и отъявленные смельчаки.
Ката отдернула шторку.
— Деточка!
Умбекку возмутило поведение Каты, однако девушка столь резко отпрянула от окошка, что толстуха поняла, что нечто шокировало ее подопечную. Ката изумленно разжала губы и побледнела.
— Что такое, детка?
— Тетя, там Пелли!
— Мисс Пелли Пеллигрю? О чем она говорит?
— Эгей! — прозвучал звонкий мужской голос. Всхрапнули лошади, и «стрела» промчалась мимо. Умбекка была потрясена. Экипажем правил господин Бергроув, молодой человек, аморальнее которого еще поискать, а на сиденье рядом с ним, у всех на виду, полыхая румянцем и хохоча, сидела… мисс Пелли Пеллигрю!
— Милейшая мисс Вильдроп, приветствую вас! Бергроув приподнял шляпу, и с нее на чепец Умбекки упали дождевые капли.
Умбекка вскрикнула. Из всех мужчин, наехавших в этом сезоне в Варби, более всех она опасалась господина Жака Бергроува. Его уж никак нельзя было назвать благовоспитанным джентльменом. Все в нем говорило исключительно о страсти к совокуплению — от парчового шарфа, которым он повязывал шею, до слишком высоких каблуков начищенных до зеркального блеска туфель. Всей прислуге в доме было строго-настрого наказано отвечать господину Бергроуву, буде тот заявится, что мисс Вильдроп нет дома. «Пусть этот бесстыдник расточает свои комплименты где угодно», — так думала Умбекка, однако она и подумать не могла о том, что внимание Бергроува привлечет маленькая мисс Пеллигрю.
Она постоянно приводила эту девушку в пример Кате, потому что искренне верила, что этой девушке ничто не грозит. Ведь хороший пример — это так важно!
Брови Умбекки от возмущения затянулись на переносице в тугой узел.
Лошади Жака Бергроува били копытами и выпускали из ноздрей пар.
— Катти, это так весело! — кричала мисс Пеллигрю. Подумать только: она кричала на улице! — Жак катает меня по Большому Кругу! Мы едем так быстро, что быстрее не бывает! Хотим успеть вернуться до того, как опять пойдет дождь!
Пелли расхохоталась и раскрыла зонтик.
Ката чуть сознания не лишилась от злости и зависти.
— Катаэйн, закрой окно! — вскричала Умбекка и бросила возмущенный взгляд на Пелли. — Мисс Пеллигрю! Что вы себе такое позволяете? Где ваша дуэнья?
— Присоединяйтесь к нам, мисс Вильдроп! — крикнул господин Бергроув и указал на свободное место рядом с собой.
— Катаэйн, сиди на месте! — Умбекка в отчаянии забарабанила по потолку кареты. — Стефель! Погоняй!
Карета дернулась, Ката покачнулась и упала на сиденье. Жак и Пелли дружно рассмеялись. Бергроув щелкнул хлыстом, и быстрая коляска умчалась прочь, сразу же обогнав тихоходную карету.
Щеки Каты горели. Жаркие слезы застилали глаза.
— Бедняжка Катти! — донеслось издалека. — Она у нас такая при-мер-ная!

ГЛАВА 5
ПЯТЬ ПИСЕМ

Милейшая, любезнейшая госпожа!
Ваше последнее послание лежит передо мной на письменном столе, в то время как я пишу к вам. Лежало ли на этом столе хоть что-либо более драгоценное с тех пор, как там лежало ваше предыдущее послание? Быть может, этот стол еще мог бы припомнить те волнующие мгновения, когда вы осчастливили его касаниями ваших рук в те дни (о, какими они теперь кажутся далекими!), когда жестокое расстояние еще не разлучило нас. Однако неужели смею я позволить себе хоть малейшую вольность в обращении к даме, которая, словно эфемерный дух, парит надо всем житейским и суетным? О, пусть всякая небрежность в высказываниях вострепещет в божественной вибрации, кою производят пять букв: «Б-Е-К-К-А»!
Ваше послание увлекло меня в страстное путешествие. Разве смогла бы даже большая карусель Оллонских увеселительных садов (ах, если бы мы смогли быть вместе в столице!) так вскружить мне голову? Разве не слышал я вашего смеха, разве не видел тех слез, что были вами пролиты до того, как вы обмакнули перо в чернила и начали письмо? С каким умом, с какой тонкостью вы описываете варбийское общество! Да разве сравнится с вашим пером хотя бы и перо самого Коппергейта? Разве сумел бы он столь же изысканно описать обстановку парадного зала Ассамблеи? Кроме того (теперь пусть зазвучат торжественные аккорды), с какой справедливостью вы обличаете пороки и грехи, которые разъедают общество до самой его сердцевины! Как ярко полыхает ваш праведный огонь! Никогда прежде я не слыхал, чтобы кто-то более яростно и вполне заслуженно обрушивал упреки на институт дуэний. Любезная госпожа, принадлежи вы к сильному полу, ваши тирады зазвучали бы над страной подобно набатному колоколу, призывая королевство вернуться обратно, к тем путям, по коим всем следовало бы идти, потупив очи долу, вослед за благословенным нашим господом Агонисом! О, вы могли бы стать духовной просветительницей всей Эджландии. И разве кому-нибудь пришла в голову глупость предпочесть ваши речения тому, о чем пишется в «Гребце» господина Тонсона или в «Раздумьях» господина Эддингтона? Более того: не укрепился ли бы на посту своем наш архимаксимат, если бы опорой ему стала БЕККА в мужском обличье?
Будь благословен, о будь премного благословен господь Агонис! Благодарю его за то, что прекрасный тайный учитель души моей на самом деле принадлежит к слабому полу, ибо кому еще из наиболее вдохновенных творений на свете — я говорю, естественно, о добродетельных женщинах — было бы дано наполнить мое сердце этими слезами сострадания, которые текли из глаз моих, когда я читал о вашей тревоге за юную особу, находящуюся на вашем попечении, и которая, как вы говорите, для вас больше, чем дочь. Но, любезная госпожа, вам не стоит так переживать, ибо на все, что находится в вашем окружении, падают лучи вашей добродетели. О да, происхождение этой девушки достойно всяческого сострадания, однако разве теперь она не отмыта, не очищена? Разве теперь ее рост — рост кривого стебля — не исправлен надежной опорой? Вы повержены в трепет, вас пугает то, что на ее невинность некогда столь грубо посягнул порочный мальчишка Джемэни. Но вспомните — лишь только вспомните о том, что ныне эта бедная девушка пребывает в непосредственной близости от такого могущественного источника всевозможных добродетелей — милосердия, самопожертвования, набожности, щедрости и любви, всего того, что умещается в пяти буквах вашего имени — Б-Е-К-К-А!
О, прошу простить меня. Вынужден прерваться, ибо милейший супруг ваш снова зовет меня к себе, и я обязан откликнуться на его зов.
Затем я продолжу письмо.
С величайшим уважением, в любви к богу Агонису, остаюсь, любезнейшая госпожа, ваш ничтожный духовный слуга Э. Фиваль.
P. S.
Неужто это правда — то, что дивный городок так истерзан «варбийскими исчезновениями» — тот самый городок, где некогда я проводил такие беззаботные дни? Скажите, что это не так! Но (увы!) в нашу заброшенную провинцию газета доходит слишком поздно. Уповаю на то, что к тому времени, как вы получите это письмо, у вас все будет хорошо и все эти мрачные слухи окажутся досужей болтовней.

Драгоценнейшей духовный собеседник.
Ваши милые слова тронули мое сердце. Какое счастье, какая радость знать о том, что даже в наши суровые и безнравственные времена есть хоть кто-то, хотя бы один-единственный человек, которому может открыться простая, бесхитростная женщина, может поведать самые сокровенные мысли. О, если бы только мы вновь смогли быть вместе, если бы снова могли насладиться каждодневными беседами, которые так долго радовали нас!
Мой драгоценнейший друг, Катаэйн по-прежнему тревожит меня. То, что она — девушка необычная, это мне ясно, но ведь другие юные особы проводят в пансионе госпожи Квик до выхода в свет целый цикл. Разве за каких-то пять сезонов могли стереться в ее душе и разуме все следы прошлой жизни? Вы говорите о том, что она отмыта, очищена, но, Эй, я все чаще сталкиваюсь с ее непокорностью, все чаще вижу черты той, какой она некогда была. Служанка рассказывает мне о том, что Катаэйн снятся тревожные сны. Неужто она возвращается к своему прошлому? Молитесь, как и я буду молиться о том, чтобы мы ее не потеряли до того, как определим в какой-нибудь благородный дом!
Верно, она не хуже многих из ее сверстниц. В свое время, когда я была в возрасте этих девушек, ожидающих выхода в свет, мне пришлось многое пережить, столкнуться с большими испытаниями. Моей красоты никто не замечал, я была лишена внимания и любви! Но разве вера не научила меня отважно смиряться с судьбой и благодарить ее за маленькие скромные подарки? Какой же добродетели вправе мы ожидать от девушек, которые не способны даже вытерпеть такой малости, как так называемое варбийское ожидание перед совершеннолетием и выходом в свет?
Однако я устала и более не могу писать. И не спрашивайте меня об этих «варбийских исчезновениях»! Я боюсь за мою Катаэйн, это верно, но я никогда — как какая-нибудь рассеянная дуэнья — не позволю себе задремать ни на миг. Есть нечто, чего я не боюсь.
О, Эй, как бы я мечтала снова трепетать при звуке произносимых вами молитв, снова наполняться надеждой, слыша ваши проповеди! Напишите мне, мой драгоценнейший, о том, как дела в провинции, чтобы я могла представить нас с вами в моей комнате в Ирионе. О да, я мечтаю о возвышенной атмосфере Агондона, о его воздухе, которым столь долго не дышала, но знаю, что этот воздух покажется мне горше, когда рядом со мною не будет вас.
О, будь прокляты наши обязанности, разлучающие нас! Драгоценнейший, я всегда ваша,
У.
P. S.
Я прочла приложенное письмецо от нашего дорогого Полтисса. Он признается в том, что не силен в эпистолярном жанре, но какой же он простой и славный мальчик! Я очень опасаюсь за то, как ему будет в диких краях Зензана (наверное, он там), но надеюсь, он проявит себя на службе королю. Надеюсь также на то, что за эту службу он будет вознагражден более щедро, чем некоторые.
О нет, я не имею права говорить на эту болезненную тему.

В том же конверте, что и первое письмо:

Досточтимая моя сердечная матушка!
Прошу у вас прощения за то, что столько долгих лун не писал к вам. Однако не думайте, что не писал я потому, что позабыл о вас, чистейшей и добродетельнейшей из женщин. Несомненно, у меня множество пороков, и здесь, в этой дикости и глуши, о чем мне еще помышлять, как не о том, чтобы поскорее искоренить их? Должен признаться, условия тут таковы, что прежняя моя жизнь кажется мне прекрасным сном. Но разве вы и мой досточтимый отец не учили меня тому, что я обязан перенести эту боль ради того, чтобы наша славная империя смогла принести даже в самые захудалые края милосерднейшую любовь благословенного бога Агониса?
Вы, конечно, понимаете, что я не могу написать, где нахожусь. Скажу лишь, что я очень, очень далеко. Позволю себе упомянуть о том, что ходят упорные слухи (хотя, что такое слухи?) о скором начале новой зензанской кампании. Неужели и вправду мятежники, про которых говорят, что это «войско, вооруженное дрекольем», собираются в степях Деркольда? О, какое варварство! Но не волнуйтесь за меня, матушка, как стараюсь я не волноваться за дорогую моему сердцу сестрицу Катаэйн. Как я боюсь за то, как сложится ее жизнь в высшем свете! Правдивы ли слухи, доходящие до нас, о таинственных «варбийских исчезновениях»? Молюсь, молюсь о том, чтобы моя названая сестрица была в безопасности ото всего, что бы могло повредить этому нежному цветку!
Как я жалею о том, что нам пришлось разлучиться и разъехаться! Может ли еще случиться так, чтобы все наше милейшее семейство воссоединилось в Ирионе? Ваш бедный сын только о том и мечтает, мечтает и о том, чтобы в один прекрасный день прижаться к груди своей возлюбленной матушки, своей любезной сестрицы и (сердце мое разрывается от жалости к нему) дражайшего батюшки, в чей угасающий взор вы, драгоценнейшая матушка, привнесли столько радости.
Остаюсь ваш любящий
Полтисс.
(О поцелуйте, поцелуйте же за меня нашу дорогую Катаэйн!)

О жестокая моя госпожа!
… Ибо что, кроме боли, могут принести мне эти послания? О моя милая, но эта боль сладка, как все, что исходит от такой прекрасной дамы. Говоря «дамы», я вкладываю в это слово самый чистый, самый светлый, самый возвышенный смысл. Разве некая Бекка не равна самой гордой из баронесс, герцогинь, графинь в нашей стране? Разве она не утонченнее, чем напыщенная пустышка, Констанция Чем-Черинг? Разве я не клялся в том, что настанет день, когда то, что ведомо любящим вас, будет открыто всем до единого? Не говорите о том, как вы страдали, будучи лишенной любви и внимания!
О сердце мое, разорвись от тоски, если то правда!
Любезная госпожа, нам предстоят трудные времена, но время вашего возвышения близко, это я знаю наверняка!
Однако я искренне тронут вашими женскими опасениями. Наша подопечная всегда была опасна, с нею мы шли на риск, однако разве этот риск еще не может оказаться оправданным? То, какой она может стать, сулит нам невиданные, безмерные выгоды.
Прошу прощения, меня опять зовут в Стеклянную Комнату, вынужден прерваться.

(Продолжение)

Вы просите меня написать о том, что происходит в наших краях, но как, как я могу написать вам, вам, о прелестная госпожа, о том, что в долине Родек происходят кражи овец, и о том, что на лужайке в Ирионе вешают ваганов, или о том, как на днях пришлось разгонять драку в «Ленивом тигре»? Для дамы, слишком долго прожившей за стенами высшего света, я бы еще, пожалуй, мог бы облечь эти темы в пасторальную обертку, но я не в силах этого сделать для вас, женщины проницательнейшей и чувствительной. Но чем отзовутся в вашей душе рассказы о таких вещах, кроме отвращения и тоски?
И все же есть одна тема, к которой я просто-таки обязан привлечь ваше внимание. Любезная госпожа, я говорю в вашем супруге. Увы, его угасание не удается приостановить. Крайне редко теперь он встает с ложа, которое теперь занимает поляну — иначе не назовешь — в той самой комнате, откуда я только что возвратился. Армейские лекари бессильны. Они не знают других средств лечения, кроме пиявок, слабительных и хирургического ножа. Сейчас, в то самое время, как я к вам пишу, старик раздулся словно пузырь — огромный, наполненный гноем, готовый взорваться. Надеюсь на то, что кровопускание снова хоть ненадолго облегчит его страдания, надеюсь и уповаю на это, поскольку если его возвышению суждено случиться, то произойти оно может, лишь пока он жив. Писал ли я вам о том, что снова обратился с прошением к государственному секретарю? Молю бога о том, чтобы наши надежды снова не оказались обмануты!
Но, дражайшая госпожа, как же, по-видимому, я огорчаю вас. Как вы одиноки, будучи оторванной от вашего супруга! Вы, для которой столь мучительно разрываться между долгом жены и матери. О, это трагедия, достойная пера Коппергейта!
Драгоценнейшая, ныне и навсегда, ваш Эй.
(О моя бедная, бедная повелительница! Моя бедная, бедная госпожа!)

ГЛАВА 6
ВАГАНСКАЯ КАЛИТКА

Тук-тук, тук-тук! — уныло постукивал деревянный меч по прутьям ограды парка Элдрика. Меч принадлежал одному из мальчиков, игравших в неудавшейся постановке. Его держал мальчик в алом костюме. Рассеянно, еле слышно напевая, он шел по тротуару вдоль забора.
Мальчишка в синем костюме, шагавший чуть впереди, обернулся и крикнул:
— Думаю, нам стоит поторопиться.
У маленькой труппы не было разрешения остаться в городе на ночь, а это означало, что до наступления темноты они обязаны были выйти за ворота. А уже сгустились сумерки и загорелись фонари.
Мальчик в алом костюме вприпрыжку бросился вперед, размахивая деревянным мечом.
— Вперед, в прорыв! — воскликнул он. — Ведите, господин Раджал!
Его спутник не откликнулся на шутку. Он сердито прошипел:
— Заткнись, Нова!
Высокосветская публика, покидавшая парк, начала оборачиваться. Бродячих актеров могли увидеть из окон домов. А что говорилось в указаниях под номером «три»? Там говорилось: «Ваганы, дети Короса, должны миновать общественные места молча, потупив очи долу и памятуя о том, что самое их присутствие оскорбительно». Так и было пропечатано в разрешении на выступления в Варби, черным по белому. И почему только Нова повел себя вот так, по-идиотски? Хватило уже и того, что он испортил представление. Разве он не знал, что оно должно всякий раз идти одинаково?
Настанет день — доведет он всех до беды.
Их было четверо, и они направлялись в ваганский лагерь, или пятеро, если считать птицу-зазывалу. Мила предпочитала птицу считать. Мила была младшей сестренкой Раджала, той самой маленькой девочкой, которая исполняла роль «Зеленой с золотом». Ноги у нее, как и вся фигурка, были короткие и толстые, но она изо всех сил старалась не отставать от мальчиков. На плече у нее восседала птица по кличке Эо.
На самом деле маленькую труппу более всех тормозил актер в лиловом костюме. Этот толстяк привлекал к себе никак не меньше внимания, чем выскочка Нова. Забывшись, он мог вдруг остановиться и уставиться на траву между булыжниками мостовой, на выкрашенную зеленой краской ограду парка, на толстую ветку вяза над головой. С рассеянно-мечтательным видом он пристально наблюдал за тем, как отрывается от ветки и медленно падает лист.
— Дзади, пойдем, — время от времени окликала его Мила, возвращалась и тянула дурачка за руку.
— Бедняга Радж! — негромко проговорил Нова. — Ты только и твердишь без конца: «Нова, нельзя! Нова, нельзя!» Хоть когда-нибудь скажешь ты: «Нова, можно!»?
— Навряд ли, — буркнул Раджал и решительно ускорил шаг. — Давайте быстрее, — распорядился он. — Скоро дождь пойдет.
Нова крутанулся на пятках, подбросил меч в воздух… и не поймал.
— Нова!

— Документы! — проворчал привратник у калитки для ваганов и начал нетерпеливо прищелкивать пальцами.
Раджал, отведя взгляд, неловко развязывал шнурок, которым была затянута горловина кожаного кошеля. Он нервничал. Как правило, к этому времени документ у него всегда был наготове, а сегодня вот Нова, будь он неладен, отвлек его.
Неподалеку стояли двое стражников — вернее говоря, слонялись. По правилам, они должны были стоять по стойке «смирно» по обе стороны от калитки, держа мушкеты на изготовку. Эти же прохаживались туда-сюда и дымили сигаретками. Один из них был небрит, подбородок его украшала щетина, напоминавшая харионское ржаное поле. У второго мундир был залит элем.
В конце концов, они всего-навсего стерегли калитку для ваганов.
— Поскорее, говнюк, — процедил сквозь зубы небритый и ткнул Раджала острием штыка.
Раджал густо покраснел. Мила что-то мурлыкала, и ему мучительно хотелось велеть ей заткнуться. Пальцы его соскользнули, и по мостовой у его ног рассыпались медяки. Нова и Мила бросились ему на выручку и принялись собирать монетки с грязной мостовой.
Стражники загоготали. Дети собирали деньги. Уснувшая птица открыла сонные глазки и пискнула.
Сгорая от стыда, Раджал подал монетку привратнику.
— Гм-м-м… — протянул привратник. 
На его ладонь легла вторая монетка. 
Третья.
Наконец старик привратник неохотно пошевелился и выдвинул ящик конторки, стоявшей в будке. Там лежало разрешение, выписанное для бродячих актеров на вход в город. Он глянул на разрешение, отсчитал на счетах четыре костяшки и уронил бумагу — вернее, сделал вид, что уронил.
Стражники снова загоготали, глядя на то, как Раджал бросился за помятой бумажкой и подхватил ее, как только она коснулась осклизлых от дождя булыжников.
— Славно заработали, ваганское отродье? — осклабился тот стражник, у которого мундир был залит элем, в то мгновение, когда маленькая труппа уже готова была пройти через калитку.
Раджал опустил глаза. «Эта свинья испытывает меня, вот и все», — подумал он. В пределах Варби, внутри городских стен ваганам было запрещено разговаривать с эджландцами. Раджал знал, что, если он ответит, его оттаскают за волосы, выкрутят уши и наподдадут по заднице.
Не так — так по-другому поколотят.
— Я тебя спросил: «Славно заработали?» Мы видели, сколько у тебя денег. Надо бы поделиться.
Раджал еле сдержался. Он ведь уже дал привратнику денег. Неужели мало? Да и заработали они всего ничего, жалкую горстку бронзовых и медных монеток. Хорошо, если среди них было несколько крон, а уж об эпикронах и говорить не приходилось. За кого их принимал этот гад? За «Серебряных масок»? Они были бродячими актерами, их грабили по дороге, на их лагеря то и дело совершались набеги, закон их не защищал, и все до единого их безжалостно обирали. Где бы ни появились ваганские актеры, к ним сразу тянулись противные белые пальцы эджландцев, требовавших взяток, взяток… Но эджландцы, как знал Раджал, считали, что все ваганы сказочно богаты. Они думали, что у ваганов в рубахах зашиты монеты, что их потайные карманы набиты золотом и серебром — сверкающими эпикронами, соверенами, тиралями и узорчатыми Теронами… Раджал, услышь он такое от кого-нибудь, расхохотался бы. Единственный терон, который он видел в своей жизни, был сделан из глины и, когда он его попробовал на зуб, рассыпался в порошок…
Мальчик снова сунул руку в тощий кошель, но тут его поддел локтем Нова.
— Мы уже заплатили, — прошипел он.
— Что за дела, ваган? — с ухмылкой обратился к мальчику в алом костюме небритый. — Не хочет твой дружок раскошеливаться, а?
Раджал безмолвно помолился: «О Корос на скале, услышь дитя свое. Пусть Нова замолчит, молю тебя».
Нова не замолчал. Он, дерзко сверкнув глазами, ответил стражнику:
— Я сказал, что мы заплатили. 
Стражник в испачканном мундире фыркнул:
— Да вы еще и не начали платить, отродье ваганское! 
Он шагнул вперед и поднял к плечу мушкет, но в следующее мгновение захрипел и выронил оружие.
— Уберите его, уберите же его! — клокотал стражник.
Дело было в Дзади. Именно он решил вмешаться и, подскочив к стражнику со спины, обхватил его рукой за горло. Небритый изо всех сил стукнул дурачка прикладом мушкета. Никто не осмелился вмешаться.
Дзади упал.
Небритый ударил его ногой в висок.
— Ой, не надо, не надо! — закричала Мила. — Он просто дурачок, разве вы не видите? Не трогайте его!
— Заткнись! — рявкнул небритый. 
Правда, трудно было понять, кому он адресует это слово — Миле или своему стонущему собрату стражнику. Он обвел ваганов мстительным взглядом.
Мила, стоя на коленях, уговаривала Дзади, пыталась помочь толстяку подняться. Над их головами, встревоженно чирикая, порхала птица-зазывала.
Неожиданно небритый осклабился. Они могли бы арестовать ваганов на месте и отправить в каталажку.
Но они не стали этого делать.
Небритый протянул руку. Раджал торопливо отвязал подвязанный шнурками под рубахой кошель и неуклюже бросил его стражнику.
Ваганы поспешно протискивались в калитку, а вслед им несся издевательский хохот. Только старик привратник, сидевший в будке, не хохотал. Он сидел мрачный и ковырял пальцем, похожим не клешню, в носу.
Наверняка он был готов потребовать свою долю барыша.

— Проклятие, проклятие! — Раджал в сердцах стукнул по камням городской стены. — Все, что мы заработали! Все псу под хвост! — Он обернулся к своему спутнику, своему собрату по драке на мечах. — Теперь ты доволен, эджландец? Довозмущался?
— Радж, прости. Я понимаю, что был неправ. Просто эта свинья… он так смотрел на тебя, и я не выдержал. Я сделал это ради тебя…
— Ради меня! — фыркнул Раджал и ткнул Нову кулаком в грудь. Мальчик в красном покачнулся. — Слушай, эджландец, когда тебе в следующий раз захочется что-то сделать ради нас, лучше не делай ничего. Не делай, понял? Ты нам не нужен, мы без тебя обойдемся, и еще как…
Снова пошел дождь. Мила по-прежнему тревожилась за Дзади. После побоев толстяк шатался, ноги его подкашивались.
— Братец Радж, ну помоги же ему! 
Но брат не слушал ее.
Раджал угрюмо шагал по раскисшей тропе, ведущей к лагерю. Весь мир за городской стеной представлял собой грязь и слякоть, смешение черного, зеленого, серого, коричневого, лилового и синего. Над холмами нависло зловещее грозовое небо. В низине недобро клокотала набухшая от дождя река Риэль. Бродячие актеры шли через рощу, которая отгораживала ваганский лагерь от городских стен Варби.
— Обойдетесь без меня? — Услышав эти слова, Раджал резко обернулся. Нова, не отстававший от него, схватил его за руку. — Ага. Точно так же, как тогда, когда вы напоролись на засаду возле Ярля. Или как тогда, когда на лагерь напали возле озера Лигар. Ты чего хочешь, Раджал? Хочешь, чтобы тебя всю жизнь колотили? Хочешь лизать этим гадам задницы, да еще и спасибо говорить за то, что позволили, да?
— Это не мне чуть физиономию не расквасили в…
— Это не я ползал по земле… 
Мила закричала:
— Братец Радж, с Дзади что-то не так!
Но Раджал не спускал глаз с мальчика в алом костюме. Он язвительно рассмеялся:
— Да, я ползал по земле. Отвратительно, правда? Отвратительно и то, что мне неохота отдавать этим свиньям наш заработок, что я готов отдать только его часть, потому что от этого никуда не деться. Жуть, как отвратительно — не провести ночь в каталажке, где с утра тебя хорошенько выпорют. Еще как отвратительно — не лишиться разрешения, не быть высланным обратно на север в каторжный лагерь. Как все это отвратительно! Но как я мог забыть?! Тебе ведь никогда не случалось томиться в каторжном лагере, верно, эджландец?
— О Радж, Радж, — пробормотал мальчик в красном костюме, скрипнул зубами и запрокинул голову. Все время, пока Раджал распекал его, он медленно ходил по кругу и время от времени бил кулаком в ладонь другой руки. Он весь вымок. Скоро с волос его потечет черная краска.
Раджал не унимался:
— Вот уж не знаю, чего ты там натворил и от кого убегаешь. Но ты уж больно далеко зашел, а, эджландец? До Тарнских равнин всего-то тысяча йелей, так почему бы тебе не отмыться от бузинного сока и не отправиться к своим сородичам? Им еще как понравится твоя белая кожа, твои светлые патлы. И почему бы тебе в солдаты не податься, а? В синемундирники, а? Житуха у них легкая. Торчи себе весь день возле вонючей калитки да бормочи: «Раскошеливайся, раскошеливайся!»
Нова вдруг обернулся к товарищу и стукнул кулаком по лицу. В следующий миг мальчики сцепились, упали на землю и начали драться. Они били, щипали и пинали друг друга. А потом Нова откатился, вскочил и, не разбирая дороги, побежал под дождем куда глаза глядят. Он пробежал под густыми кронами вязов и скрылся из глаз.

Раджал без сил повернулся на спину. Из носа текла кровь, болела избитая грудь.
«Ох, Нова, Нова!»
На лицо мальчика падали крупные капли дождя.
Мила принялась трясти его за плечи:
— Братец Радж, ну посмотри же на Дзади! Он не может идти! Братец Радж! О братец Радж, помоги ему!

ГЛАВА 7
ИЗЛЕЧЕНИЕ

— Дзади… Милый Дзади…
Морщинистые сухие руки гладили залитые кровью волосы. Тяжело, с присвистом дыша, толстяк лежал на длинной лежанке у стенки видавшего виды фургона. Рана на его лбу была довольно глубокой.
— Он ведь не умирает, правда, Великая Мать?
— Нет, девочка, нет! — Великая Мать посмотрела на печку посреди фургона, на огне грелся маленький медный котелок. — Братца Дзади ударили по голове, вот и все. От такого удара кто хочешь лишился бы рассудка. А мой бедный двоюродный братец и так уже лишен разума, правда ведь? Ну вот…
Старуха с улыбкой сняла с огня котелок, поднесла к носу и глубоко вдохнула. Собственно, могла бы и не вдыхать — крепчайший аромат уже успел распространиться по фургону — смесь запахов трав и специй, снадобий и настоек, которые Великая Мать, сохранявшая спокойствие и присутствие духа даже в самых трагических обстоятельствах, быстро собрала из многочисленных таинственных бутылочек, мешочков, коробочек и флакончиков. Смесь была горячей, очень горячей, но Великая Мать, не поморщившись, зачерпнула ее ладонью и нанесла на рану на лбу Дзади.
Птица, восседавшая на плече Милы, выжидательно моргала — похоже, она нисколько не сомневалась в целительском даре Великой Матери. Не сомневалась и сама Мила. Глаза ее были широко раскрыты, взгляд полон любви и восторга. «А вдруг когда-нибудь, — думала девочка, — и я обрету дар, как у Великой Матери? Стану ли я Великой Матерью?» Этого вопроса девочка ни за что не задала бы вслух, но как она надеялась на то, что это будет так!
Ей и в голову не приходило, что, наверное, к тому времени, когда такое сможет произойти, Великой Матери Ксал уже не будет рядом с нею. Мила была ребенком, которому открывались многие взрослые тайны, но эта тайна была слишком велика. Как бы она смогла жить без Великой Матери? Как бы смогли жить без нее все остальные? Мила знала о том, что для ваганов старуха Ксал была кем-то очень особенным, она несла в себе ключ к судьбе всего народа.
Поначалу, когда бродячие ваганы с величайшим почтением и даже страхом отзывались о старухе Ксал и говорили о ней как о «той, что нанесла удар», Мила не понимала, о чем речь. «День Ириона», которому суждено было запечатлеться в ваганских мифах, в памяти девочки остался как в тумане. Если она и помнила об этом, то лишь как об истории, которую ей кто-то рассказал. Неужели и вправду эта худощавая старушка, такая тихая и добрая, могла начать великую битву? Как бы то ни было, рассказывали эту историю именно так, и те ваганы, которые никогда и близко к Тарну не подходили, об «Ирионском Дне» говорили шепотом и почтительно склоняли головы перед Великой Матерью. Как же Миле хотелось стать такой же! Но старуха только ворчала на нее и просила не думать о глупостях.
Птица взъерошила перышки. Дзади застонал. В любое мгновение он мог открыть глаза.
Раджал сидел в углу. Вид у него был унылый и испуганный. Закутавшись в яркое лоскутное одеяло, он стал почти неотличим от прочего тряпья и утвари, которыми был набит фургон. Тут ступить было негде из-за обилия всевозможных сковородок, половников, ложек и ножей, рулонов ярких тканей, лент и занавесок, ваз и бутылок, сундуков и мешочков, и все это стонало и звякало, скрипело и клацало.
Вечер выдался жуткий. Все ваганы сидели по фургонам. Сегодня нечего и думать о ярмарке. Никто из эджландцев не потащился бы в такую погоду за тем, чтобы им погадали, или за тем, чтобы приобрести странные снадобья и послушать предсказания судьбы, или поглазеть на ритуалы, которых никогда не увидишь в храме Агониса. Нет, сегодня не будет блеска монет, передаваемых из рук в руки, ни костров, ни плясок, ни кувшинов с джарвельским эликсиром, ходящих по кругу под тихий шелест ветра в листве.
Казалось, словно все они находятся на море, глубоко в корабельном трюме. Дождь безжалостно стучал по деревянной крыше фургона, доносился вой ветра, раскачивающего вязы и рокот волн разбушевавшейся реки, которая стремительно мчалась по равнине. Да, ночь выдалась ненастная, и Раджал гадал, куда же подался Нова. Злость на Нову смешалась с тревогой за него. Неужто он опять бродит под проливным дождем с зажженным фонарем в руке и хриплым голосом зовет на помощь?
Но Великая Мать сказала: «Нет, не тревожься о нем. Не бойся за своего брата».
«Моего брата!» — подумал Раджал возмущенно и тут же устыдился, потому что понял, что злится не только на Нову, но и на Великую Мать. В конце концов, сказанное ею могло быть правдой. Но как порой трудно поверить в правду!

Это случилось ясным утром на опушке Диколесья, далеко на севере Тарнских равнин. Там-то Раджал и увидел впервые мальчика, которого они потом стали называть Новой. С тех пор миновал не один сезон, но Раджал до сих пор помнил тот день. Тогда их было всего четверо — Раджал, Мила, Дзади и Ксал. Они бежали из Ириона и пробирались по стране тайком.
В ночь перед появлением Новы они обосновались в заброшенном крестьянском доме, одном из многих, разбросанных по равнине, словно раковины на берегу после отлива. Дома опустели после Осады Ириона. Переодевшись крестьянами, всюду гонимые, они направлялись к югу вдоль Белесой Дороги. Горстку ваганов, странствующих по Харионским землям, ожидали страшные опасности. Но делать было нечего. Они должны были добраться до Внутриземья, где ваганам хотя бы дозволялось получать разрешение и работать певцами, танцорами, актерами.
А в Тарне бродячих ваганов могли схватить и расстрелять на месте.
В то утро Раджал вместе с Милой ходили по лесу в поисках дичи, сладких листьев и ягод. Великая Мать велела им не задерживаться, но они ушли далеко в чащу леса. К тому времени, как они разыскали тропинку, ведущую к крестьянскому дому, солнце уже стояло высоко, и Дзади был готов в дорогу — он стоял возле запряженной повозки.
Вовсе не удивившись и не встревожившись из-за того, что дети опоздали, Великая Мать обернулась к ним. Раджал нес целую охапку сладких кореньев, а Мила насобирала в подол юбки листьев, ягод и орехов. Но все, что они насобирали, посыпалось на землю — дети опустили руки от неожиданности, когда из-за повозки вышел незнакомый юноша.
Он был худ и бледен. На нем, как и на ваганах, было крестьянское платье. Тогда, в первый день, он вел себя скованно, стеснительно, все время смотрел под ноги, прятал глаза, но Раджал успел разглядеть, что глаза у него ярко-синие. А волосы у юноши были светлые, почти белые.
— Этого юношу зовут Нова, — сказала Великая Мать. — Примите его в сердца ваши как брата, дети мои, ибо он брат вам.
Раджал вздрогнул от испуга.
— Великая Мать, ты не ослепла ли? Этот мальчик — не нашего племени. Он эджландец, почитатель сладкоречивого Агониса. Неужто ты забыла все, что стряслось в Ирионе? Забыла про виселицы на лужайке? Но если ты, о Великая Мать, забыла о своем сыне, то я не забыл о моем отце.
После этих слов Раджал был готов броситься на светловолосого мальчишку и сбить его с ног, но вместо этого неожиданно сам оступился и упал в дорожную пыль. Приподнявшись, он оглянулся и посмотрел на Великую Мать, сидевшую рядом с Дзади на повозке. Как легко она наказала его! Раджал скривился от острой боли в паху — именно там ставили метку, отличавшую ваганов от других народов. Он становился мужчиной. Он должен был говорить как мужчина.
А он пищал как цыпленок и вскоре умолк, не находя слов.
Бледный юноша-эджландец подал ему руку, но Раджал его руку оттолкнул и поднялся сам. Ему было стыдно, он был готов убежать куда глаза глядят. Но не мог. Он посмотрел на Милу. Девочка сидела на корточках и старательно собирала ягоды, и орехи, отгоняя настырную птицу.
Великая Мать добродушно проговорила:
— Раджал, дитя мое, как я могу забыть о твоем отце? Каждый день мое сердце обливается кровью при мысли о том, что нет больше на свете единственного моего отпрыска. Я так надеялась на то, что он продолжит и умножит наш род, когда я уйду из Царства Бытия. Но я знаю, Раджал, что мой сын живет в тебе, и знаю, что его жизнь в тебе будет явлена благородно.
Этот мальчик — враг наших врагов. Если бы он остался здесь, в Тарне, жизнь его была бы в такой же опасности, как моя и ваша. Постарайся смотреть на все глубже, Раджал. У тебя в отличие от твоей сестры нет сильного чувства предвидения, но разве ты не можешь понять, что цвет кожи человека — это еще не все?
Она притянула незнакомого мальчика к себе, закатала его рукав. Белизна кожи Новы ослепила Раджала.
— Его тело — это цвет бледного солнца. Он близок к совершеннолетию, но у него нет знака, который отличает мужчин нашего племени. Нет, это дитя — не дитя Короса, но в ту пору, когда мы доберемся до Хариона, настанет время, когда белизна его кожи будет нам на пользу. Рядом с ним мы все будем казаться не такими смуглыми. А потом настанет время, когда, наоборот, мы должны будем прятать его, когда придется окрасить его кожу и волосы темным соком бузины. О дети мои, много раз нам придется исполнять свой долг, но настанет время, когда нам будут отданы все долги. Время идет, но со временем смысл многого будет открыт нам.
Раджал закрыл глаза и сдержал слезы. Он еще тогда понимал, что Великая Мать права.

Дзади открыл глаза.
— Сестрица Ксал…
Он доверчиво смотрел на доброе и мудрое лицо старухи.
— Милый Дзади… Тс-с-с!
Ксал мягко, но властно удержала двоюродного брата, не дала ему подняться. Она поняла: ее снадобье подействовало. Губы ее тронула едва заметная улыбка. Она медленно обошла вокруг печки. Отложив в сторону кипу яркой одежды, раздвинув занавеску из бусин, она открыла дверцу в задней стенке фургона.
— Великая Мать, теперь будет целительная музыка? — взволнованным шепотом спросила Мила.
— Это часть исцеления. Нанесение бальзама — первый шаг, теперь начнется второй, но будет и третий. Но, наверное, ты уже знаешь все это, Мила, моя девочка? А позднее, когда твой дар предвидения окрепнет, ты будешь знать все это точно
Сердце Милы забилось сильнее. Она ведь и на самом деле знала это! Она протянула руку, пригладила перья своей птицы. Так же осторожно, старательно и нежно, как Великая Мать Ксал, Мила шевелила пальцами. А старуха приступила к следующему этапу исцеления Дзади. Сначала она развернула толстое одеяло, потом — несколько слоев шелка. Нежнейший звук наполнил пространство фургона, сверкнуло огнем полированное дерево.
— Братец Дзади, держи, — негромко проговорила Великая Мать и вложила инструмент в руки дурачка. Это была тройная гиттерна — один из редчайших шедевров, изготовляемых ваганскими мастерами. От округлого корпуса вверх тянулось три витых многострунных грифа, на которых были вырезаны странные знаки. Играли на гиттерне только по самым торжественным случаям, и играть на ней умел только Дзади.
Казалось, своими большими неуклюжими руками он способен в любое мгновение сломать инструмент. Но нет, руки дурачка были необыкновенно нежны, его пальцы извлекали из струн мелодию, полную необычайной тонкости, которой, казалось бы, был начисто лишен Дзади.
Поначалу медленно, а затем все быстрее и быстрее Дзади играл мелодию и аккорды, и пальцы его ловко сновали, порхая с одного грифа на другой.
Ксал закрыла глаза. Она знала о том, что должно было произойти. За целительной музыкой и стуком дождя она слышала шум потоков воды, струящихся между колесами фургона. Издалека донеслось ржание испуганной лошади. А еще через несколько мгновений послышится стук, встревоженный стук в дверь фургона.
Кто же это будет?
Ксал знала кто. Ее двоюродный брат Эмек — предупредить о том, что река поднялась высоко, слишком высоко. Нужно будет запрягать лошадей и отвозить фургоны подальше от реки.
Раджалу это покажется немыслимым: опять выбегать под дождь! В свете качающихся тусклых фонарей мир представится юноше злобным, предательским сном. Ему будет казаться, что и фургоны, и телеги, и лошади, и дети, и собаки, и шатер, и занавески из разноцветных бусин — все это в следующий миг будет смыто волнами разгулявшейся реки. Люди будут кричать и бегать туда и сюда. Эмек будет в отчаянии, но именно тогда, когда всем покажется, что все кончено, Дзади спокойно займет свое место рядом с остальными. Он будет крепко держаться на своих сильных ногах.
А потом со лба его будет смыт целительный бальзам и рана его исчезнет, и тогда девочка Мила поймет, что свершился третий этап исцеления.
Но всему этому только суждено было случиться.
Дзади играл, Мила пела. Поначалу песня ее была без слов, и мелодия казалась странноватой, неоформленной, но мало-помалу превратилась в печальную песню, которую Раджал от кого-то слышал в дороге.

Даму в шелках, кружевах и брильянтах
Юноша любит сильнее всего.
Как же он выживет, этот несчастный,
Если она не полюбит его?
О красота, ты не хлеб и не соль.
Счастья не даришь, а даришь лишь боль.

— А голосок у Милы все красивее, правда, мой юный воин?
Но Раджал почти не слушал. Ксал беспечно чиркнула спичкой о печку и закурила длинную резную трубку. Клубы синеватого дыма поплыли по фургону, а Ксал уселась рядом с внуком. Она грустно посмотрела на него и стала еле слышно шептать. Шепот ее был едва слышен за шумом дождя.
— Бедный мой мальчик, не осуждай брата своего в сердце своем. О, я знаю о том, что между вами была ссора. Между вами пролегла боль. Один из вас смотрит в глаза другого, но что он видит? Один видит дурака, который лезет на рожон, а другой — труса, который прячется в нору всякий раз, как только заслышит чьи-то шаги. И у обоих в сердце нежелание соглашаться, примиряться. Один говорит: «Я лезу на рожон? Нет, я храбр там, где он слаб». А другой говорит: «Я трус? Вот и нет! Зато я выживу, а его растопчут!»

Рыцарь дерется за кубок злаченый, 
Жаждет скорее его получить,
Что же, и чести своей он лишится, 
Если не сможет в бою победить? 
Слава, не хлеб ты, увы, и не соль, 
Счастья не даришь, а даришь лишь боль.

— Дитя, уцелеть вы сумеете только вместе, и со временем ты выучишь этот урок. Не думай, что юноша-эджландец слаб. Он так же силен, как ты, но сила его другого рода. Повернись к нему своим сердцем, ибо без него твоей судьбе ни за что не свершиться. Твоя история только начинается, а эта ночь минует. Обними эджландца, как подобает брату, и подумай о будущем.
Войско король собирает на битву, В бой с узурпатором войско ведет. Что же он скажет, когда проиграет, Войско утратит и в плен попадет? Власть и престол, вы не хлеб и не соль, Счастья не дарите, дарите боль…
За дверью клокотали потоки грязи. Дождь шел все сильнее и сильнее, а в фургоне звучала странная музыка. Она смешивалась с дымом и светом лампы.
— Но… Великая Мать, — робко проговорил Раджал, — куда же подевался Нова?
Ксал не успела ответить. В дверь фургона кто-то встревоженно забарабанил.

ГЛАВА 8
АРЛЕКИН ИЗ «СЕРЕБРЯНЫХ МАСОК»

После того как Джем убежал от Раджала, он долго бежал, не думая о том, куда бежит, по грязи и мокрой траве, вдоль изгиба Петли Воспера. Он бежал, и бежал, и бежал. Перед собой он видел только серо-коричневую мглу, а слышал только шум дождя.
Он не заметил мчащуюся прямо на него «стрелу» и о том, что что-то неладно, догадался только по испуганному, пронзительному ржанию лошади, вставшей на дыбы, вскрику девушки и щелканью хлыста.
Джем упал.
— Какой-нибудь вонючий ваган, готов об заклад побиться! — послышался надменный голос. Мужчина расхохотался. «Стрела» исчезла за поворотом дороги.
Джем лежал на спине в придорожной канаве, безучастный ко всему. Хлыст рассек щеку, из раны текла кровь, но Джем не чувствовал боли. Мысли лихорадочно метались, он думал о предстоящих испытаниях. Он понимал, что в душе у него поселился страх, жуткий страх — именно этот страх и вырвался на волю во время его глупой драки с Раджалом. До сих пор Джему казалось, что его судьба где-то далеко-далеко. Теперь она стала ближе, она почти настигла его. Через несколько дней ваганская труппа доберется до Агондона, и потом Джему придется расстаться с ними.
«Ты найдешь улицу под названием «улица Давалон», — так сказал арлекин. — Там разыщешь дом с золотыми завитками на окнах и дверях. Этот дом принадлежит господину, известному под именем лорд Эмпстер. Ты должен прийти к нему, Джем, и он примет тебя».
Пожалуй, теперь, когда Агондон так близок, Джем мог бы продолжить путь сам по себе, пешком. Шел бы, время от времени вымазывая лицо бузинным соком. Но он не мог. Странствовать в одиночестве было опасно, слишком опасно, а как ваганы могли покинуть Варби до окончания курортного сезона?
Джем понимал, что он трусливый глупец.
Дрожа с головы до ног, он сжал в руке кристалл, который носил в кожаном мешочке на груди. Порой, когда он задумывался о том, что ему предстоит отыскать еще столько кристаллов, сердце его сжималось от боли. Какой огромной и пугающей представлялась ему стоявшая перед ним задача! В детстве он мечтал о приключениях, и вот, наконец, его приключения начались. Они не прекращались все то время, пока он странствовал с ваганами.
Но теперь, когда приближалось намного более опасное приключение, Джему все чаще хотелось снова оказаться дома. Как он мечтал о Кате, о своей возлюбленной Кате, о той любви, которой они предавались в Диколесье! Но все это теперь казалось таким давним и далеким, таким безнадежно давним и далеким, и Джем понимал, что назад ему не вернуться никогда.
Ах, если бы только арлекин мог снова встретиться на пути Джема, если бы он придал ему сил для грядущего испытания!
По дороге, поскрипывая, приближалась карета.
— Эй, кучер, придержи лошадей, кому говорят! — послышался на фоне шума дождя властный голос, затем прозвенел маленький колокольчик. — Остановись!
Потом послышался другой голос, более высокий, недовольный:
— Да что там, что там такое? Мы и так уже отстали от труппы! Нельзя ли поторопиться? Кому-то охота было помереть, вот он и нашел свою смерть. Там кто-то умирает, старина, это я тебе точно говорю.
— Ты-то не умираешь, верно? На самом деле, неужели ты совсем не способен думать о других? Юное создание… по всей вероятности, мужского пола… валяется на обочине… в совершенно неподобающем виде.
— То есть под дождем, в грязи? Наверняка он мертв.
— Нет, но он может быть ранен.
— А я говорю: и смотреть не стану. Он в крови? (Звон колокольчика.) Кучер, погоняй!
Динь-дон!
— Нет, останови коней. — Открылась дверца, оттуда высунулась голова. — Да, он весь в грязи, но он одет, и одет он, между прочим, в костюм «Решимости в алом». Мы не можем бросить его. Юноша! Эй, юноша, валяющийся в грязи, послушай-ка!
Джем рывком приподнялся, сел и ахнул. Он никогда прежде не видел такого экипажа. Карета была выкрашена в темно-лиловый, почти черный цвет. На дверце красовался золоченый королевский герб. В карету были запряжены четыре прекрасных вороных коня в темно-лиловых с золотом попонах, на облучке восседал кучер в такой же ливрее. Но внимание Джема привлекло лицо человека, выглянувшего из кареты.
Вернее — серебряная маска.
— Ты ушибся, юноша? Идти можешь?
Джем с трудом поднялся на ноги, не сводя глаз с человека в маске.
— Ах, бедняжка! Что у тебя с лицом? Дай-ка, я оботру его носовым платком… Не бойся, юноша, мы такие же, как ты. Позволь, мы тебе поможем.
Дверца распахнулась настежь.
— Ты с ума сошел, старина? Этот мальчишка — обычный бродяга, разбойник! Ой, нас убьют, точно убьют!
Динь-дон! Динь-дон!
— Ты забываешь о том, что мы все бродяги и разбойники! К Джему протянулись руки и втянули его внутрь лилово-черной кареты. Колокольчик прозвенел вновь. Юноша осмотрелся. Карета и внутри была роскошна. Стенки и сиденья были обиты темно-лиловым плюшем, на сиденьях лежали удобные мягкие вышитые подушки и теплые стеганые одеяла, в одно из которых тут же завернули Джема.
Он часто заморгал и откинул назад мокрые волосы.
У потолка покачивалась небольшая лампа. В ее теплом мягком свете Джем, наконец, разглядел своих спасителей. Если на одном из них была металлическая маска, то у второго маска была совсем иного сорта. Теперь Джем понял, кому принадлежал писклявый недовольный голос. Лицо этого человека было покрыто густым слоем белил, а краешки измалеванных губ были скорбно опущены. Под гримом проступали глубокие морщины. Такой физиономией можно было пугать детишек. Это было лицо клоуна, который никогда не смеялся.
Джем вдруг встревожился. Он ведь не только испачкался в грязи. Он продрог, его ушибы и рана на лице саднили. Он ослаб. Он был уязвим. Зачем он согласился сесть в эту странную карету? О да, его заворожила серебряная маска. Вроде бы он видел такую когда-то раньше…
Но нет. Это было невозможно.
А грустный паяц сказал:
— Да, мы бродяги, но мы не какие-нибудь попрошайки! Этот мальчишка — обычный ваган с большой дороги, не более того! Ну, послушай меня, старина, вышвырни ты его, прошу тебя!
— Паяц, ну где твое сострадание? Этого мальчика-вагана наверняка ограбили воры… А какая страшная рана на лице… Ну где же, где же мой батистовый платок?..
— Его ограбили? Да он сам воришка, клянусь!
— Глупости. Сразу видно: он — невинная жертва.
— Старина, ты слишком романтичен. — Грустный паяц пристально уставился на Джема. — А ну-ка, мальчишка, расскажи нам, что с тобой приключилось?
Сердце Джема взволнованно забилось. В самые последние мгновения он вдруг заметил нечто совершенно особенное. Его странные спутники были укутаны в темные плащи. Он не видел, во что они одеты под плащами, не видел и их истинных лиц. Но, вероятно, обо всем можно было догадаться по темно-лиловому цвету кареты, по вышитым подушкам и ярким одеялам…
— Вы — ваганы! — воскликнул Джем.
Ответом ему было безмолвие. Человек в маске глянул на паяца, паяц — на него. Человек в маске заливисто рассмеялся. Джем закусил губу. Они были ваганами, они должны были быть ваганами… но как же ваганы могли разъезжать в такой роскошной карете?
И тут он вспомнил…
Раджал часто рассказывал о «Серебряных масках», о знаменитых «королевских ваганах». Эти люди были легендой. Разрешение на их представления было подписано рукой короля, и в течение несколько эпициклов эта труппа выступала для эджландского высшего света. Некоторые говорили о том, что поступить в «Серебряные маски» — это предел мечтаний для каждого вагана. В «Масках» самый простой жонглер или танцор пользовался благами, неизвестными простым эджландцам, не говоря уже о ваганах. Звезды этой труппы жили в роскоши, как аристократы. Поговаривали, что Бладжир Харест, великий Пьеро, — фаворит императрицы.
«Маски» были ваганским прекрасным сном, дивной мечтой. Джем знал, что Раджал с трепетом думал о том, как славно было бы когда-нибудь попасть в эту труппу.
«Маски» ехали в Варби на бал по случаю окончания сезона.
Далее последовал диалог.
Маска: — Ваганы! Как сказать…
Паяц: — Ты бы предпочел, чтобы он назвал нас «Детьми Короса»?
Маска: — Нет, нет. Он так очарователен в своей невинности.
Паяц: — Невинность! Сказал бы лучше — дремучее невежество!
Маска: — Будет тебе, паяц, ты ведь должен видеть…
Паяц: — Что видеть? Глаза мои слабнут…
Маска: — Этот юноша — тот самый, которого мы ищем. То есть последний из тех, кто может оказаться тем, кого мы ищем.
Паяц: — Да нет. Он самый обычный провинциал.
Маска: — Провинции иной раз преподносят потрясающие сюрпризы.
Паяц: — Да что ты говоришь? Тогда, быть может, тебе хотелось бы устраивать наши представления в глуши Лексиона или где-нибудь в глубинке Варля? Между прочим, старина, от географии много что зависит, а особенно качество публики, ее тонкость.
Маска: — Готов согласиться с тем, что тонкость — понятие наследственное.
Паяц: — Наследственное! О, если бы я был наследником…
Маска: — В Гева-Харионе? Вантаже? Ирионе?
Паяц: — Ну ладно, будет тебе. А вот в Ирионе, кстати, неплохо было бы… Древний титул.
Маска: — Но ведь это далекая провинция.
Паяц: — Провинция, по-твоему? Эрцгерцог Ирионский занимает такой высокий пост!
Маска: — Но титул его восходит к заброшенной провинции.
Паяц: — Ну и что? Я мечтаю о его посте, а не о его титуле.
Маска: — Одно — ничто без другого.
Паяц: — Правда?
Маска: — Паяц, ты тупица.
Джем, которого весьма озадачил диалог актеров, опустил взгляд. Он рассеянно потирал одной рукой другую — от костяшек до запястья. Неожиданно опомнившись, он сложил руки, спрятал в рукава. Сок, которым была окрашена его кожа, отличался крепостью, однако теперь стало ясно, что краска не выдержала дождя. Потерев руку, он стер с кожи бузинный сок. Теперь ему нечего было надеяться на то, чтобы и дальше разыгрывать роль вагана. Его спутники не спускали с него глаз.
Паяц: — Тупица, вот как? Для паяца это высшая похвала. Видишь, я на тебя не в обиде. А другой бы обиделся, обзови ты его дураком.
Маска: — Ты на кого намекаешь?
Паяц: — Да хоть бы вот на этого юнца.
Маска: — О нет! (Джему.) Эй, дурак, дурак! Видишь, он не откликается.
Паяц: — Ну, значит, он точно дурак.
Маска: — Жестокий паяц! Он так юн! Совсем дитя!
Паяц: — Нашел дитя! Ну да, согласен, он безоружен, а на дорогах теперь опаснее с каждым годом.
Маска: — Это верно. Но, старина, ты все же должен признать. Это тот самый юноша.
Паяц: — Тот, кого мы разыскиваем? Ну, то есть самый последний из тех, кого мы приняли за того, что нам нужен?
Маска: — Мне все ясно. Неужели ты не видишь?
Паяц: — Говорю же тебе, я стал подслеповат. К тому же он такой грязный.
Маска: — Мы сотрем с него грязь.

С этими словами человек в серебряной маске сунул руку под плащ. Видимо, решил-таки достать обещанный носовой платок. В конце концов, он действительно разыскал платок, но тут внимание
Джема привлекло нечто иное. Полы плаща распахнулись, и он успел рассмотреть, что за костюм на незнакомце в серебряной маске. Это был разноцветный костюм арлекина.
Неужели?!
Арлекин протянул руку с платком к рассеченной щеке Джема. Джем схватил его за запястье. «Обними меня, дитя мое, — эти слова он слышал однажды. — Минуют долгие сезоны, много воды утечет до тех пор, когда ты вновь увидишь меня».
Завороженный, Джем еле слышно пробормотал:

По судьбе мы пойдем, как по краю кольца. 
У кольца нет начала, не видно конца.

У него закружилась голова. Рука арлекина качалась перед его глазами как мертвая. Свет лампы падал на нее, и Джем хорошо рассмотрел дряблую, тонкую кожу, испещренную старческими пятнышками.
Волшебный миг очарования миновал.
Арлекин резко отдернул руку.
— Ты решил подурачить меня, мальчик? Ты ведь такой же, как мы? Разве ты не знаешь, что эту песню поет арлекин, и только арлекин?
— Я подумал…
Больше Джем не смог выдавить ни слова. Он сглупил. Ошибся. Это был не арлекин, не его арлекин. Это был арлекин из «Серебряных масок».
Джем закрыл глаза. Нужно было взять себя в руки и думать о том, что происходит сейчас.
Ему нужно было вернуться в ваганский лагерь.
И притом немедленно.
— Именем короля! — прозвучало несколько приглушенных, почтительных голосов. Карета въезжала в ворота Варби. Стоявшие по стойке «смирно» часовые приветствовали, как полагалось, карету с королевским гербом. Нужно было выпрыгнуть и как можно скорее убежать, пока карета не миновала арку ворот.
Арлекин схватил Джема за рукав. Пальцы у него оказались крепкими и цепкими, словно когти.
— Будет тебе, ваган, куда это ты вдруг заспешил?
— А пропуска у меня…
— Пропуск? За кого ты нас принимаешь? Для нас никакие пропуска не нужны, а также разрешения. И взяток мы никому не даем.
Джем попытался вырваться.
— Что вам нужно от меня? 
Арлекин расхохотался.
— Ведь ты простой бродяга, верно? Скитаешься, так сказать, с какой-то грошовой труппой? Собираете жалкие медяки на уличных представлениях? Оставь эту жизнь, дитя! С нами ты попадешь в совсем иной мир! Скоро мы приедем в роскошный квартал, поужинаем варбийскими угрями и телятиной, а ужин нам подадут услужливые эджландцы-официанты. Мы будем пить тончайшие варльские вина и сладчайшие тиралосские. Быть может, даже паяц улыбнется, ну а ты, мальчик-ваган, улыбнешься непременно! Нынче ночью ты будешь спать на шелковых простынях…
— Я должен вернуться…
— Вот неразумное дитя! Став нашим другом, ты будешь носить прекрасное платье, будешь ездить в таких же роскошных экипажах, ты научишься хорошим манерам! У нас с паяцем было много таких приятелей, верно, паяц? О дитя, подумай о том, какой мир откроется перед тобой!
— Я же сказал: мне нужно идти! — воскликнул Джем, извиваясь и пытаясь вырвать руку. Наконец это ему удалось. Он дернулся и пнул арлекина в пах.
— Ох! — застонал арлекин и крикнул: — Эй, кучер! Он потянулся к колокольчику.
Динь-дон!
Но он опоздал. В следующее мгновение Джем распахнул золоченую дверцу и выпрыгнул из кареты на мостовую. А в тот миг, когда кучер остановил лошадей, Джем уже исчез во мраке дождливой ночи.

Паяц: — Холодная выдалась в этом году смена сезона.
Маска (морщась от боли): — Да и сами сезоны теперь уж не те, какими были когда-то, паяц.
Паяц: — Угу. И даже голодные бродяги стали не те, что прежде.
Маска (со стариковским вздохом): — А я возлагал такие надежды на этого мальчика.
Паяц: — О да, от него можно было ожидать многого. Быть может, он напомнил тебе другого мальчика, который некогда попался нам в пути?
Маска: — Ты говоришь о совершенно определенном мальчике?
Пауза.
Паяц: — О нашем любимце, об отраде наших очей, о нашем маленьком пропавшем ученике…
Маска: — Старина, ты знаешь меня слишком хорошо. (Снова вздох.) Но разве нам может снова встретиться мальчик, похожий на Тора?..
Карета, грохоча колесами по мостовой, въехала в фешенебельный квартал.

ГЛАВА 9
УТОНЧЕННАЯ ЖЕНЩИНА

«Мало что, — говаривала, бывало, Умбекка, — возмущает меня сильнее, нежели дуэньи. Разве это не возмутительно, когда нежная, невинная девушка, с трепетом стоящая на пороге совершеннолетия, поручена заботам нанятой прислуги?! Разве я в течение многих циклов не наблюдала за духовным, моральным и физическим состоянием моей бедной племянницы Элы? Разве я позволила бы кому-нибудь оторвать ее от моей груди? И теперь, когда моим заботам поручен другой сосуд добродетели, разве я рискну отдать его в чьи-то незаботливые, равнодушные руки? О нет, самая мысль об этом повергает меня в дрожь!»
Умбекка могла бы и больше распространяться на эту тему, и частенько так и делала. Однако, с какой бы жестокой критикой она ни обрушивалась на дуэний, была одна персона, для которой она делала исключение.
«Вы же понимаете, милочка, — говорила она, — что мои высказывания к вам отношения не имеют».
Что характерно — именно эта дуэнья и была главной и почти единственной слушательницей гневных тирад Умбекки. Это была ее давняя подруга из Ириона, вдова Воксвелл. После трагической гибели супруга несколько лун вдова прожила в Цветочном Домике, где за ней присматривала только одна-единственная старушка служанка. Но можно было не сомневаться (Умбекка, по крайней мере, не сомневалась) в том, что Бертен была несчастна. Разве могла она быть счастлива в опустевшем доме, когда на свете теперь не было ее драгоценного супруга? Ну и что, что сама вдова утверждала, что у нее все хорошо? Наверняка пережитое горе повредило рассудок бедной женщины. В итоге Умбекка, пользуясь своим авторитетом — как-никак она стала женой губернатора, — распорядилась, чтобы Цветочный Домик был заперт, служанка уволена и чтобы вдова переехала в дом губернатора.
Этот акт милосердия встретил в деревне горячую поддержку и одобрение — в особенности после того, как Эй Фиваль сделал его темой проповеди.
Некоторое время вдова жила счастливо (вернее, так все думали) в качестве компаньонки свой дорогой подруги, поэтому жители Ириона несколько удивились, узнав о том, что в конце концов вдова Воксвелл «воспользовалась ситуацией». Перед наступлением сезона Терона вдова должна была переехать в Варби и стать там дуэньей некоей мисс Пеллигрю. Целую луну, если не больше, только об этом и сплетничали. Некоторые искренне жалели «бедненькую госпожу Вильдроп», потрясенные неблагодарностью вдовы, другим была неприятна мысль о том, что вдова станет работать по найму, а третьи не без оснований указывали на то, что вдова совершенно не годится для такой работы.
Если на то пошло, вдова Воксвелл была однорукая.
Реакция Умбекки на это всех изумила. Люди думали, что она воспротивится, запретит подруге ехать в Варби. А она, напротив, весьма благосклонно отнеслась к планам Бертен. Умбекка посчитала, что вдова постепенно осознает свое новое место в жизни. Разве это благородно — жить в доме, где тебя принимают из милости? И что такого постыдного в том, чтобы служить в доме у уважаемых господ? Если уж теперь в высшем свете существуют дуэньи, то почему бы не стать дуэньей такой женщине, как Бертен Воксвелл, которая отличалась высочайшей моралью?
Если Умбекка о чем и сожалела, так только о том, что ее дорогая подруга станет растрачивать свои воспитательские таланты на чужое дитя. Вскоре мисс Кате также предстояло вступить в пору совершеннолетия и выйти в свет. По идее, можно было надеяться на то, что вдова сама поймет, на какую юную особу ей следует направить свой взор, в чем состоит ее долг. «Что ж, — могла бы с тяжким вздохом сказать Умбекка, — ни от кого в этом мире нельзя ожидать совершенства, и уж тем более — от женщины, обезумевшей от горя и тоски».
А когда вдова отправилась в Варби, вместе с ней поехала Умбекка.

— Нирри! — воскликнула толстуха, когда они с Катой вошли в дом.
Служанка Умбекки со всех ног бросилась им навстречу, напуганная тем, что хозяйка вернулась так рано. Умбекка сразу обрушилась на служанку с таким количеством приказов и упреков, что та растерялась.
— Помоги раздеться! Сними с меня драгоценности! Нет, ты только посмотри! Тут у нас что — приличный дом или притон какой-нибудь? Почему на столе еще не убрано после чая? И камин еще не зажжен? Мы будем ужинать в своих комнатах, и притом немедленно!
Да, только немедленная и обильная трапеза могла помочь Умбекке избавиться от злости.
Трапеза действительно была обильной. На публике Умбекка жеманничала, соблюдала этикет, а у себя дома, усевшись у камина, она с жадностью набрасывалась на еду и набивала рот пирожными, холодной курятиной, взбитыми сливками и вареными почками, тартинками с салатом и ломтиками окорока. Порядок поедания деликатесов значения не имел. Еду она хватала руками, а, прожевав очередную порцию, осыпала проклятиями порочную вдову Воксвелл, которая столь постыдным образом нарушила свой долг, так безобразно пренебрегла своими обязанностями.
Это ей просто так не пройдет!
Несчастная Нирри бегала по лестнице вверх и вниз, совершая рейды в кладовую.
Ката же только рассеянно гоняла вилкой по тарелке куски еды. Тетка выругала ее, отобрала у нее тарелку и все съела сама — мясо, тушеную тыкву и маринованную свеклу.
За опущенными шторами моросил дождь.
Наконец Умбекка поднялась и отошла от стола. До трапезы ее тело тряслось от злости, подобно огромному куску холодца. Теперь она была готова противостоять всем превратностям судьбы с непоколебимостью скалы. Поросячьи глазки злобно сверкали на ее лоснящейся физиономии.
— Немедленно отправляйся спать, девочка моя! — рявкнула она и, позвав Нирри, велела принести ей зонтик и шляпу.
Ката возразила:
— Тетя, но ведь еще так рано!
— Рано?! — Умбекка гневно воззрилась на племянницу и подтолкнула ее к двери. — А ты думаешь, что легкомысленные девушки, которые завидуют избранницам господина Бергроува, заслуживают чего-то еще? Отвечай, когда тебя спрашивают! — И, не дожидаясь ответа, Умбекка указала на дверь: — Ступай к себе, немедленно! Нирри, запри ее на ключ!
Ключ повернулся в замке. Ката упала на постель, но довольно скоро вскочила, подбежала к окну, нетерпеливо раздернула шторы и уставилась в темноту. Вокруг площади горели фонари, освещали мокрую, блестящую мостовую. Обходя лужи, стремительно вышагивала Умбекка, ее зонт был подобен боевому щиту. Словно разгневанный воин, шла она войной на дом, где до сего дня Пелли была поручена заботам вдовы Воксвелл.
Что же могло произойти? Ката часто слышала, как тетка восхваляет вдову Воксвелл. «Бертен Воксвелл, — говаривала Умбекка, — образцовая дуэнья, она свою подопечную водит на коротком поводке, она не терпит никаких возражений. Как она непохожа на других — обленившихся, равнодушных дуэний!»
Ката в отчаянии отвернулась от окна. До сих пор у нее перед глазами стояло смеющееся лицо Пелли, восседавшей на сиденье «стрелы» рядом с господином Бергроувом. Зависть желчью закипала в ее душе. Она завернулась в теплую шаль и села у камина. Одно дело было завидовать Джели — хорошенькой, всем нравящейся Джелике Венс.
Но завидовать Пелли Пеллигрю? Этой дурнушке?!
Дождь колотил по оконному переплету, завывал ветер.
«Пелли, Пелли», — казалось, выстукивали капли дождя.

Сердце Джема часто билось. Он прижался спиной к стене дома в переулке где-то неподалеку от Королевской Ассамблеи. Выпрыгнув из кареты, где его пытался удержать старик арлекин, юноша какое-то время сновал по мостовой, уворачиваясь от всевозможных экипажей, и пробирался в более отдаленные районы города. Когда же он закончится, этот день! Джем промок, продрог, перепачкался, и теперь вдобавок ему предстояло скоротать ночь в Варби.
Юноша в отчаянии озирался по сторонам. Один конец проулка был тускло освещен фонарем. В той стороне лежали ярко освещенные центральные районы города. В другом конце было темно. Оттуда дорога уводила в совсем другой Варби, скрытый от глаз высокосветских особ. Там находились окраины — узкие улочки, где слуги, извозчики и солдаты, получившие увольнительные, предавались собственным развлечениям. Со стороны первого Варби доносились мелодичные звуки клавикордов. Со стороны второго — приглушенные ругательства, обрывки грубых песен.
Надо было уходить. Нечего было и думать о том, чтобы прятаться до утра в лабиринте переулков за Королевской Ассамблеей.
Между тем на солдат он мог наткнуться везде.
Джем сложил ладони ковшиком, подставил их под дождь и, собрав воды, умыл ею лицо. Рассеченная щека сразу напомнила о себе, но Джем продолжал набирать в ладони дождевую воду и яростно смывать бузинный сок.
Но что было делать с дурацким костюмом?
Рядом послышались шаги. Кто-то громко рыгнул. В полумраке Джем едва разглядел человека в плаще. Он был сильно пьян и шел покачиваясь. Это был молодой слуга, чей-то паж. На нем был широкий плащ и шляпа с пером. Он остановился у стены рядом с Джемом и стал мочиться.
— Прости, дружище, — прошептал Джем и набросился на незнакомого юношу.
Через несколько мгновений Джем, закутавшись в плащ, устремился в сторону окраин Варби, так называемых веселых районов. Здесь пахло нечистотами, дымом и жареным мясом. Джем надвинул на лоб шляпу и огляделся по сторонам. «Как же это возможно, — думал он, — чтобы совсем недалеко, в каких-нибудь двух сотнях шагов лежал совсем иной мир?» Там, за не такими уж толстыми стенами предавались изысканным удовольствиям богачи аристократы.
Мимо Джема прошествовало растрепанное создание с початой бутылкой джина.
— Ваш-ше здо-ровье, юноша! — пробормотало создание и, покачнувшись, отпило из бутылки, потом вдруг развернулось и поймало Джема за руку. — А мож-жет, юноше одиноко, а?
Джем обернулся и понял, что создание принадлежит к женскому полу. Женщина крепче сжала его руку. Одета она была в жалкие остатки того, что, вероятно, некогда было роскошным вечерним туалетом. От юбки исходил запах кислятины, и даже в полумраке Джем разглядел на лице женщины морщины.
— Простите, я…
В этот миг зазывно распахнулась дверь трактира. Джем вырвался и поспешил прочь. Шлюха хриплым голосом прокричала ему вслед:
— Пей вволю, юноша! А накачаешься, так ищи меня здесь!

В трактире было дымно и многолюдно. Земляной пол был усыпан соломой, которую успели растоптать, смешать с грязью и щедро полить элем. Была бы ночь погожей, бражничающие высыпали бы на улицу, а сегодня они заседали здесь: изрядно подвыпившие синемундирники, расхрабрившиеся после выпитого грумы, лакеи и кухонная прислуга — все нынче сгрудились и сидели плечом к плечу. Между ними сновали мальчики-половые, а из женщин тут находились только шлюхи, чьи лица и почти вываливающиеся из декольте груди были щедро изукрашены мушками. Откуда-то из глубины трактира доносились пьяные голоса, нестройно выводящие песню.
В кармане плаща ограбленного им пажа Джем нашел несколько монет — пару зенов и еще немного джитов. Он протолкался к стойке.
— Эй, дружище! — окликнули Джема. На его плечо легла чья-то рука. Обернувшись, он увидел молодого человека в желтом бархатном камзоле. Тот радостно улыбался, но улыбка сразу же пропала, как только он понял, что обознался. — А я принял тебя за…
Джем поспешно отозвался:
— Он не придет. Дела, понимаете…
— А ты кто такой? — Молодой человек указал на одежду Джема. — Я думал, что знаю всех слуг принца.
— Слуг у нас предостаточно, дружище! — пробормотал Джем с небрежной усмешкой, пожал плечами и отвернулся. Сердце его сжалось от чувства вины. Он представил, как сейчас валяется в грязи юноша-паж. С утра у него будет раскалываться голова… но, с другой стороны, она бы у него все равно болела с похмелья. Что ж, зато он сможет рассказать, что с ним произошло несчастье — избили, ограбили.
Вскоре Джем с кружкой эля в руке пробрался на единственную свободную скамью — в самом углу трактира. Прямо у него над головой чадили свечи и немилосердно поливали его воском. В углу, по соседству с Джемом, разместилась ватага синемундирников. Они сидели кружком, положив руки друг другу на плечи, и, размахивая пивными кружками, распевали одну из излюбленных песен.

Скажу вам правду, братцы-други, 
Был у меня один дружок. 
Собой хорош и ростом вышел, 
Да только был он одинок,
Пока не встретил он красотку, 
Прекрасней всех она была. 
Она лишь ручкой поманила 
И за собою увела.

Дружок мой был стрелок изрядный 
И мимо цели редко бил, 
Но в цель такую, право слово,
Впервые в жизни угодил.
Когда он встретил ту красотку, 
Что всех желаннее была, 
Она лишь ручкой поманила 
И за собою увела.

Бывал мой друг в домах богатых, 
На серебре порой едал, 
Теперь со светскою красоткой 
Танцует вальсы на балах.
Да-да, с той самою красоткой, 
Что всех прекраснее была, 
Что только пальцем поманила 
И за собою увела.

А ты, приятель, стой на страже 
И не горюй, и в ус не дуй, 
Ведь в свой черед и ты получишь 
И нежный взгляд, и поцелуй
От восхитительной красотки, 
Что лишь головкой поведет 
И тонким пальчиком поманит, 
И за собою уведет!

Допев, синемундирники загоготали, сопроводили последний припев неприличными жестами. Джем покраснел и отвел взгляд. Бедняга Джем! Он ведь во многом остался невинен. Он не знал о том, что страсть так многолика. Он закрыл глаза и вспомнил о Кате. У них все было так возвышенно и благородно. И чисто.
Горючие, жаркие слезы набежали на глаза Джема.
Он поднес к губам кружку, когда кто-то поддел его под локоть. Джем сердито обернулся и увидел перед собой дружески усмехающуюся физиономию. Физиономия принадлежала здоровяку в кучерской фуражке. Он покуривал трубочку. Джем немного успокоился. Хотя бы слуга, а не синемундирник, и то хорошо. Кучер понимающе подмигнул Джему и посетовал на то, какая премерзкая выдалась погода.
— А щека-то у тебя, парень… — сочувственно помотал головой кучер. — Ты ведь, поди, у принца Чейна на службе состоишь?
Джем кивнул.
— А ты?
Кучер указал на герб на околыше фуражки. Джем отхлебнул эля, стараясь держать себя в руках и не выказать вспыхнувшего интереса. Но сердце его бешено заколотилось. Как же он сразу не узнал того, кто сидел перед ним?
В Ирионе у Стефеля была репутация закоренелого пьяницы.
Джем осторожно проговорил:
— Эрцгерцог… Ирионский?
— Угу. Благородный, как не знаю кто. И заносчивый. Ну, аристократам оно так и положено, парень. А когда я был молодой, так нам было велено заучить наизусть гербы всех девяти провинций, представляешь? Гербы и девизы, во как. Наизусть, без запинки, а не то все это в нас палками вколачивали.
Джем вежливо улыбнулся, а сердце его кричало: «Стефель, неужто ты не узнаешь меня?» В какое-то мгновение Джем был готов открыться старику, но тут же передумал, когда Стефель с любопытством прищурился и проговорил:
— Слушай, парень, а я тебя прежде нигде не встречал ли? Джем побледнел. Он вдруг испугался. Ведь ему следовало странствовать тайком, не будучи узнанным никем. С притворной небрежностью он пониже надвинул ворованную шляпу. Но Стефель сам ответил на заданный вопрос:
— Ой, чего это я, право… Просто ты мне напомнил другого парня. Этот-то вряд ли бы в слуги подался, я так думаю. Да и потом… помер он.
— Бедняга! — вырвалось у Джема. Он решил, что больше лучше ничего не добавлять. Его охватило странное чувство — смесь эйфории с грустью и страхом. Да, он был мертв, он умер для всех, кто остался дома. Для Стефеля, для Нирри, для тетки Умбекки. Для Полти.
«Для Каты. Я мертв для Каты».
Джем встряхнулся, прогнал нахлынувшие чувства. Он снова улыбнулся Стефелю. Он понимал, что лучше извиниться и уйти. Но что-то заставило его остаться.
— Далеко же вы уехали от дома, — попробовал продолжить разговор Джем. Его вдруг озарило. — Вот говорят, что тамошние снеговые горы — это лестница до самого неба. Это правда?
Кучер проворчал:
— А мне-то что до этих снеговых гор, парень? Должен тебе сказать, что и по зеленым холмам возле Варби лошадкам моим бегать нелегко.
— Но ты-то оттуда? С гор? 
Стефель ответил на этот вопрос так:
— Я вообще не любитель таскаться с места на место. Терпеть не могу перемены всяческие. Ежели бы все было вот так, как теперь, а мне бы было столько лет, сколько тебе, парень, так я бы, пожалуй что, сказал, что счастлив. В мое время все было на своих местах. А теперь люди не знают своего места, не понимают, кто их хозяин.
— Ты так думаешь?
— Я вот дочке своей говорю: «Мы разве не у эрцгерцога на службе состоим?» А эрцгерцог нынче где, спрашивается? В Агондоне эрцгерцог и домой не собирается. Весь Тарн попал в руки самозванца, а я, уроженец Тарна, торчу в Варби! Ох, вот ведь привелось дожить и увидеть мир вверх тормашками!
Стефель явно мог бы распространяться на эту тему и дальше, но, похоже, решил, что такое течение мыслей может завести его в опасную сторону.
Предосторожность никогда не бывает излишней.
Он вздохнул.
— А все из-за девчонки, понимаешь? Вот почему я здесь торчу. Из-за молодой барышни и из-за госпожи ихней.
Стефель настолько потешно скривился, что Джем с трудом удержался от смеха. Ему отчаянно хотелось спросить насчет молодой барышни, но он одернул себя.
На всякий случай он прикоснулся к груди, нащупал свой тайный талисман.
«Осторожнее, осторожнее», — мысленно проговорил он.
На его плечо снова легла чья-то рука. Это опять оказался молодой человек в желтом камзоле.
— Вот ты где! — заплетающимся языком проговорил он. Он явно все это время пил и искал знакомого пажа. — Ой… опять… обознался. А как ты мне сказал, кто ты такой? Я же всех слуг принца наперечет знаю…
Джем с самым решительным видом отвернулся.
— Эй, подавальщик! — крикнул Стефель.
Его кружка была пуста. Джем купил ему другую. Кучер сердечно поблагодарил его.
— А твой хозяин, — предпринял новую попытку выведать интересующие его сведения Джем, — он ведь, как я слышал, изловил злобного короля.
— Угу, мой хозяин — большой человек, еще какой большой. — Стефель помедлил и вдруг скованно проговорил: — Он же в союзе с зензанцами был.
Как это следовало понимать?
— Кто? Твой господин?
— Мой господин? Алый король, парень! Если бы алый король все сделал по-своему, мы бы теперь были всего-навсего зензанской провинцией. Вот как бы все было, а не так, как теперь. А он воскресил агонистскую веру.
— Кто? Эджард Алый?
— Да нет, Эджард Синий. Слушай, парень, клянусь господом нашим Агонисом, ты ничего в жизни не понимаешь. Без синего короля мы бы теперь где были, я тебя спрашиваю? В дерьме, парень, по уши в дерьме!
За их спинами на пол упала и разбилась кружка. Двое синемундирников сцепились из-за шлюхи. Некоторые бросились туда, чтобы поглазеть на драку. Слышались крики и смех. Другие, совершенно безучастные к драке, продолжали опрокидывать кружку за кружкой под аккомпанемент свиста и пьяного ора.
Только малый в желтом камзоле продолжал болтаться возле Джема.
— Ну, тебя и полоснул же кто-то по щеке… — хрипло прошептал он на ухо Джему.
Джем сделал вид, что ничего не расслышал, и наклонился ближе к кучеру.
— А эта юная барышня…
— Какая это тебе барышня! Это ж шлюха! 
Неподалеку затравленно взвизгивала женщина, из-за которой вспыхнула драка.
— Я про вашу юную барышню…
— Чего-чего? Ты нашу барышню шлюхой назвал? 
Стефель нахмурился и ухватил Джема за ворот.
— Нет-нет, — терпеливо проговорил Джем и отвел руку кучера. — Я хотел сказать: наверное, она необыкновенно хороша собой.
— А шляпа эта тебе… ну совсем… не к лицу, — прошептал Джему на ухо приставучий тип в желтом камзоле.
Стефель тем временем впал в мрачное безмолвие. С самым глубокомысленным видом он раскурил трубку, затянулся, выпустил облако дыма. Позади брошенный кем-то табурет угодил в поднос, на котором стояло несколько кружек. Джем всеми силами старался не отвлекаться и смотреть только на окутанную дымом фигуру старика.
— Угу, она себе точно отхватит славного муженька. Такую и за короля выдать можно, — наконец отозвался Стефель. — Говорят, чернявенькие самые красивые будут, а она у нас как раз такая.
Джем вздохнул.
— Вот бы мне хоть глазком взглянуть на такую красавицу! 
Это было рискованно. Кучер снова мог разозлиться.
Но на этот раз он расхохотался.
— Ой, парень, этот орешек тебе не по зубам! Нам с тобой только такие годятся. — И он указал на кокотку. — Да и глазами увидеть нашу барышню непросто! С этими… исчезновениями… Надо ухо востро держать.
— Исчезновениями? 
Стефель мощно рыгнул.
— Парень, ты не с луны ли свалился? Ты что, не слыхал про мисс Виеллу Рекстель?
Джем был готов спросить насчет Великолепной Ви, но в это мгновение кто-то схватил его за руку.
— Я все понял! — Это снова был малый в желтом камзоле. На этот раз он явился совершенно пьяный. Жмурясь от дыма, он пристально рассматривал шляпу Джема. Затем он погрозил ему кулаком. — А ну говори, что ты с ним сделал?!
— Эй, парни, полегче! — воскликнул Стефель.
Но его никто не слушал. Еще через мгновение он сбежал, а Джем и парень в желтом камзоле уже катались по грязному полу. Для тех, кто ничего не понял, их драка выглядела как продолжение схватки, начавшейся чуть раньше из-за шлюхи. На самом деле теперь дралось уже полтрактира. Синемундирники, шлюхи, прислуга, кучера и лакеи, и даже мальчишки-подавальщики размахивали кулаками и отвешивали друг другу тычки и пощечины. Тип в желтом камзоле повалил Джема на спину и вцепился ему в глотку.
Джем всеми силами пытался вырваться. Пусть его сочтут трусом — ему было все равно. Он хотел одного: как можно скорее убежать отсюда. Вырваться ему удалось, но его тут же схватил синемундирник и отбросил назад. Джем сумел увернуться, но тут с пола поднялся малый в желтом камзоле и снова повалил его на пол. Только с третьей попытки, когда синемундирник сцепился с мальчишкой-подавальщиком и когда поднявшегося с пола типа в желтом камзоле подхватила заскучавшая кокотка, Джему удалось обрести желанную свободу.
Вскоре он уже бежал по темным скользким улицам под проливным дождем.

ГЛАВА 10
СОН О СМЕРТИ

Полночь.
Теперь, когда страну окутал чернейший мрак, давайте на некоторое время отвлечемся от Варби и перенесемся в другой, более крупный город. Это тот город, куда стремится Джем. Этот город, словно гигантский паук, подобрался в самой середине раскинутой им ловчей сети и ожидает нашего героя.
Агондон, столица Эджландии.
Интересующая нас сцена происходит на мосту Регента, переброшенном через широкую реку Риэль. Во мраке гулко звучат пятнадцать ударов колоколов, возвещающих окончание суток. На середине моста останавливается человек в темном плаще — пожалуй, неуверенно. Лица его не видно, на него отбрасывают тень поля широкой шляпы с пером.
— Так предначертано.
Хрипловато, взволнованно шепча эти слова, человек в плаще, похоже, старается сам себя в чем-то убедить, подготовить к чему-то. Позади него, к югу от моста, лежали прекрасные площади и террасы Нового Города. А перед ним, на крутом склоне острова, причудливым лабиринтом громоздится вокруг Главного храма Агониса Старый Город.
Скоро, очень скоро начнется Собрание.
— Да, — вновь звучит шепот, — так предначертано.
Человек в плаще опускает руку на парапет и устремляет печальный взгляд на текущую под мостом реку. Подобно громадной змее река Риэль извивается по городу, поблескивая серебристой чешуей. Близится к окончанию сезон Терона. Это означает, что скоро преобразится река. Когда задуют жаркие ветры со стороны южных царств, Риэль будет являть собой отвратительное зрелище. Днем от воды будет подниматься ужасное зловоние, оно окутает город смрадным облаком. А в самую страшную жару вода и вовсе высохнет, и тогда взорам горожан откроется все то, что таилось на ее дне. Змея сбросит кожу, и станет видно содержимое ее утробы.
Дохлые псы. Полусгнивший мусор. Нечистоты.
Тает ночная тучка, открывается лик луны. Ярче блестит вода реки. Как она красива сейчас! Как чарующа! Но ведь Лунная Дама всегда была обманщицей. Вот, наверное, почему во время полнолуния запрещается смотреть на ее лик.
Но человек в черном смотрит в небо. Сверкающий диск луны обезображен оспинами. В старой сказке говорится о том, что в те времена, когда Земля была юной, лик луны был чист, и полнолуние бывало каждую ночь. Теперь, когда Земля состарилась, стала больной и ветхой, вместе с нею состарилась и Лунная Дама, стал некрасив ее лик. Тщеславие ее уязвлено, ей хочется отвернуться, вот почему лик ее то и дело становится все более ущербным. Но отвернуться окончательно ей не дано. Она привязана к своему месту, ибо обязана наблюдать за тем, что происходит на окутанной мраком Земле.
Некоторые говорят, что настанет день, когда этот полуразрушенный мир возродится, и тогда Лунная Дама обретет былую красу.

Лунная Дама, Лунная Дама, 
Как бы ты вновь засияла, 
Если бы кто-то собрал воедино 
Пять всемогущих кристаллов!

С усталой усмешкой человек в черном произносит старинный стишок.
Но тут слышится другой голос — хриплый, с присвистом.
— Подайте на пропитание!
Человек в черном медленно поворачивает голову. Он не заметил Отверженного, одетого в грязные лохмотья, который прячется у пьедестала статуи посередине моста. Время, когда можно было просить милостыню, давно прошло. Теперь Отверженному следовало бы находиться далеко отсюда, где-нибудь под сваями пристани или в одной из подворотен Старого Города. Здесь, на мосту, его скоро обнаружит ночная стража.
Обнаружит и убьет.
Отверженный встает и, еле передвигая ногами, шаркая, движется к человеку в черном. Он протягивает руку и ждет. Пальцы скрючены, словно рука принадлежит дряхлому старику, но бородатое лицо так молодо… слишком молодо.
Снова звучит голос — предсмертный шелестящий хрип:
— Подайте… Один лунник… Всего один лунник…
Много сезонов не было слышно в Эджландии, чтобы кто-то просил подать такую монету. После коронации Эджарда Синего ее перестали чеканить.
Человек в плаще вздыхает. Легким, изящным движением он достает из кармана монету — золотой тираль, и сжимает ее в затянутых перчаткой пальцах. Монета сверкает, озаренная луной. Одного тираля Отверженному хватит для того, чтобы на протяжении полулуния он питался горячей едой, или для того, чтобы он целый день не вылезал из трактира. Но почему-то рука Отверженного не тянется за монетой, почему-то он не обнажает в радостной улыбке щербатый рот. Кажется, он совсем забыл о том, кто он такой и где находится.
«Наверное, он из самых заблудших, — думает человек в черном. — Наверное, он из тех, что утратили и рассудок, и свое место в мире». Его пальцы разжимаются, монета со звоном падает на мостовую.
Человек в плаще отворачивается.
Но тут Отверженный хватает его за руку, на удивление ловко разворачивается и с ним оказывается лицом к лицу. Из щербатого рта вырывается зловонное дыхание. Человек в плаще содрогается от отвращения. Он бы вырвался, но Отверженный цепко держит его, не сводит с него безумных, немигающих глаз и пытается, шамкая, выговорить нечто, смутно напоминающее слова из песни:

Как угадашь, што ш ветки… 
Ешли ты к дереву шмеха…

Отверженный заходится в кашле, но руки человека в черном не отпускает. Человек в плаще поджимает губы. Ему знакома эта песня. Это древний зензанский гимн, разошедшийся по стране во времена правления Святой Императрицы. В то время менестрели исполняли эту песню, под нее водили хороводы, она была популярна и при дворе. А теперь она превратилась в колыбельную, ее мурлыкали, чтобы убаюкать не желающих засыпать младенцев. Быть может, она убаюкает и Отверженного? Быть может, этот загубивший свою жизнь молодой человек жаждет, чтобы его убаюкали, успокоили?
И тут человек в черном крепко сжимает руку Отверженного и начинает напевать:

Как угадаешь, что с ветки сорвешь, 
Если ты к дереву смеха придешь? 
Влаги живительной лучше испей 
Вместе с четой королевской мечей.

Да! Да!
Улыбка трогает губы Отверженного. Он готов от благодарности опуститься на колени. Он и вправду, обмякнув, опустится на булыжники мостовой через несколько мгновений, но вовсе не от того, что им овладеет несказанная благодарность. С тем же изяществом и ловкостью, с какими до того вынул из кармана монету, человек в черном плаще вынимает нечто другое. То, что он вынул из кармана, не сверкает под луной, хотя предмет этот мог бы ярко блеснуть. Не блестит он только потому, что человек в черном отвернулся от луны. Со стороны может показаться, будто он обнялся с Отверженным. На физиономии Отверженного застывает гримаса восторга… она не тает, лицо его становится все более и более счастливым, оно словно бы озаряется собственным светом. Он догадывается о том, что сейчас произойдет.
Кинжал легко пронзает его живот.
Луна озаряет выпученные белки, но Отверженный не издает ни звука. Он молчит даже тогда, когда лезвие кинжала скользит выше и вспарывает его грудь, снова опускается и снова скользит вверх.
Еще мгновение — и все кончено.
Человек в плаще удовлетворенно вздыхает, почувствовав, как повисает на его руках отяжелевшее мертвое тело. Почему он убил Отверженного? Быть может, его охватило сострадание, по силе сравнимое с похотью, и ему страстно возжелалось удалить из мира живых этого несчастного? Легким движением он выдергивает кинжал, быстро, умело закрывает рану лохмотьями, поднимает почти невесомое тело и несет его к парапету.
Воздух так сыр и плотен, что всплеска воды почти не слышно.
Человек в плаще спешит прочь, громко стучат его каблуки по мостовой. Впереди его ждут узкие улочки, ведущие ввысь, к храму Агониса. Позади валяется на камнях золотой тираль — на том месте, куда упал.
Да-да, скоро начнется Собрание.

Раджал не смог уснуть.
Как он жалел о том, что ночь выдалась холодная и дождливая! В разгар сезона Терона ваганы частенько спали под открытым небом, в тишине, наполненной тысячами ароматов и нарушаемой только ленивым бормотанием реки и редким стрекотанием насекомых, далеким уханьем совы да вялым потрескиванием догорающего костра. Раджал лежал бы на мягкой и прохладной траве, глядел бы в черное небо, усыпанное бриллиантами мерцающих звезд.
Сегодня это было не суждено.
Ваганы сумели-таки откатить фургоны подальше от реки, ближе к стенам города. Теперь их лагерь притулился к самым деревьям. Днем деревья заслоняли лагерь со стороны Белесой Дороги и змеистой извилины Петли Воспера. Досюда река добраться не могла, а Раджал все равно волновался, и сердце его учащенно билось. Охваченный тоской, он плотнее закутался в одеяло, заворочался. По холсту, которым был обтянут фургон, непрерывно колотил дождь. Как Раджал завидовал сестренке, которая в эту ночь осталась в теплом фургоне Великой Матери! Мальчиков отправляли спать в фургон Дзади — колымагу из растрескавшихся досок, из которых тут и там торчали ржавые гвозди.
Для Дзади это был привычный, родной дом. В любую погоду он мирно спал здесь, свернувшись калачиком и дыша медленно и ровно, словно собака. «Как странно, — думал Раджал, — что
Дзади стал героем». Уже не в первый раз он спас лагерь. А может быть, он и правду единственный среди них истинный герой? А ведь утром толстяк-великан ничего не вспомнит. Он ничего не будет помнить о том, что стряслось днем. А днем все было так ужасно…
Правда? Или нет?
Порой Раджал ловил себя на том, что размышляет, так ли уж плохо быть дурачком. А может быть, дурачкам жилось лучше? Наверное, намного лучше.
Шлеп! От промокшего холста отделилась капля воды и упала на щеку Раджала.
Капля была холодная как лед.
Раджал вспоминал о странствиях, о долгом пути с севера по Белесой Дороге. Сколько раз они ночевали в стогах, в лесу, в степи, на кукурузных полях? Где-то посреди Гариона они заночевали на ветвях древнего дуба, опасаясь нападения степных волков. А еще как-то раз ночевали на озере, забравшись на огромные листья водяных лилий. А еще… еще была ночь, которую они коротали на поле подсолнухов, и когда утром проснулись, то им показалось, что за ночь мир стал желтым. Желтое небо, желтые тени, желтые лепестки, шевелящиеся под легким ветерком.
«Похоже на волшебство», — сказал тогда Раджал.
«Это и есть волшебство», — сказал Нова.
Раджал с тоской устремил взгляд туда, где мог бы спать Нова. Вернется ли он? Утро на поле подсолнухов… это было такое хорошее воспоминание, одно из многих хороших воспоминаний. Но, похоже, за хорошими временами всегда следовали плохие, и плохих дней было больше.
Раджал снова стал думать о вчерашней драке. Он понимал, что драться не стоило, но как он мог сдержаться? Нова повел себя как дурак, как самый настоящий дурак, не желающий думать ни о чем. И то, что случилось с Дзади около калитки для прохода ваганов, случилось из-за Новы, уж в этом можно было не сомневаться. И все же Великая Мать его ни в чем не винила. Она только сказала о том, что Раджалу и Нове следует жить дружно и любить друг друга.
Бедняга Раджал! Он снова и снова был готов повторять: «Я буду любить его, как брата».
Но как тяжело этого добиться!
А теперь, когда Нова пропал, Раджал страшно тосковал по нему.

Но, безусловно, нам следует вернуться к человеку в черном плаще.
Войдя в храм, убийца быстро преодолевает похожий на пещеру неф. У него мало времени, но все же он задерживается и привычно бросает взгляд на священный алтарь. В свете полной луны, призрачном и холодном, сияет огромный Круг Агониса. Человек в плаще спокойно смотрит на золотой, украшенный драгоценными камнями круг, но не совершает положенного поклона, а поднимает глаза и смотрит вверх. Там расположено витражное окно. При свете луны трудно по достоинству оценить его истинную красоту и все же можно вообразить, как прекрасно оно при свете дня. Витраж, творение лучших мастеров Эджландии, изображает фигуры женщины и мужчины, обнаженных и держащихся за руки.
Бог Агонис.
Леди Имагента.
За алтарем возвышается каменная, изукрашенная резьбой кафедра, на которой лежит тяжеленный фолиант. Это священная книга «Эль-Орокон». Только на ее страницах запечатлен подобный союз Агониса и Имагенты. Они никогда не были вместе, их соединение лишь предсказано. Тогда, когда бог Агонис разыщет свою утраченную возлюбленную, мир возродится. В это верят те, кто поклоняется Агонису.
По крайней мере, те, кто поклоняется ему с чистым сердцем.
Другие говорят о пяти кристаллах.
Губы убийцы кривятся в усмешке. Однако это не усмешка снисходительного победителя.
— Имагента, — печально произносит он. — О Имагента…
Только теперь он совершает поклон, смиренно склоняет голову перед женщиной-святыней.
За его спиной в темноту уходят бесчисленные ряды скамей, высокие колонны, древние барельефы и гробницы. Этот храм самый большой и прекрасный в мире — по меньше мере в том мире, который знаком эджландцам. Здесь находятся гробницы сотни королев и королей. Здесь некогда сочетались браком сотни королей и королев. Здесь многие поколения эджландцев во времена печали и во времена радости возносили к своему божеству общие молитвы. Если бы можно было представить народ страны в виде выпаренного из воды вещества, то это вещество, самая его суть, сосредоточено здесь, запечатлено в древних стропилах и каменных плитах. Если бы здесь, словно в сокровищнице, могла храниться надежда и вера, то этот храм и есть такая сокровищница.
Кто бы посмел посягнуть на святость этого храма?
Убийца выходит из забытья. Ему надо спешить! Пройдя в глубь алтаря, он входит в нишу и открывает потайную панель. По винтовой лестнице он спускается в глубочайшее подземелье под храмом. Сырые, страшные стены освещает пламя факелов.
Глубоко под храмом расположена подземная церковь. Она совсем другая, такой не встретишь наверху. Здесь есть, правда, и скамьи, и алтарь, и даже своя община. Но кому… или чему… здесь поклоняются?
Покрытые клобуками головы поворачиваются на звук шагов. Сверкнув глазами, убийца довольным взглядом обводит собравшихся.
Десять… пятнадцать… двадцать… двадцать четыре.
Он последний. Все остальные члены Братства на месте.
Убийца проворно набрасывает на голову клобук и занимает свое место на дальней скамье.
Как его имя?
Это тот самый человек, что именует себя лордом Эмпстером. Лордом Натаниэлем Эмпстером.

В ту ночь Кате приснился волнующий сон.
Вообще тревожные сны ей снились часто. Во снах она видела себя в самых странных местах и вела себя пугающе. Много раз ей снилось, как она бежит по лесу — босая, одетая в безобразные лохмотья. Сучья и ветки царапали ее плечи и бедра, но она не ощущала боли, а только неизбывную радость. Порой ей снилась усыпанная лепестками цветов поляна, где к ней, будто давние друзья, подлетали птицы, подходили медведи и лисы. Во сне Кате казалось, что она умеет с ними разговаривать, а они — с ней.
Как-то раз ей приснился загадочный полосатый зверь, чья шкура вспыхивала желтым огнем, когда он шел по подлеску. А потом этот зверь — страшный тигр! — ткнулся мордой в ее руки, и она обнимала его, и гладила, и целовала! Потом… потом несколько ночей подряд снился странный юноша, который лежал рядом с нею. Он был обнажен, и его кожа и волосы были такими светлыми, какими не были ни у кого из знакомых Каты. Во сне она ласкала этого юношу с удивительной страстью — со страстью, от которой она сама вся дрожала и рыдала.
Такие сны для невинной девушки постыдны, но, проснувшись, Ката очень быстро избавлялась от стыда и мечтала только о том, чтобы снова предаться страстным фантазиям.
И все же порой ей снились сны, которые ее по-настоящему пугали. Однажды… нет, не однажды, а несколько раз Кате снился старик, прятавший лицо под низко надвинутым капюшоном. Она бежала навстречу ему по лесу, и сердце ее радостно билось, но когда он отбрасывал капюшон, радость девушки сменялась страхом, потому что на месте глаз у старика зияли черные провалы.
Но сегодня ночью Кате приснился совсем другой сон.
Сегодня ей приснилась Пелли Пеллигрю.
Во сне Ката ехала в закрытой карете. Колеса вертелись быстро, с оглушительным плеском преодолевали лужи, карета мчалась по улицам. Неестественно громко звучал и топот конских копыт.
Стефель щелкнул бичом.
Быстрее!
И тут Ката поняла. Они гнались за «стрелой»!
Громыхнул гром. Карета промчалась под аркой городских ворот и выехала на раскисшую от дождя равнину. В сумерках трава казалась изумрудно-зеленой. Ката, вдохнув, как бы приняла внутрь себя весь мир — высокие холмы и быстрый бег протекавшей в низине реки. Она увидела позади стены Варби, а впереди — раскачивающиеся под ветром ивы. Карета приближалась к крутому повороту Петли Воспера. Лицо тетки Умбекки было обезображено страхом. Она отчаянно колотила по потолку кареты, пытаясь достучаться до Стефеля.
Скорее, скорее…
Ката была в восторге. Она высунулась из окошка чуть ли не по пояс, а тетка, которой, по идее, следовало бы втащить ее обратно, сжалась в комок, став похожей на жирную черную курицу, смешно попрыгивающую на сиденье.
Потом она пискнула:
— Детка, ты их видишь?
Сначала Ката видела тех, за кем они гнались: вроде бы впереди мелькал белый кружевной зонтик Пелли. А потом вдруг «стрела» совершенно исчезла из виду.
А они не могли больше гнаться на такой скорости. Густая грязь засасывала колеса. Дорога стала такой же, как небо, — черной, зловещей. Испуганно ржали лошади. Карета резко содрогнулась.
— Стефель! — взвизгнула Умбекка. — Стефель!!!
— Госпожа! — В окошке вдруг возникло перевернутое смуглое морщинистое лицо, чем-то похожее на мордочку летучей мыши. — Госпожа, нам надо повернуть… вернуться… вернуться… вернуться…
Голос превратился в писк, мерный и бессмысленный.
Ката не слушала. Глядя мимо лица Стефеля, она смотрит на что-то… нет — на кого-то. Это фигура у дороги. Это женщина, которая кружится под дождем, раскинув руки в стороны. Мокрые волосы прилипли к ее голове и плечам, ткань мокрого платья облепила округлости грудей. Забыв обо всем на свете, женщина запрокинула голову, разжала губы, словно хотела напиться дождя. Это могло быть видение. Это могла быть галлюцинация. Еще несколько мгновений — и Ката поняла, в чем дело.
Это была она.
Издалека доносился до нее голос тетки: «Вернись! Вернись!» Но она не возвращалась. Она не могла вернуться. Ее охватил экстаз. Темно-лиловое, почти черное небо вертелось над ее головой, словно воронка смерча. Она кружилась, кружилась, пока намокший подол платья не стал тяжелым от налипшей грязи и не запутался у нее в ногах. Она оступилась и упала, но поднялась, хохоча, и сбросила туфли. Как прекрасно было ступать по мягкой, податливой земле!
А потом появился всадник.
Ката убегала от него и вдруг застыла на месте. Сначала она приняла всадника за господина Бергроува, но нет, это был солдат. Он гнал коня сквозь дождь, а поперек седла лежал какой-то человек. Ката почувствовала, как тревожным набатом колотится ее сердце. С трудом расслышала она сквозь шум дождя голос всадника: «Случилось несчастье… »
Всадник неуклюже спешился и пошел навстречу Кате, держа на руках неподвижное тело. Ката только смотрела на него, не отрываясь. Она не могла ни думать, ни что-либо чувствовать. А в следующее мгновение она поняла, что случилось. На руках у солдата лежала женщина в муслиновом платье.
По русым волосам стекала кровь.

Какому же божеству поклонялось Братство? В глубоком подземелье под храмом, в тайном склепе раздается зловещее пение, сопровождаемое притоптыванием. Звуки отлетают от сводов многократным эхом.
Лорд Эмпстер, как и все прочие, сначала произносит слова совсем негромко, потом начинает выкрикивать, как отчаянную мантру:

О всемогущий, явись нам скорей, 
Пламенем жарким спали этот мир! 
В волнах потопа его утопи, 
О всемогущий, его не жалей! 
Алою кровью залей! 
Кто-то тебя Сассорохом зовет, 
Нам же ты ведом под именем ТОТ! 
ТОТ, появись, обрети бытие, 
Вновь произносим мы имя твое! 
О всемогущий, явись, наш кумир! 
В пламени жарком спали этот мир!

Пение звучит и звучит… и вдруг обрывается.
В алтаре стоит, раскинув руки, некто высокий, худой, аскетичный, весь в белом. Нет, это не божество, это глава секты, но он очень похож на злое божество. Его взгляд, обжигающий жарче пламени факелов, окружает белую фигуру таинственным сиянием. За его спиной задернут плотный занавес. Время от времени занавес приоткрывается, и тогда становится видно огромное зеркало. Белая фигура, судя по всему, вскоре должна исчезнуть за занавесом.
Но сначала глава секты должен что-то сказать. Он запрокидывает голову. Лицо его ослепительно бело.
— Братья! — восклицает он. — Мы вновь собрались здесь в то время, когда лик Лунной Дамы горит для нас в небе, словно маяк. В чем ее тоска, в чем ее боль, как не в том, чтобы однажды снова стать истинной богиней для этого прогнившего мира? Ибо что такое луна, как не отраженное в зеркале дитя, которое ждет, когда о нем, наконец, вспомнят? И кто мы для нее, как не такие же дети, испуганные и забытые, прячущиеся в темноте? Когда умирающий глупец, верховный бог, рассеял по свету свои создания, ударяя по Камню Бытия и Небытия, разве владела им забота о тех, кого он сотворил? Нет! Разве была у него иная цель, кроме той, чтобы породить того, кого он сотворил по своему образу и подобию — бледнолицего и сладкоречивого сына, который повторял за ним все его слова, его предсмертный бред? Но только Агонису, лживому Агонису верховный бог дозволил восседать рядом с ним в золотом дворце. Но ни верховному богу, ни его глупому сыну Агонису не удалось совладать с силами, которые они отвергли! О нет, они не сумели совладать с могущественным ТОТОМ!
Жрец оборачивается к занавесу. Занавес раскачивается, как под сильным ветром. Откуда может взяться ветер здесь, под землей? Темная ткань вспучивается, раскачивается, пульсирует, дрожит. На нее воздействует сила, исходящая от зеркала.
Из темноты, окутавшей дальние скамьи, взволнованно, нетерпеливо смотрит на занавес человек, называющий себя лордом Эмпстером. Приближается мгновение наивысшего экстаза, время жертвоприношения, воплей, кровопролития. Из-за этого сердце лорда Эмпстера бешено колотится. Сколько раз уже он видел этот ритуал? Это не имеет значения. Он всегда весь горит от возбуждения при первом взгляде на антибожество.
Теперь в любое мгновение можно ожидать явления Тота-Вексрага, услышать его крик из жуткого Царства Небытия.
Жрец восклицает:
— О всемогущий, не раз во многих обличьях удавалось тебе преодолеть Врата Бытия, так страстно желаешь ты вернуться и занять свое место в этом мире! О ВЕЛИКИЙ МАГ, чье колдовство уничтожило Долину Орока, повергло в Отчаяние лживого Агониса, вернись же теперь, дабы довершить начатое тобою! Изгнанный из Орока — ты, которому следовало бы стать величайшим из богов, и который вместо этого даже был лишен права ходить по коридорам отцовского дворца, — близится твое время, скоро ты вернешься к нам в сем могуществе своем! О да, величайший из отвергнутых созданий, близится к концу Эпоха Покаяния! Приди к нам, приди к твоим братьям по вере, согрей нас языками твоего очистительного пламени! О, да приблизится явление твое, о всемогущий, о величайший, о благословенный Тот-Вексраг!
С этими словами жрец разворачивается к занавесу и раздергивает его. Алтарь окутывает едкий дым. Слышится неблагозвучное пение, зловещие звуки. И вот, наконец, в зеркале появляется жуткий лик!
Рыдая и вопя, члены Братства падают ниц. Но этим они не умилостивят свое божество. Глядя на них из зеркала, Тот-Вексраг обрушивает на них упреки:
— Тупицы, злобные тупицы! Вы купаетесь в роскоши, вы валяетесь в ней, словно свиньи в лужах, и вы смеете мечтать о том, чтобы я вам явился? Какое вам дело до моих страданий? Разве вы помните о том, что я закован, пленен в Небытии, что я превращен в это отвратительное создание? Разве вы забыли о том, что мне не освободиться до тех пор, пока не будет найден Ключ к Орокону? Где Ключ? Приведите его ко мне! Приведите его ко мне!
Жрец восклицает:
— О величайший! Ключ по-прежнему скрыт от нас. И как может быть иначе, если Кристалл Короса, подброшенный в небеса отцом всех богов, утрачен и ни одному человеку до сих пор не удалось найти его? Но разве не написано в пророчестве о том, что Ключ скоро будет явлен нам, что скоро, очень скоро он сам к нам явится? Уже теперь, как и было предсказано, Дитя Судьбы начало свои странствия! Уже теперь по свету скитается тот, кто обладает Кристаллом Короса!
Жуткий, визгливый вопль. От него едва не трескается стекло зеркала.
— Что мне за дело до вашего пророчества?! Какое мне дело до ваших обещаний? Вы что, предали меня? Если бы вы были мне верны, вы бы разнесли свой мир на куски, вы бы осушили реки, камня на камня не оставили бы от самых высоких гор, чтобы привезти ко мне Ключ к Орокону! Будь у меня Ключ, я бы смог освободиться от оков! Будь у меня Ключ, я смог бы собрать все кристаллы! Тогда власть моя стала бы безграничной и вечной! Тогда мне поклонились бы все и вся! Все творения Орока я подверг бы уничтожению, я бы изничтожил всех пятерых его мерзопакостных детей! Ключ, тупицы! Приведите мне Ключ!
Так бывает всегда. Антибожество всегда изливает на людей свою ярость, обрушивается на них так, словно они — его лютые враги. В отчаянии пытается жрец ублажить Тота-Вексрага. Но ни молитвы, ни увещевания тому не нужны. Поспешно к алтарю подводят жертву — мальчика со связанными руками и заткнутым кляпом ртом. Это совсем маленький мальчик, какой-то нищий, уличный попрошайка. Жрец в белом балахоне срывает с него путы. Мальчик раздет донага. Члены Братства, помогающие жрецу и одетые в черное, укладывают мальчика на каменную плиту, а жрец вынимает из складок балахона кинжал. Жуткие крики мальчика разрывают тишину подземелья.
С ослепительной вспышкой опускается кинжал, вспарывает нежную юную плоть. Из вспоротого живота вываливаются кишки. Вождь выпрямляется, держа на ладонях почки, легкие, печень жертвы. На камни капает кровь. Наконец он преподносит своему божеству подрагивающее сердце.
Но и тогда, когда со звоном падает на каменные плиты обагренный кровью кинжал, когда балахон жреца из белого становится алым, а с алтаря стекают красные струйки, и тогда недоволен страшный бог, чей лик предстает в зеркале. Бывали случаи, когда удавалось ублажить его хотя бы на краткий миг, порадовать его той злобной силой, которая высвобождалась в момент жертвоприношения. Тот-Вексраг как бы видел в этом пролог к своему грядущему воцарению.
Но теперь ублажить его не удалось.
— Тупицы! Этот мальчишка ничего не стоит! Разве он Ключ к Орокону?
— О благословенный, но пробьет час, мы приведем тебе и Ключ!
— Снова ждать? Я ждал уже довольно! 
Рыдая, жрец падает на колени.
— Но подожди еще хоть немного! Не успеет настать новый цикл, как ты сможешь вернуться в этот мир! Судьба свершается уже сейчас, в эти самые мгновения! Еще несколько лун, совсем немного…
Но тут бог, чей лик запечатлен в колдовском зеркале, вопит громче и пронзительнее, чем кричал приносимый в жертву мальчик. Он кричит о том, что он умирает, что все эти люди убивают его, он дико вопит о том единственном, что он жаждет обрести:
— Ключ, тупицы! Приведите мне Ключ к Орокону!

ГЛАВА 11
ПРЕСЛОВУТАЯ

— Мисс Ката! Мисс Ката!
Ката очнулась. Нирри трясла ее за плечо, низко наклонившись над нею. Видно было, что служанка сильно встревожена. Ката потерла глаза. У нее затекли и замерзли ноги и руки. Оказывается, она уснула, сидя в кресле у погасшего камина. В щелочку между шторами пробивался бледный дневной свет. С площади слышался призывный звон храмовых колоколов.
— Что это вы такое удумали — в кресле заснули? Ох, надо было зайти да проверить! Вставайте же, мисс Ката, на службу опоздаете!
В это утро Ката одевалась как полусонная. Настроение у нее было странное. Платье, в котором ей следовало ходить на службу в храм, с самого начала вызывало у нее отвращение. Она считала его уродливым и старомодным. Других девушек не заставляли носить черные церковные платья и чепцы, похожие на ведерко для угля, не заставляли носить на груди золотой Круг Агониса.
Нирри на этот счет только руками разводила, хоть и сочувствовала Кате. К тому же черный чепец вовсе не был похож на ведерко для угля, и вдобавок разве на мисс Пелли Пеллигрю не будет точно такой же? «Будет вам, мисс Ката, — частенько говаривала Нирри, — вы у нас барышня рес-пек-табельная. И одеваться должны, как полагается — как рес-пек-та-бельная барышня строгих правил».
Ката порой изводила служанку. Нирри втайне восторгалась мятежным духом девушки, но старалась этого не показывать. Ката и так уже задавала очень странные вопросы. «Нирри, а расскажи мне про то время, когда я была маленькая. Как тогда все было?» Или, скажем: «Нирри, а до болезни… какая я была?» Ну что ей могла ответить Нирри? О, она могла бы многое рассказать… Но нет — это было невозможно. Хозяйка то и дело напоминала: «Ни при каких обстоятельствах девочка не должна узнать о своем постыдном прошлом! Тебе понятно, девчонка?»
Порой Нирри так хотелось проговориться и выложить Кате всю правду. Но это было слишком рискованно. Тогда бы хозяйка, эта злобная старая корова, сразу бы рассчитала Нирри. И что бы тогда с ней стало? Без рекомендательного письма Нирри ни за что не отыскать приличную работу. Нет, она должна была лгать. У Нирри был дружок, он служил в армии, и она надеялась, что в один прекрасный день выйдет за него замуж. Ей нужно было работать, сохранять хорошую репутацию и откладывать денежки.
Но ей было неловко из-за того, что приходилось все время обманывать Кату. Когда в их дом попала эта обезумевшая девочка, Нирри была напугана, но очень скоро полюбила Кату, полюбила так же сильно, как сильно ненавидела свою жирную и злобную хозяйку.
Порой Нирри мечтала о том, чтобы убежать из дома Умбекки вместе с Катой.
Но это была всего лишь мечта. Только мечта, не более.
— Ну вот, мисс Ката. Вы готовы!
— А? О… да, да.
Словно сомнамбула, Ката подошла к столику и взяла молитвенник в кожаном переплете. Нирри недоумевающе смотрела на нее. Да что же такое, в самом деле, случилось с Катой?
Но и Умбекка сегодня была какая-то подавленная, непохожая на себя. Обычно она отправлялась в храм Агониса напыщенная, горделивая. По лестнице они спустились молча. Светило яркое, лимонно-желтое солнце, в утреннем воздухе звучал мелодичный перезвон колоколов. Площадь запрудили экипажи. Высокосветские особы направлялись к высоким створкам ворот варбийского храма. Ката рассеянно скользила взглядом по толпе. Дама в кринолине, девчушка в платье из топорщащейся тафты, синемундирник с высокими эполетами…
С той же рассеянностью она посмотрела и на юношу-пажа в перепачканном плаще, который торопливо шел ей навстречу через площадь. Лишь на миг, на странный, томительный миг их взгляды встретились, а в следующее мгновение в глазах юноши мелькнуло разочарование. Быть может, этот юноша тоже видел сегодня прекрасный сон и теперь его сон оборвался. В руке он сжимал широкополую шляпу. Вдруг пальцы его разжались, шляпа выпала и медленно покатилась по мостовой.
Лицо Каты осталось равнодушным. В другой день, быть может, что-то и шевельнулось бы в ее душе. Теперь же она только смотрела, все видела, но ничего не понимала.
Но она не видела женщину в зеленом платье, которая стояла у окна в доме напротив. Это было окно дома Пелли Пеллигрю, но женщина была не Пелли и не вдова Воксвелл. Зловещая дама пристально смотрела на юношу. Она словно чувствовала, что он может ей чем-то грозить.
Глаза ее полыхнули зеленым огнем, мгновение истекло. И в толпе тут же послышался крик:
— Вот он! Держи его!
Растрепанный паж обернулся и припустил бегом. За ним следом устремился слуга в желтом бархатном камзоле и какой-то юноша, закутанный в одеяло.
— Подумать только! Какая распущенность! — проворчала Умбекка, которая не успела толком разглядеть юношу, за которым бросилась погоня.
Только Нирри, тащившаяся позади, успела уловить крошечную искорку истины. Этот юноша… он был так похож на господина Джема! Нирри чуть в обморок не упала.
Но нет, это было невозможно. Бедный господин Джем умер.
Поднимаясь по ступеням храма, Ката обернулась и посмотрела на площадь. Пелли нигде не было видно. В дни Канунов Пелли и вдова Воксвелл всегда догоняли их на ступенях, и в храм они входили все вместе. Сегодня же пришла только вдова. Она шла потупившись, лицо у нее было еще более тоскливое, чем обычно.
— Где Пелли? — спросила Ката.
Ответа не последовало. Началась служба. Из открытых дверей доносились величественные звуки органа, паства рассаживалась по скамьям. К высокому сводчатому потолку взлетели хвалебные восклицания. Ката рассеянно открыла молитвенник и устремила взгляд к алтарю.

Восхвалим, восхвалим, восхвалим, 
Владычицу нашу восхвалим!

На Кату нахлынули воспоминания. Она вдруг увидела себя в другом храме… Тогда она медленно обернулась и увидела, как по проходу между скамьями несут длинный блестящий ящик. Это было вскоре после болезни Каты, и она многого еще не понимала. В ящике, как ей объяснили, лежала леди Элабет, но Ката понятия не имела о том, что это за леди. Она только знала, что ей грустно и тоскливо.
Теперь ею овладела иная грусть. Она снова обернулась и почти воочию увидела другой гроб… гроб Пелли, который несли к алтарю. Бедняжка Пелли. В такую ночь кататься по Петле Воспера — это было истинное безумие… Еще мгновение, пока не отступило жуткое видение, Ката почти не сомневалась, что она действительно в эту ночь стала свидетельницей страшной трагедии.
В дверях послышался шум. Обернувшись, Ката увидела… нет, не похоронную процессию. Люди шептались, ахали. Две прекрасно одетые дамы, опоздавшие на службу, шли по проходу царственной походкой. Одна была одета в роскошное изумрудно-зеленое атласное платье. Лицо ее было закрыто темной вуалью, свисавшей с полей фантастически красивой шляпы. На ее согнутой в локте руке восседала маленькая белая собачонка, время от времени зевающая.
Вторая дама была тоньше и моложе, и вид у нее был не такой уж надменный. На ней было светло-зеленое платье, расшитое серебряными нитями. Она вела себя так, словно все было для нее ново, и во всем старалась подражать своей госпоже. Пожалуй, она была даже несколько неуклюжа, но именно эта дама, а не та, что была постарше, поразила Кату.
Потому что это была никакая не дама. Это была Пелли Пеллигрю.
Парк Элдрика.

Не все высокосветское общество отправилось на службу в храм. В сыром полумраке тенистой аллеи Полти — вернее, капитан Фоксбейн — достал карманные часы и недовольно скривил губы. Затем он пригладил темный парик, поправил кончики наклеенных черных усов. Вот ведь какая негодяйка эта маленькая мисс Квисто! Заставлять ждать такого блестящего кавалера! Уж могла бы вырваться из дому!
Желание переполняло Полти. Прошлой ночью он снова мечтал о Катаэйн… о хорошенькой маленькой Катаэйн, такой близкой и такой далекой. Время от времени он раздумывал над тем, что в образе Фойса Фоксбейна он мог бы как-то приблизиться к девушке, но это было трудно, очень трудно и очень опасно. О, как он стремился к своей милой сводной сестрице! После того как Воксвелл свершил обряд злого колдовства, Полти так надеялся на то, что эта девушка станет принадлежать ему безраздельно! Разве могла она тогда, когда все воспоминания о прошлом были стерты из ее разума, отвергнуть своего добродетельного братца? Тогда воображение Полти рисовало радужные картины будущего. Он представлял, как легко поведет ее: «Пойдем же, сестрица, пойдем. Мы преодолеем этот лабиринт… » — и выведет в итоге к новым восторгам.
Ничего из его мечтаний не вышло. Как же он проклинал на все лады эту старую корову Умбекку! И как ей только взбрела в голову такая блажь — превратить одичалую девчонку в светскую даму? Бывало, Полти хохотал до слез, размышляя над бредовыми идеями своей мачехи. Он представлял, как бы она побледнела, как бы жутко стала стонать, если бы узнала правду о том, насколько невинна ее милая приемная дочурка! Иногда Полти подмывало взять да и выложить Умбекке все начистоту, чтобы злорадно полюбоваться на то, как покраснеет ее жирная рожа и лопнет от злости. Полти не сомневался в том, что все так и вышло бы, если бы она узнала о том, как ее добродетельный пасынок (в ту пору сущий новичок в любовных утехах) в свое время целый сезон наведывался в комнатушку над «Ленивым тигром», где добрая женщина Винда Трош держала свою лучшую девочку-кокотку.
Конечно, поначалу Полти не знал о том, что Долли, как Винда называла эту девочку, на самом деле не кто иная, как отродье старика Вольверона, та самая маленькая оборванка, наполовину ваганка, что иногда наведывалась в деревню. В детстве они швыряли в нее камнями. Она была вшивая и блохастая, у нее вечно текло из носа. Но, узнав правду, Полти узнал и еще кое-что. Он понял, что ему все равно. Его страсть стала только еще сильнее и яростнее.
После того как девушку увезли из Ириона, Полти хотелось только одного: как можно скорее бежать оттуда. В конце концов, это оказалось не так уж трудно. Его перевели по службе, и уже через несколько лун его прежняя жизнь отлетела в прошлое. Он мог бы забыть о своей сводной сестре, поскольку, как он сам говорил Бобу, в мире было полным-полно девиц и многие из них были красивее и доступнее, а некоторые бывали и не очень доступны, что только сильнее разжигало желание.
Но, снова увидев свою сводную сестрицу в Варби, Полти ощутил былую страсть. Не сказать, чтобы здесь ему не хватало объектов для завоевания. На сегодняшний день он познал все радости, какие только может дать мужчине женщина. Тем не менее, Полти вынужден был признаться себе в том, что пока ему не встретилось женщины, которую он желал бы столь же страстно, как свою милую, такую милую сводную сестрицу. Но как он мог овладеть ею? Грубое насилие — да, это было бы возможно, но это было не в правилах Полти.
Вот какие мысли бродили в его голове, пока он поджидал Джильду.
Он вздохнул, походил из стороны в сторону. Закурил сигаретку.

Он шел по зелени травы
В лучах возвышенной любви, 
Тепло и свет ему дарило 
Любви прекрасное светило.

Соединившиеся в хоре звонкие голоса взлетали к высоким сводам, отталкиваясь от надежных, поддерживающих звуков органа. У Каты пылали щеки. Она стояла бок о бок с Пелли, одетой в сверкающее платье, и могла только беззвучно открывать и закрывать рот. Два раза она чуть было не выронила молитвенник.
Пелли поддела ее локтем.
— Катти! Я ведь тебе говорила, что приехала тетя Влада?
Несколько мгновений Ката делала вид, что так погружена в молитву, что не слышит взволнованного шепота Пелли. Но вот песнопения отзвучали, и Пелли проговорила писклявым голоском:
— О, тетя Влада, эта моя лучшая, самая лучшая подружка…
— Мисс Вильдроп… Очень, очень приятно… Моя маленькая племянница все-все мне рассказала о вас.
Элегантная дама не подняла вуали. Ее голос показался Кате таким добрым. Ее руки коснулась рука, затянутая в перчатку. Паства расселась по скамьям, и варбийский максимат, поглядывая сверху вниз на собравшихся, принялся читать отрывок из «Эль-Орокона», предназначенный для этого дня. Огромная книга была закреплена на кафедре золотой цепью.
— …В то время долгие дни сезона Терона быстрее, намного быстрее уступали пришествию мрака. Тайком подкрадывался холод, и мы вновь осознавали, что время нашей жизни и любви подошло к концу…
Это было толкование смысла окончания сезона из «Книги Пяти Сезонов». Но Ката почти не слушала. Мысли ее метались. Максимат разошелся. Голос его наполнился чувством. Он говорил об опадающих листьях, о налетающих ветрах, о шелестящей поступи богини Джавандры. А Ката не могла думать ни о чем, кроме Пелли Пеллигрю и той удивительной женщины, что сидела рядом с нею.
Тяв! — негромко гавкнула маленькая собачонка.
— Ринг, тс-с-с! — успокоила песика хозяйка и, судя по звуку поцелуя, чмокнула в нос.
Ката с трудом вспомнила о том, что Пелли действительно говорила ей о приезде тетки. Но тетя Влада оказалась совсем не такой, какой ее представляла себе Ката. Ката завидовала подруге с болью в сердце. Куда подевалась ее жалость к той Пелли, которая в ее страшном сне погибла?
— …И вновь мы стоим на перекрестке, и мы уже бывали на этом скрещении дорог. Куда же мы направим свои стопы? — вопросил максимат. — Но ведь мы знаем, как знали и прежде, что путь у нас лишь один. Теперь, когда умирает очередной сезон, давайте задумаемся о собственной смерти и о добродетели, которой суждено остаться и выстоять в то время, как мы, спотыкаясь и падая, движемся к Судному дню, надеясь и молясь о том, чтобы он не стал для нас слишком суровым испытанием…
Кто-то презрительно фыркнул:
— Какая чушь!
Это была тетя Влада. Сказано это было тихо, прозвучало не громче выдоха. Вряд ли бы эти слова мог расслышать максимат. Но не это было важно. Ката изумилась до глубины души. Выказывать насмешку над проповедью! Ее тетка всегда настаивала на том, чтобы даже не задумываться над тем, что говорит максимат, а все принимать как истину. В пансионе госпожи Квик девочек, которые шептались, хихикали или отводили взгляд от алтаря во время службы, сурово наказывали.
— Ну, наконец! — облегченно воскликнула Влада, когда все снова поднялись для песнопений. — А то уж он совсем заговорился, верно?
Только мощные аккорды органа заглушили слова Влады, и поэтому их не услышали те, кто стоял позади. Вся дрожа, Ката старалась смотреть прямо перед собой, но против воли повернула голову и воззрилась на тетку Пелли. Ярко блеснули под вуалью глаза Влады. Ката с изумлением и испугом поняла, что тетка Пелли смотрит на нее.
Влада склонилась к своей племяннице — нет, она обратилась к Кате!
— Милая мисс Вильдроп, я совершенно изнемогла… к тому же бедняжка Ринг… Вы присоединитесь к нам, когда все эта чушь и дребедень закончится? Мы направляемся в Курортный Зал.

Боги бывают истинные и ложные. Полти считал единственным истинным божеством некую часть своего тела. Было время, когда эта часть тела представлялась ему генералом, стойким, непоколебимым воином. Затем он решил, что эта часть тела скорее король, решающий, кого казнить, а кого миловать. Но потом, осознав, что эта часть его тела сочетает в себе и созидательное, и разрушительное начало, Полти твердо уверился в том, что это божество.
Полти не сразу стал таким, каким он был сейчас. До того, как с ним случилось чудо преображения, он был уродливым и жирным малым, на которого девушки не обращали никакого внимания. Но теперь… теперь от него все были без ума, а он поклонялся своему тайному божеству.
Полти закурил сигаретку. Его божество нервничало. Где же Джильда? Ведь он сказал ей о том, что он, то есть капитан
Фоксбейн, должен в самом скором времени, согласно приказу, отправиться в Зензан вместе со своей ротой — как только минует окончание сезона. Больше возможностей для любовных свиданий не предвиделось, а она заставляла его торчать здесь и мучиться! Ну, ничего, он ей покажет, когда она появится. Его божество будет беспощадно! Лучшие хирурги страны под присягой поклянутся в том, что мисс Джильда утратила свою девственность давным-давно!
Полти расхаживал среди деревьев, в сыром полумраке, углубляясь в заросли и уходя все дальше и дальше от аллеи. Он был переполнен желанием. Где же Джильда?
Но вот, наконец, зашуршали опавшие листья, послышался шелест пышной юбки, негромкие шаги… и взволнованный голос:
— Капитан, мой капитан! Капитан, вы здесь?
Во всем, что случится затем, будет виновата Ката, и только Ката — так твердит себе Полти. Его божок мечтал о ней всю ночь. Он должен получить жертвоприношение. А бедняжка Джильда и не узнает о том, что она — всего лишь жертва.
— Пойдемте, мои милые!

Последний аккорд органа едва успел отзвучать, а тетя Влада уже поплыла к проходу, подобная прекрасному величественному кораблю, увлекая за собой обеих девушек. Вот они уже в проходе. Как прекрасно они смотрятся втроем, как дивно покачиваются их пышные юбки!
Умбекка взвизгнула:
— Леди Влада, я не думаю…
— Служанки… Как это скучно, — прошептала Влада — на этот раз громко, и Ката не смогла удержаться и хихикнула. Сердце ее взволнованно билось. Она ведь как раз собиралась пожаловаться на то, что ей неловко идти в Курортный Зал в уродливом черном платье, и вдруг… вдруг ей стало все равно. Тетя Влада взяла ее под руку. Взгляды всех прихожан были устремлены на них. Напыщенные матроны, девочки в нарядных платьицах, синемундирники, их стройные спутницы-богачки — все пятились, расступались, давая им дорогу.
— Леди Влада! Я вам не служанка! Леди Влада, это возмутительно!
Но даже Умбекка была беспомощна перед величавой женщиной в зеленом платье.
Максимат обернулся, устремил многозначительный взгляд на молодого кантора и сухо проронил:
— Пресловутая Влада Флей.
— Ваше преподобие? 
Максимат поджал губы.
— Мальчик мой, ну что вы! Неужели вы не слыхали об этой великой куртизанке? Об этой зензанке, которая два гена назад переполошила весь Агондон? В конце концов ее выдали замуж за какого-то провинциала. Словом, все думали, что она и носа не высунет из провинции! Но теперь, надо полагать, она овдовела и вернулась на круги своя.
Кантор, округлив глаза, проводил взглядом куртизанку.
— Эта женщина — вдова? Но почему же она… не в трауре?
— Траур? — усмехнулся старичок максимат. — О нет, это не для нее. Не забывайте, мой мальчик, мы с вами говорим о пресловутой Владе Флей. Что ни говори, она великолепна…
Умбекка, выбравшись в проход, пошатнулась и схватилась за сердце. Ее жирные щеки побагровели от ярости, но силы покинули ее — словно кто-то ее заколдовал.

— Джильда, моя Джильда! — откликается Полти и, не мешкая, крепко обнимает девушку и принимается страстно, грубо целовать. В следующее мгновение он валит ее на землю, на опавшую листву, не дав и вскрикнуть.
Дурочка! О чем она думала, отправляясь на это свидание? Надеялась отделаться невинными поцелуйчиками, обещаниями писать ему в Зензан? За кого она его принимала? За влюбленного идиота, который бы целовал край ее платья и был бы оттого безмерно счастлив?
Джильда пыталась вырваться, но Полти не отпустил ее.
Как он торжествовал! Это торжество он испытывал всякий раз, овладевая очередной легкомысленной жертвой и ликуя вместе со своим божком.

Влада Флей, пресловутая Влада Флей продолжала свое величественное плавание по проходу храма. Миновав громадные двери и оказавшись под колоннами портика, она разжала руки и, отпустив своих юных спутниц, проворно побежала вниз по лестнице. Обернулась, взмахнула веером, взглянула на девушек, словно художник, рассматривающий готовое полотно. Позади нее играло в лужах на мостовой веселой солнце.
— Ну конечно, вы — любовницы! Я это сразу поняла!
— Л-любов-ницы? — спотыкаясь на слогах, проговорила ошеломленная Ката.
— О, очарование юности! Мисс Вильдроп, ни слова больше! Слова не нужны! — воскликнула Влада, протестующе заслонившись рукой. — Что такое слово? Аист на ветру! Разве какие-то слова что-то добавят к картине, к этой очаровательной акварели, которая нарисовалась в моем воображении. Пеллисента, дорогая, возьми свою подругу за руку. Вы должны идти вместе.
Девушки неловко взялись за руки и стали спускаться вниз по ступеням. Тетя Влада отвернулась и поспешила вперед по площади. Она шла и говорила на ходу:
— Я представляю вас, мои милые, в те дни, когда у вас нет уроков, когда вы подолгу гуляете в лесу, где солнце пробивается сквозь листву, а края ваших платьев задевают за дикие цветы и папоротники. Я вижу вас в прохладные вечера сезона Короса, когда вы сидите рядышком в спальне у очага и поджариваете, наколов на палочки, найденные в лесу грибы. О, какие невинные радости!
Неожиданно она оборачивается.
— Но как вы трепещете в объятиях Йули! Ката ахнула. Йули? Это что еще такое?
Она выжидательно смотрит на Владу, но та только с хрипотцой смеется.
— Поспешим, мои милые! Давайте окажемся первыми в Курортном Зале! Ведь это добрая примета, знаете?

Все кончено.
Полти глубоко вздыхает. Все получилось так легко. Вот только его божок не очень доволен. Его словно бы обманули, и как Полти ни пытается с ним договориться, божок в обиде. Его опять попытались провести, но всего лишь на время ублажили.
Скоро придется ублажать вновь, искать новую жертву.
Полти встает и застегивает штаны. Ему скучно и мерзко. В другой день он, пожалуй, приласкал бы девушку, как-то успокоил, чтобы она не так рыдала, стал бы говорить о том, что его одолела страсть к ней, что прежде с ним никогда не бывало ничего подобного. Если бы она принялась обвинять его, он отвечал бы, что во всем повинна ее необыкновенная, роковая красота, что эта красота и погубила их обоих. Если бы девушка продолжала сокрушаться, он бы тоже сокрушался, а может быть, даже и поплакал вместе с нею, засыпал бы ее всякими нежными словечками, которые бы эта дурочка приняла за обещание жениться.
Потом он ни разу бы с ней не встретился, а если бы и встретился, сделал бы вид, что не знаком с ней.
Сегодня на все эти телячьи нежности Полти совершенно не тянуло. Девушка опоздала на свидание, а ему было пора в Курортный Зал, где следовало предстать в совсем другом обличье. Маскарад требовал времени. Презрительно фыркнув, Полти зашагал прочь и обернулся только для того, чтобы бросить на землю несколько монет. Теперь, если девушку найдут, пусть подумают, что она — шлюха.
Желтые листья падали с ветвей на распростертую на земле рыдающую, залитую кровью девушку.

ГЛАВА 12
ТРИ СЕСТРЫ

Только при взгляде с определенной точки главной постройкой на площади Владычицы кажется храм Агониса. Но стоит только отвернуться от храма, от его темных стрельчатых окон, от башен, увенчанных шпилями, и вы увидите храм совсем иного сорта — светлое, спокойное, украшенное рядами колонн здание Курортного Зала. Именно Курортный Зал, а вовсе не храм является сердцем модного курорта, источником и средоточием здешних радостей и соблазнов. И если служба в храме в дни Канунов отвлекает курортников от этих радостей, то совсем ненадолго. Вскоре роскошно обставленные залы снова заполнятся завсегдатаями. Сюда приходят и самые высокопоставленные аристократы, и особы более низких сословий для того, чтобы приобщиться к главному сокровищу Варби. Здесь принимают целебные ванны и пьют варбийскую минеральную воду.
Тетя Влада запрокинула голову и залпом опустошила стакан. Ката, как зачарованная, смотрела, как движутся мышцы ее шеи. Надо сказать, что и кожа на шее тети Влады, и ее лицо выглядели на удивление молодо для женщины ее лет. Сколько ей было лет, Ката понятия не имела, но догадывалась, что возраст этой женщины может быть поразителен.
— Эй, юноша! — крикнула тетя Влада, и молодой официант снова наполнил ее стакан.
— Катти, ну скажи, разве тут не здорово? — пискнула Пелли. 
Вокруг бурлила жизнь. Они спустились в зал под названием «Нижний променад». Здесь непрестанно звучал смех, звук веселых голосов эхом отлетал от мраморного пола и стен. Все общество собралось здесь. Увы, здесь поскрипывали инвалидные кресла и постукивали тросточки и даже костыли, здесь на глаза порой попадались морщинистые, дряблые старческие лица, покрытые густым слоем пудры и румян, но здесь же можно было полюбоваться и на редкостные экземпляры молодой и здоровой красоты — настоящий румянец на щеках какой-нибудь красотки, крепкую мускулатуру какого-нибудь щеголя.
Усевшись на выгнутый дугой мягкий диван, тетя Влада и ее юные спутницы радостно улыбались прогуливавшимся. Кроме того, отсюда открывался прекрасный вид на расположенный внизу бассейн, где пользовались целительными силами варбийских источников люди попроще. Этот бассейн был первым из комплекса лечебных ванн, еще несколько ванн располагалось под землей.
— Катти, посмотри! — взволнованно проговорила Пелли. Она что-то зажала в руке — видимо, прятала, чтобы никто не увидел.
Она была очень взволнована, но Ката смотреть не стала. Тетя Влада улыбалась, прислушиваясь к негромким разговорам неподалеку.
— Ну, до чего хороша…
— Пресловутая-то? Или ты про одну из этих замухрышек?
— Новенькая. Эта малышка в черном церковном платье.
— Да ну тебя! Типичная пансионерка. Несовершеннолетняя.
— Несовершеннолетняя? Ну и что? Разве это не возбуждает?
— Ну… Может, ты и прав.
Диалог звучал так, словно его исполняли плохие комики. А разговаривали между собой двое старичков в напудренных париках, разодетые в тончайшие шелка и кружева, — ни дать ни взять выходцы из времен правления королевы-регентши. На первом был парик неимоверной высоты, который угрожающе покачивался на старчески подрагивающей голове. Его спутник вглядывался в лица женщин, прижав к глазам лорнет с немыслимо толстыми стеклами и подслеповато моргая. Отвечая приятелю, он всякий раз отводил лорнет.
— О, какое это дивное зрелище, когда девушек впервые выводят в свет. Как бы мне хотелось хотя бы еще разок…
— Твое здоровье, дружище. Подумай о своем здоровье.
В ответ послышалось клокотание выпиваемой варбийской воды.
— Катти, ты не смотришь, — прошипела Пелли, толкнула подругу локтем и придвинулась ближе. Ее рука, прежде прижатая к груди, легла на колени. Она разжала пальцы. На ее ладони лежали красно-черные, тускло поблескивающие шарики, похожие на пригоршню ягод. Ката ахнула. Это было ожерелье, прекрасное рубиновое ожерелье.
Пелли пискнула:
— Тетечка такая добрая.
— Убери побрякушки, Пеллисента. Ты пока еще не на балу по поводу окончания сезона, где будешь кружиться в вальсе с господином Бергроувом, — рассмеялась тетя Влада неожиданным, пронзительным и долгим смехом. Отсмеявшись, она добавила: — О, если бы вас сейчас могла видеть Йули!
Ката нахмурилась.
— Вот как, мисс Вильдроп, вы заинтересовались? Но Пеллисента, ты ведь наверняка рассказывала мисс Вильдроп о Йули?
Ката покраснела, сама не понимая почему. Взгляд ее заметался между Пелли и Владой, но вскоре ее внимание приковали к себе изумрудные глаза тети Влады. На миг у Каты возникло такое ощущение, что все вокруг остановилось, замерло. Она осталась наедине с тетей Владой и ее мягким, чистым голосом, который омывал ее подобно нежному дождю.

ИСТОРИЯ ЙУЛИ

— Нас было трое, — начала тетя Влада. — Йули, Марли и я. Я часто вспоминаю нас такими, какими мы были тогда. Представляю нас в школьном классе. Тянется лимонно-желтое утро, солнце льет косые лучи на наши тетради, а мы зеваем… Вижу, как мы, такие чистые и невинные, в белых муслиновых платьях, гуляем по лесу, которым поросли холмы над домом нашего дядюшки. Смотрим сквозь деревья на стоящий внизу дом и смеемся — таким маленьким он кажется с высоты…
Тетя Влада умолкла — наверное, для того, чтобы утереть слезы.
— Ваши чудесные сестры… — мечтательно проговорила Ката. — Как бы я мечтала иметь сестру!
История о Йули на этом обрывается — пока.
— Сестры?! — с хрипотцой восклицает тетя Влада. — Вы разве не знакомы, мисс Вильдроп, с моим происхождением? Или вы это сказали нарочно?
Ката смутилась. Она была готова снова взглянуть в прекрасные, притягательные глаза тети Влады, но вместо этого почему-то посмотрела на белую собачонку. Ее охватило странное чувство, непонятный, безотчетный, леденящий душу страх. Она, взяв себя в руки, отвела взгляд от Ринга. Что происходило?
Ей показалось, что собака читает ее мысли.
— Тетя Влада? — прошептала Ката.
Только рассмеявшись в ответ, Влада проворно, как совсем молодая женщина, подхватила загадочного Ринга и вскочила с дивана.
— Пойдемте-ка, мои милые. Нужно прогуляться! — воскликнула она и устремилась вперед — по галерее, до которой поднимались снизу пары горячей ванны, — и тут вдруг послышалось восклицание:
— Леди Влада! 
Но нет, это — видение!
Перед девушками возник широченный парчовый галстук, а поверх него, словно поверх блюда, — голова… голова молодого человека, о котором непрестанно судачил весь город. Господин Жак Бергроув. Густые курчавые волосы, внушительные бакенбарды.
Тетя Влада сдержанно улыбнулась и протянула Бергроуву затянутую в перчатку руку. Господин Бергроув коснулся перчатки губами, предварительно опустившись на одно колено, затем поднялся и поцеловал руки юным спутницам Влады.
— Вы словно сестры, — прошептал он. — Словно прекрасные три сестры.
Ката смутилась. Пелли порозовела от удовольствия. Тетя Влада продолжала путь.
Ш-ш-ш! Ш-ш-ш! — зашелестели по мрамору пола ее пышные юбки.
— Что-то мы не заметили вас в храме, господин Бергроув…
— Миледи, вы устыдили меня, — проговорил господин Бергроув, ничуть не устыдившись. — Но неужели вы явились, чтобы пробудить меня ото снов, в которых мне грезилась ваша красота?
— О господин Бергроув! — сверкнула изумрудными глазами Влада. — Но неужели вам стоит расточать комплименты женщине моих лет, в то время как их более достойны эти юные особы?
— О каких годах вы говорите?
— Я стара, господин Бергроув.
— А я что-то не замечаю здесь старушек. А вы, мисс Вильдроп?
Пожалуй, Бергроув задал этот вопрос не в самый подходящий момент. А как раз в это самое мгновение совсем рядом проходили две древние старушенции, дряблые лица которых были покрыты толстенным слоем косметики, а чуть дальше ковыляли к диванчику престарелые супруги. На каждую хорошенькую девушку на галерее приходилось по две… нет, по три, а то и по четыре пожилые вдовы или старичка. Тут встречались и целые выводки компаньонок весьма почтенного возраста, и дуэньи в черных платьях. Словом, очень многие женщины в Курортном Зале были стары, очень стары.
А внизу барахтались в горячей ванне, словно какие-нибудь раки, пожилые обладатели множества болезней.
Ката с трудом удержалась от смеха. Она и не догадывалась о том, что в это самое время, миновав грозного швейцара, проталкивалась сквозь толпу, готовая смести все на своем пути, совершенно конкретная старуха, к которой вернулись-таки утраченные силы.
Она сновала из стороны в сторону, похожая на гигантскую, разбухшую черную муху.
Бедняжка Ката. Скоро, очень скоро ее должна была настигнуть Умбекка!
Пелли простонала:
— О, как я мечтаю о последнем риле!
— Мисс Пеллигрю, вы пугаете меня! Вам хотелось бы, чтобы грядущий бал как можно скорее закончился?
Пелли хихикнула.
— Господин Бергроув, нет! Но когда открывают ставни и зал наполняется светом зари…
Тебя Влада подмигнула Кате.
— И сразу становятся видны пятна накапавшего со свечей воска… И тяжело дышащие измученные танцоры, и то, как бледны на самом деле размалеванные лица…
Пелли оскорбилась.
— Я удержусь, господин Бергроув, и не стану высказывать моих чувств.
— Мне будет стоить большого труда, мисс Пеллигрю, сдержать мои чувства…
— Восхитительно, — кивнула тетя Влада. — Ничто так не украшает мужчину, как остроумие, верно? Ну а на втором месте…
Ката могла бы рассмеяться, но вместо этого понурилась и погрустнела. На балу, устраиваемом по случаю окончания сезона, после того как утихали звуки последнего рила, по старому обычаю некоторые кавалеры просили руки и сердца своих партнерш. Сколько же браков было заключено подобным образом? Ката представила Пелли, на шее у которой огнями сверкали рубины… В руке у Пелли — бальная программа, и почти все танцы она должна станцевать с господином Бергроувом…
И очень скоро она станет носить его фамилию…
— О Катти, я не могу поверить в то, что бал уже так скоро! А ты веришь? Ты в силах ждать?
Пелли, сжимая в одной руке рубины, другой сжала запястье Каты и, обуреваемая эмоциями, подпрыгнула на месте. «Ах ты, стерва!» — подумала Ката. Но, грустно усмехнувшись, она проговорила:
— Увы, боюсь…
— Не бойтесь ничего, милая мисс Вильдроп! — Тетя Влада проворно передала собачку растерявшемуся от неожиданности господину Бергроуву и порывисто подошла к Кате, отвела ее от племянницы, взяла под руку, развернула лицом к Пелли и Жаку.
Сцена сразу привлекла к себе внимание курортников всех возрастов.
Ката почти никого не замечала. Она смотрела только на руку тети Влады, а та медленно водила рукой у нее перед лицом. Пусть зеваки осуждающе шептались, а некоторые даже возмущенно восклицали — Ката слышала только голос Влады.
— Мисс Вильдроп, я представляю вас другой. Я вижу вас без этого платья — символа девичества, без этого унизительного наряда…
— Вот это да… — восхищенно произнес господин Бергроув и попытался успокоить разнервничавшегося Ринга.
— Слишком долго вы жили в клетке, темной и сырой, и смотрели сквозь ее прутья на свет, на жизнь, на роскошь мира за вашим окном.
Ее голос врывался в уши Каты свистом пара. Но нет, тетя Влада произносила эти слова громко, словно декламировала со сцены.
— Тетя! — прошептала Пелли. — Вы меня пугаете! 
Владе, похоже, это было совершенно безразлично.
— Мисс Вильдроп, вам пора расстаться с бременем Йули! «Йули»… Что же это такое? Почему это слово наполнено магическими чарами? Неожиданно цепочка на шее у Каты порвалась. Она еле успела схватить Круг Агониса, а не то бы он упал на пол. Тетя Влада решительно отобрала у нее этот символ веры.
— Золото! Да, мисс Вильдроп, но на балу на вас должна быть золотая корона!
Она ловко развязала ленты капора. Капор упал, словно снятая с ореха скорлупа. На плечи Каты тяжелым каскадом упали роскошные черные волосы.
— Тетя! Что вы такое делаете?
Пелли сжала в пальцах рубиновое ожерелье. Ей явно хотелось, чтобы странная сцена поскорее закончилась.
Но дальше — больше.
Золотистые перчатки Влады принялись за платье Каты. В считанные мгновения она расстегнула лиф.
Послышались сдавленные охи и ахи, а Пелли взвыла.
Старикан в высоченном парике простонал:
— Клянусь господом Агонисом! Я готов на всю оставшуюся жизнь припасть к этим округлостям…
— Но здоровье, дружок, — забеспокоился его путник с лорнетом, — как же твое драгоценное здоровье?
— Плевать я хотел на здоровье! — буркнул старик в парике. — Эта девушка — прекрасное видение!
Так оно и было.
Рука тети Влады, словно змейка, метнулась к шее господина Бергроува и вернулась с добычей — прекрасным парчовым галстуком. Ловко и проворно Влада обернула Кату красивой тканью, приговаривая:
— Платье, которое будет сверкать при свете свечей, словно звезды, которое вспыхнет вместе с солнцем, когда, наконец, засветится заря. Платье, которому все позавидуют, в котором его владелица станет еще краше. Вот какое платье будет у вас, мисс Вильдроп. Детка, не бойтесь ничего. Вы пойдете на бал. И вы будете там первой красавицей.
— Тетя Влада, — готовая разрыдаться, прохныкала Пелли. — Ну, вы что, тетя Влада!
Никто не обратил внимания на ее протесты.
Зеваки начали аплодировать. Со всех сторон доносились восклицания: «Браво!», «Прекрасно!» — будто бы Ката и вправду уже сейчас красовалась в золоченом платье. И никто в эту минуту не думал о Пелли — ни тетя Влада, ни лишившийся галстука господин Бергроув, с трудом удерживавший разозленного Ринга.
Неожиданно аплодисменты оборвались.
Послышался крик, по силе равный раскату грома. Умбекка ворвалась на галерею, подобная духу мщения, выпущенному из царства мертвых. Послышались недовольные восклицания, шепот. Золотое видение вдруг испарилось, и Ката снова превратилась в несовершеннолетнюю девушку, которая стояла у всех на виду на галерее Курортного Зала, обнаженная по пояс.
Умбекка схватила ее за руку.
За другую руку ее схватила тетя Влада.
Они принялись тянуть Кату — каждая к себе. Ткань ее черного платья начала потрескивать. Того и гляди, оно могло лопнуть в швах.
— Верни мне мою девочку, зензанская шлюха!
Тетя Влада расхохоталась. Для нее это была всего-навсего игра, веселая азартная игра.
— Она такая хорошая девочка! Она такая… высоконравственная! — кричала Умбекка, как бы призывая на помощь всех, кто глазел на происходящее. Некоторые отвернулись. Другие смотрели, но не вмешивались. Тщетно пытались вмешаться лакеи.
Старик с лорнетом взволнованно прошептал:
— Ну, ведь нужно же что-то предпринять! 
Старик в высоком парике ответил ему:
— Смотри, дружок! Смотри и наслаждайся! М-м-м, какая грудь!
Зрелище не оставило равнодушным и Ринга. Злобно тявкая, собачонка все упрямее пыталась вырваться из рук господина Бергроува.
— Сиди на месте, перестань вырываться, паршивец маленький!
— О Жак, какой стыд! — простонала Пелли и прижалась к плечу Бергроува.
— Проклятие! — Бергроув покачнулся, и Ринг вырвался. Безусловно, Ринг принадлежал к породе очень маленьких, самых маленьких собак. Но все собаки на свете, даже самые маленькие, когда-то были волками. Косточки у Ринга были хрупкие, как у цыпленка, но он был бесстрашен. Он был жутко злобен. А его крошечные зубки были острее бритвы.
— Ринг! Ринг! — кричал господин Бергроув, упав на колени.
А Ринг устремился в путь по опасному густому лесу из человеческих ног. Ему попадались до блеска начищенные ботинки на высоких каблуках, дамские ножки в белых чулках, качающиеся подола платьев. В любой момент кто угодно мог сделать шаг, в любой момент могли хрустнуть хрупкие косточки.
— Ринг! Ринг!
Но его судьба была предрешена. Прямо перед ним шелестел подол какой-то юбки. Кому принадлежала юбка, Рингу было совершенно все равно. Главным для него было то, что у обладательницы этой юбки имелись толстые, аппетитные, сочные лодыжки, в одну из которых он незамедлительно и впился зубами.
Пожалуй, Ринг не просто проголодался. Очень может быть, что он, как галантный, благородный рыцарь, хотел защитить свою хозяйку. Если так, то его благородство было поистине беспредельно. Маленькие зубки погрузились в жирную плоть. Умбекка взвизгнула.
Взвизгнула и попятилась.
Послышался жалкий, пронзительный вой. Тетя Влада отпустила руку Каты.
Это мгновение решило все. Пелли, измученная происходящим, все это время вертела в пальцах ожерелье. И вдруг цепочка не выдержала и порвалась. Алые рубины рассыпались по полу, раскатились во все стороны, а Ката, не удержавшись на ногах, налетела на Умбекку.
Умбекка почувствовала, что падает, но только крепче сжала руку своей юной подопечной. Спотыкаясь и скользя на рассыпанных по полу бусинах, они столкнулись с двумя стариками, один из которых держал в руке лорнет, а у другого на макушке возвышался несуразно высокий парик. Старик с лорнетом приложил все усилия к тому, чтобы удержать равновесие, но под ногу ему попалась бусина.
Под дружные испуганные крики оба старика, Умбекка и Ката перевалились через парапет и рухнули в бассейн.

ГЛАВА 13
ГОЛЛУХСКИЕ ХОЛМЫ

— Скрип-скрип! Скрип-скрип! — весело кричала Мила, взбегая вверх по мокрому склону холма.
— Сестренка, подожди! — со смехом кричал ее брат. Девочка бежала так резво — но, в конце концов, ей ведь не пришлось почти всю ночь удерживать перепуганных лошадей под проливным дождем.
Им поручили задание. Великой Матери до отъезда в Агондон понадобились определенные ягоды, которые росли только на Голлухских холмах. Раджал смотрел вперед — туда, где зеленые пастбища сменялись лесистыми возвышенностями. Сквозь тучи струился водянистый солнечный свет, через деревья перекинулась яркая радуга. Зрелище было просто восхитительное, но Раджал не слишком проворно переставлял ноги, да и сердце его билось невесело.
Где же Нова?
И почему это его так тревожило?
— Ну, догоняй же, старая колымага! — крикнула Мила. У нее был такой радостный вид, что брат не выдержал и улыбнулся. Ничто не вызывало у Милы такой радости, как походы за ягодами. Ее разноцветная птица, похоже, была с ней солидарна. Эо порхала, описывая круги над головой девочки, время от времени снижалась и что-то клевала в траве или засовывала головку в кротовину, а то принималась кружить у самых ног девочки. Потом девочка и птица начинали вместе плясать, и, в конце концов, Эо широко расправляла крылья и становилась похожей на маленькую радугу.
Раджал не мог не рассмеяться. Как он любил свою маленькую сестренку!
— Подожди! — крикнул он снова, шагая вверх по склону. На опушке леса, остановившись, чтобы отдышаться, он обернулся и обвел взглядом влажную долину. На небольшом возвышении лежал, как на ладони, город Варби. Гулко звенели колокола дня Кануна. Раджал помнил о том, что сегодня — ночь окончания сезона. Сегодня мало кто будет спать в курортном городке и мало кто посвятит себя молитвам. К городским воротам торопились экипажи. У других ворот, в которые пропускали груженые повозки, толпились торговцы.
Однако происходило нечто странное. От вереницы повозок вдруг отделилась фигурка человека в яркой одежде пажа. Паж бежал, а плащ развевался на ветру, словно парус. Торговцы с любопытством глазели на бегущего, а тот, пробежав мимо повозок, покатился вниз по склону холма, задыхаясь, но при этом хохоча. Разве так мог вести себя паж? Но, с другой стороны, кто их там, в Варби, поймет?
Неожиданно ноги сами понесли Раджала назад.
— Нова?
— Привет, Радж! Я все-таки улизнул от них!
Голос Новы звучал беззаботно, голубые глаза радостно сверкали. Но мальчик-ваган встал на его пути, подбоченившись.
— От кого ты улизнул? — прошипел Раджал, ухватил Нову за грудки и рывком поднял с земли. Отведя его подальше от торговцев, он проговорил: — И лицо у тебя совсем белое опять! И почему ты так нарядился? Это же одежда пажей принца Чейна, верно?
У Раджа было смутное подозрение, что он разговаривает с человеком, у которого не все в порядке с рассудком. С Новой что-то случилось, с ним что-то было не так. Но Нова только спросил:
— Радж! А ты ведь учился править лошадьми, правда?
— О чем ты болтаешь? Ладно, пошли. Нас послали за голлухским боярышником. Ну, идешь? Если я тебя сейчас отпущу, ты только снова угодишь в беду.

— О миленький аптекарь, что же с ней будет? 
Явившийся по вызову модный аптекарь, толстячок в напудренном парике, выглядел, пожалуй, чересчур щегольски для представителя своей профессии. Он уже отвернулся и щелкнул замком своего блестящего саквояжа, когда Умбекка вдруг схватила его за рукав. Аптекарь обернулся к ней с профессиональной улыбкой.
Укутанная в теплые одеяла, толстуха сидела в глубоком кресле у огня. Ее забинтованная укушенная нога покоилась на табуреточке.
— Миледи, я бы поставил вопрос иначе. Давайте спросим: что будет с вами? Ваша юная падчерица в добром здравии. А вот ваше здоровье в более плачевном состоянии. То измождение, коему вы подверглись нынче утром, способно нанести непоправимый ущерб радикальному теплу — его потоку, его скорости, его флуктуациям. Не говоря уже о радикальной жидкости. Отдыхайте, досточтимая госпожа, и принимайте прописанные мною лекарства. К следующему Кануну все будет хорошо, но только если вы будете соблюдать предписанный мною покой, покой…
— К следующему Кануну? Но мы должны уехать из Варби! Мы должны уехать немедленно! О моя бедная, бедная девочка!
Аптекарь наигранно рассмеялся — так смеются в ответ на несмешную шутку, когда рассмеяться обязывает вежливость. С той же наигранностью он называл Умбекку «миледи» и «досточтимой госпожой». Несомненно, для него она была пустым местом: подумаешь, супруга какого-то провинциального чиновника. Но аптекарь давным-давно научился обращаться со своими пациентами не в соответствии с их титулами, а в зависимости от того, кем эти пациенты себя воображали. Подобное обращение производило подлинные финансовые чудеса. Кроме того, госпожа Вильдроп была амбициозна, весьма амбициозна.
Аптекарь понимал, в чем суть ее игры. Притворяясь особой высочайших моральных качеств, эта толстуха держала девушку на коротком поводке. На всем протяжении курортного сезона в Варби ни одному молодому человеку не было позволено подойди к ней близко. Девушку это раздражало, а молодые люди просто-таки стонали от тоски. Но к концу сезона какой притягательностью могут похвастаться те девицы, которых на коротком поводке не держали, которым давали порезвиться? Разве они способны привлечь к себе такое же внимание? Разве в ночь новолуния, когда происходил обряд выхода девушек в свет, приуроченный к их совершеннолетию, теми же глазами смотрели бы на них кавалеры? И тут появилась бы госпожа Вильдроп с наживкой на крючке. В течение одной луны — да нет, скорее — вопрос с замужеством был бы решен. Девушка выскочила бы замуж за какого-нибудь богача.
И теперь она была жутко напугана тем, что за одно-единственное утро все ее труды, вложенные в этот сезон, пошли прахом.
Аптекарь позволил себе едва заметную иронию.
— Леди, вы намерены уехать сейчас? В преддверии окончания сезона? О, это непростительно с вашей стороны. — Он широким жестом указал в сторону окна. Солнечный свет с трудом проникал сквозь плотные шторы. — Завтра темное небо над парком Элдрика взорвется миллионами звезд. Яркие фигуры в серебряных масках будут кружиться и подпрыгивать, словно вырвавшиеся на волю духи, и всех и вся очаруют своим волшебством. О миледи, это будет волшебная ночь! Разве вы хотя бы из окна не полюбуетесь на нее?
Для Каты, стоявшей у того самого окна, о котором говорил аптекарь, его слова звучали сладчайшей музыкой. Она, сверкая глазами, обернулась. Похоже, она на миг забыла о позоре, пережитом в Курортном Зале. Похоже, на миг она подумала о том, что, может быть, ей позволят пойти на бал.
Умбекка осталась непреклонна. Правда, приняв сильнейшие успокоительные пилюли, она расслабилась, и, как ей сейчас казалось, мозг ее словно обернули ватой, и все же она умудрилась возразить:
— Добрейший аптекарь, вы не представляете, какой позор обрушился на голову моей бедной падчерицы! О эта порочная кокотка, эта Влада Флей…
Она еще довольно долго продолжала причитать, но, в конце концов, иссякла. Аптекарь снисходительно погладил ее руку и произнес слова, которые сам посчитал успокоительными:
— Ну вот, а теперь, как я уже сказал, вам предписан полный покой. Только покой позволит вам сохранить душевное равновесие. Да, и весьма щадящая диета. Я скажу вашей служанке, чтобы она готовила вам на завтрак постный бульон, а на ужин вареное яйцо и кусочек черствого хлеба.
Умбекка жалобно застонала и крепко уснула. Ката расхохоталась.
Аптекарь резко обернулся к ней. Она снова была одета в строгое церковное платье. Не успевшие высохнуть волосы были отброшены со лба и схвачены очаровательной небесно-голубой лентой. Непредвиденное купание не принесло ей ничего, кроме пользы. Ее кожа просто светилась чистотой.
Какой невинной, какой чистой она казалась!
Увы, аптекарь не видел того, что произошло в Курортном Зале, но слышал уже два рассказа об этом — от девушки-служанки, что вызвала его, а потом — от собрата по профессии, который, хохоча до упаду, поведал ему эту историю на площади. «Ах, Франц, жаль, что тебя там не было!» Утирая слезящиеся глаза, он рассказывал о пикантных подробностях происшествия. «Эта жирная старая корова вынырнула из бассейна, словно какой-нибудь громадный кит… А эти двое старикашек барахтались в воде… но девушка… » Тут другой аптекарь смеяться перестал, и во взгляде его возникло нечто мечтательное. Он наклонился к самому уху приятеля и горячо зашептал о том, как облепило фигурку девушки намокшее платье, как прекрасно очертились при этом ее формы. «Но, Франц, ведь юная мисс Вильдроп — из твоих пациенток?» Аптекарь ответил, что это так и есть, многозначительно помахал саквояжем и поспешно попрощался со своим коллегой, который ему явно жутко позавидовал.
А теперь он пристально смотрел на девушку.
Разве прежде она не казалась ему скучной, бесцветной девицей, марионеткой в жирных пальцах тетки? А теперь он не сомневался в том, что в ее жилах течет горячая кровь. Как он жалел о том, что за все время пребывания этой девушки в Варби он только и делал, что время от времени щупал ее пульс да прописывал ей фруктовые сиропы! Долг аптекаря порой вынуждал его обследовать пациенток более внимательно. Многие высокосветские дамы стонали от восторга, когда он касался их своими тонкими, чувствительными пальцами…
Но тетка всегда была рядом, вот в чем беда!
Аптекарь спрятал усмешку и заверил девушку в том, что ее тетушка скоро будет в добром здравии, если только придет в равновесие радикальное тепло, радикальная жидкость и радикальный гумор. Он любил щеголять своей профессиональной терминологией. Однако, отметил аптекарь, трогаться в путь им пока было, безусловно, рано.
Сам он этому радовался.
И не сомневался в том, что этому рада девушка.
На пороге маленькой гостиной он поклонился и на миг пожал руку девушки. Ката обратила внимание на то, что аптекарь сегодня ведет себя с ней более торжественно, более почтительно. Быть может, он в мыслях смеется над ней? Она покраснела и, опустив глаза, уставилась на его руки.
Ногти аптекаря были удивительно чистыми и ухоженными.

— Ну до чего вкусны… — покачал головой Нова и облизнул пальцы, перепачканные соком ягод.
— Тебя не для того послали, чтобы ты их ел, балбес!
— А почему их есть нельзя? Разве они ядовитые?
— Мы их собираем для Великой Матери, — прошептал Раджал и кивком указал на Милу — так, словно она могла сильно огорчиться из-за того, что Нова ел собранные ягоды. Все трое шагали под соснами, с игл на них падали капли дождя. Карманы у всех были набиты ягодами боярышника. Солнце стояло высоко над лесом, пробивалось сквозь густую хвою яркими стрелами лучей.
— Знаешь, я съел… почти все, — шепотом признался Нова. — Я ведь не завтракал.
— Не завтракал он! Ну, вот что, будет лучше, если ты соберешь еще ягод, понял, Нова? А не то тебе и завтракать не захочется!
Раджал не смог удержаться от насмешливой ухмылки. Ягоды голлухского боярышника предназначались не для еды, а для волшебства.
— Да, кстати, а что с тобой стряслось ночью? Нова все еще оставался излишне возбужденным.
— Спал в подворотне. Угодил в драку в трактире. Ой, и еще… ты не поверишь, Радж. Я чуть было не поступил в «Серебряные маски»!
Теперь настал черед Новы снисходительно улыбаться.
— Что?!
Но разговор на этом оборвался. Чистый, прозрачный звук наполнил воздух. Это была Мила. Девочка остановилась чуть в стороне, ее легкие волосы сверкали в лучах солнца, губы были разжаты, руки раскинуты. С губ ее слетала мелодия без слов… да нет, то была и не мелодия, а скорее этот звук напоминал звучание камертона. Звук этот был настолько завораживающ, что разноцветная птица Эо начала медленно кружить над головой девочки. Мальчики, не шевелясь, слушали как зачарованные. Пение Милы даже немного напугало их. А потом голосом, непохожим на свой собственный — голосом более низким и глубоким, Мила произнесла:
ВАРБИ ЖДУТ
Вот и все. Но затем она произнесла эти слова вновь, когда обернулась к своим спутникам. Взгляд у нее был странный — остановившийся, застывший, но глаза ее сверкали.
ВАРБИ ЖДУТ

ГЛАВА 14
СКРОМНЫЙ КАПИТАН

Когда аптекарь ушел, Ката подошла к окну, отдернула тяжелую штору. В небо неуверенно возвращалось солнце. Но по трепетанию чьего-нибудь платка или плюмажа на шляпе можно было догадаться о том, что воздух все еще прохладен. В том, что высокосветская публика бросала вызов сезону Терона, была своего рода дерзость, как бы попытка доказать, что на самом деле до конца сезона еще далеко.
Взгляд Каты в конце концов устремился к портику Курортного Зала. Всего-то одну пятнадцатую назад у всех на глазах ее нес на руках вниз по лестнице от этого портика лакей. Опираясь на руку другого лакея, за ними следом ковыляла Умбекка, причитая и вопя, что ее бедная детка мертва, мертва и что повинна в этом только одна эта злобная шлюха, Влада Флей. Вокруг собралась толпа, на них глазели, пересмеивались. А теперь уж точно весь Варби знает о случившемся. Причитания Умбекки не прекратились до тех пор, пока она не упала от изнеможения в обморок на пороге их дома.
Наверх ее несли трое слуг.
Щеки Каты пылали. Она проклинала тетку на чем свет стоит. Что толку теперь было мечтать о бале? В одном Умбекка была совершенно права. Светская карьера Каты закончилась, так и не начавшись.
Умбекка громко храпела. В какое-то мгновение Ката подумала о том, что могла бы, не задумываясь, схватить с дивана подушку и заткнуть этот противный храпящий рот. Но она этого не сделала, а в отчаянии бросилась на диван. Горячие слезы застилали глаза.
За дверью послышались шаги.
Ката поспешно села и вытерла слезы. Вошла Нирри.
— Мисс, там к вам господин…
— Господин? Какой господин? Неужели аптекарь так скоро вернулся?
Но это был не аптекарь, а красивый молодой синемундирник в парадной форме, со сверкающими глазами и напомаженными черными усами. Изящным жестом отпустив горничную, он поспешно переступил порог, снял треуголку, отвесил Кате низкий поклон, зажав под мышкой трость и белые перчатки.
— Дамы, надеюсь, вы простите мне этот дерзкий визит, но… 
Ката в испуге оглянулась и посмотрела на тетку. Быть может, следовало разбудить ее?
Ну, уж нет!
Ката с улыбкой обернулась к гостю, учтиво указала на диван, шепотом велела Нирри взять у гостя шляпу, трость и перчатки.
Горничная не слишком охотно повиновалась. Из гостиной она уходила хмурая.
Ката с любопытством смотрела на незнакомца. Тот заговорил тихо, словно не хотел разбудить Умбекку:
— Мисс Вильдроп, я, видимо, смутил вас. Вы мне знакомы, а я вам — нет. Но, быть может, от вас не укроется некоторое сходство с…
— Простите, сэр, я…
Офицер по-актерски прикрыл рукой лицо, отвел руку… и на миг лицо его обрело сходство с физиономией старика. Стало легко домыслить красноватые ревматические глаза, впалые морщинистые щеки… Ката была озадачена, но тут ее гость изобразил над своей макушкой нечто вроде башенки и покачал ею из стороны в сторону.
Ката рассмеялась. Старик в высоченном парике!
— Мой… дядюшка… не совсем здоров. Нет-нет, ничего серьезного. Как и вашей милейшей опекунше, ему нужен только отдых и покой. Но, мисс Вильдроп, мой дядюшка чрезвычайно обеспокоен вашим самочувствием, и как радостно будет мне сообщить ему, что вы пребываете в добром здравии.
Мой дядюшка — джентльмен старой закалки, мисс Вильдроп. Не сомневайтесь, он бы, несомненно, предпочел засвидетельствовать вам свое почтение лично. Будь это возможно, он бы так и сделал, но да будет мне позволено умолять вас принять вместо благородного графа скромного капитана?

Чары разрушил Раджал. Он бросился к сестре и, схватив ее за руку, увел от солнечных лучей. Мила вырывалась, требовала, чтобы он ее отпустил.
— Что стряслось? — взволнованно спросил Джем. — Я ничего не понимаю.
— Она вещала, — ответил Раджал. — Кто-то говорил через нее. Какие-то злобные…
— Но ведь такое и раньше бывало?
Джем, не на шутку встревожившись, вспомнил о том, как Мила в последний раз впала в такой транс, и о том, как это объяснила Великая Мать.
«Дар ясновидения силен в ней, но Мила еще мала, и ей предстоит обрести способность владеть своим даром. Слишком легко она становится проводником для злобных существ, которые жаждут вернуться в этот мир, для тех созданий, что некогда были отвергнуты Ороком, и теперь просятся наружу из Царства Небытия, пытаются прорваться сквозь непрочную завесу, которая отделяет нас от этого царства».
Джем поежился. Он не раз слышал, как девочка бормочет какие-то непонятные слова.
«Еще младенцем, лежа в колыбели, она легко произносила слова. Часто она тяжко заболевала на несколько дней, и мы опасались за ее жизнь».
— Значит, тут сила злобных существ велика, если она оказалась беспомощна перед ними, как младенец. — Радж нежно гладил волосы сестренки. — Ну, будет тебе, Мила. Уже все хорошо…
— Это раньше мне было хорошо! — Мила вырвалась и гневно уставилась на брата. — Как ты не понимаешь, братец Радж! Варби хотели говорить. Они хотели говорить… через меня! А теперь они ушли, ты их рассердил!
— Я тебя рассердил, — попробовал возразить Радж.
— О чем она говорит? — обескураженно спросил Джем. — И что это значит — «варби ждут»?
— Нова, ты что, ничего не знаешь? Помнишь ту ночь, когда мы тут только-только лагерем встали? Помнишь ту песню, что пела тогда Великая Мать у костра?
Джем смутно помнил длиннющую балладу, половина слов в которой была на древневаганском языке. Песня была красивая, но Джем уснул, когда она еще не была спета и наполовину.
— То была песнь, задабривающая духов, — объяснил Раджал. — Великая Мать говорит, что мы должны уважать духов древности. Варби некогда населяли эту долину, это было задолго до того, как сюда пришли племена эджландцев. И потом еще долго, очень долго источники, которые теперь находятся под землей в стенах города, принадлежали варби. В древние времена здешние крестьяне понимали варби и жили с ними в ладу, а жители Агондона их прогнали. Теперь варби живут в недрах холмов, оплакивают утраченные ими целебные источники и ждут того дня, когда они к ним вернутся.
Джем нахмурился. Он кое-что знал об истории Варби. Высокосветская публика начала осваивать эти места во времена правления святой императрицы Элабет I. Военный губернатор, генерал лорд Миландер не без удовольствия обнаружил, что купание в теплых варбийских источниках благотворно сказалось на его здоровье — его подагру как рукой сняло. Обуреваемый благодарностью, он пожертвовал крупную сумму на создание в этих местах агонистского монастыря. Через некоторое время этот монастырь, но еще более — целебные источники стали местом массового паломничества. В Агондоне многие модные лекари стали рекомендовать своим пациентам съездить в Варби на воды, а в девятьсот семидесятом цикле, во время эпидемии чумы в Зензане, Элдрик VIII переехал в этот маленький курортный городок вместе со своим двором. С этих пор судьба Варби была решена. Эпидемия чумы миновала, но аристократы продолжали валом валить в Варби, и не только ради здоровья, но и ради развлечений.
Джем никогда не слышал о существах под названием «Варби», но даже в тех проповедях, что ему доводилось слышать в агонистском храме, порой упоминались злобные создания, некогда обитавшие в этих краях.
Джем подумал о змее Сассорохе и поежился.
Мила, успевшая отойти в сторону, пристально смотрела на столп солнечных лучей, озарявших то место, где она только что стояла. У Джема разыгралось воображение или лучи действительно стали ярче? Раджал тоже смотрел на разгорающийся свет и на сестру. Взгляд его метался.
— Ну, ты сказал, что они были злобные, — поторопил его Джем.
— Они рассердились, — без тени усмешки уточнил Радж. — А когда кто-то рассердится, если его несправедливо обидели, от этого один шаг до злости.
Так могла бы сказать Великая Мать. Собственно, она так и говорила несколько лун тому назад, после того как Раджал и Нова в очередной раз подрались. Джем не удержался от смеха, но тут же умолк, когда к нему обернулась Мила и произнесла своим собственным голосом, в котором, правда, не осталось ничего детского:
— Тебе-то смеяться ни к чему, принц Джемэни.
Птица, сидевшая на ветке, сопроводила эти слова Милы громким щебетанием. Мила сорвалась с места и побежала, птица вспорхнула и полетела за ней, лавируя по зеленым лабиринтам соснового бора.
— Сестрица Мила! Вернись! — крикнул Раджал, рванулся вперед, но тут же остановился — запутался в густых зарослях папоротников. Девочка успела убежать далеко.
Раджал обернулся и устремил на Джема свирепый взгляд.
— Как она тебя назвала?
— Не знаю. — Столп солнечных лучей мало-помалу угасал. — По-моему, это какая-то ерунда.
«Она все знает», — подумал Джем.
— Сестрица Мила никогда ничего не говорит просто так.
— Ты сам не раз говорил, что она часто что-то бормочет.
— Она ничего не бормотала! — Раджал схватил Джема за руку. — Она что-то знает про тебя, да?
«Конечно, знает. Ведь она — наследница Ксал».
— Что она знает?
— Кто ты такой. Как тебя зовут по-настоящему. Думаешь, я поверю в то, что ты простой крестьянин, которого Великая Мать подобрала у дороги? Я так не думаю.
Эта мысль не давала Раджалу покоя и прежде. Ему было ужасно обидно. Он так любил Великую Мать, он обожал Милу, но почему они что-то скрывали от него? Как они могли ему лгать? Раджал в отчаянии и тоске уселся на скользкое после дождя упавшее дерево. А мальчишка, которого он называл Новой, отвернулся и снова уставился на то место, куда падали угасающие солнечные лучи.
«Молчи, — твердил себе Джем. — Молчи. Не говори ни слова».
А Раджал думал: «Какой же я глупец!» Порой ему вдруг удавалось убедить себя в том, что Нова — как и он сам, дитя Короса. «Он мой брат», — убеждал себя тогда Раджал. Но братья не могли принадлежать к разным народам. Раджал думал о том, что для Новы принадлежность к ваганам была не более чем краска на его коже, которую он мог смыть в любой момент. С неожиданной ясностью Раджал вдруг понял, что Нова скоро покинет их. Все это время этот странный юноша шел в Агондон и словно трус прятался под плащом у Великой Матери. А доберется до Агондона — станет там жить по-новому. Эта новая жизнь представлялась Раджалу почему-то очень легкой, подобной порханию Эо, любимой птицы Милы. «Когда-то я был ваганом», — так скажет Нова в один прекрасный день какому-нибудь своему бледнокожему спутнику, проходя мимо ваганских мальчишек, дерущихся на потеху публики на деревянных мечах.
Потом Раджал подумал: «А я всегда останусь ваганом». О да, он мог бы прятать клеймо, красный рубец в паху, отметину, которую носили все мужчины-ваганы. Именно в пах ударил темного бога Короса его брат Терон. Раджал знал о том, что есть ваганы, которых от эджландцев отличает только это клеймо — ваганы с бледной, почти белой кожей, которые могут выдавать себя в худшем случае за зензанцев. Но Раджал всегда останется ваганом, и только ваганом.
Отметина в паху напомнила о себе жгучей, пульсирующей болью. Он слышал о том, что такие боли случаются у юношей в годы четвертого цикла. А некоторые говорили, будто отметина порой болит всю жизнь. Раджал злился на Короса. Он-то почему должен был страдать из-за глупости древнего бога? Но в «Эль-Ороконе» было написано о том, что дети Короса должны страдать, ибо это их бог вмешался в план сотворения мира и нарушил его. И если некоторые, в том числе и Великая Мать, верили, что настанет время, когда страданиям ваганов придет конец, то разве легко было другим поверить в это?
Они всегда страдали, во все времена.
Тут Раджал задал Нове неожиданный вопрос:
— Ты ведь наврал про «Серебряные маски»?
Джем, не отрывавший взгляда от того места, где прежде стояла Мила, озаренная солнцем, вспоминал о тех временах, когда Раджал рассказывал ему об этой труппе, о том, какие талантливые в ней актеры, какая у них слава, как они богаты. Для Раджала они были богами. Джему ужасно хотелось рассказать другу правду, но что-то остановило его. Не то чтобы сострадание — нет, скорее осторожность. Ему показалось, что в столпе света задрожали, заколебались очертания каких-то прозрачных существ.
Джем не стал оборачиваться.
— Я увидел, что они едут, — негромко проговорил он. — Издалека увидел. Роскошная карета, цветов Короса, с королевским гербом на дверце — ну, словно видение из времен Элдрика, когда бывали пышные парады…
Глаза Раджала сверкнули.
— Издалека, говоришь?
Для него «Серебряные маски» всегда были фантазией. Теперь они стали казаться настоящими. Наверное, именно в этот миг он принял решение: «Я попаду в эту труппу».
Но как?
Раджал поднялся.
— А как ты в город вернулся?
— Через грузовые ворота. Там, где ты меня встретил. Там легко пробраться в город, Радж. Всякую всячину, которую в город везут, синемундирники пропускают, глядя на нее сквозь пальцы. И никого они не опасаются…
— Неужто и зензанцев не опасаются? А ходят слухи о новой войне…
Джем отозвался еле слышно:
— Что-то надвигается. Но почему-то мне кажется, что дело не в Зензане.
Раджал подошел к Джему, коснулся его руки. За те сезоны, что они странствовали вместе, его друг вытянулся, осунулся, стал крепче. В его облике появились едва уловимые черты мужской зрелости. Этому Раджал тоже мог бы позавидовать, но сейчас он не завидовал этому. В конце концов, очень скоро они должны были расстаться.
«Он — мой брат».
— О чем ты? Ты что-то знаешь, да? Скажи мне, кто ты такой…
Совсем близко послышался барабанный бой.
— Синемундирники! — сверкнул глазами Джем. Выходит, они находились не в чаще леса, а довольно близко от дороги? Да, дорога, ведущая от Варби к Голлуху-на-Холме, пролегала неподалеку. — Но где же Мила?
Тир-лир-лир-ли-ли!
А куда подевалась птица? Голосок Эо звучал пискляво, встревоженно, казался каким-то нереальным.
— Быстрее!
Джем первым сорвался с места. Мальчики бежали по лесу. На поляне снова стало тихо-тихо, только потрескивали на ветру ветки, тихо опадали хвоинки да слышалось шуршание жуков под корой.
И только белка, вдруг замершая на стволе сосны, увидела, как снова стали ярче проникшие сквозь густую хвою острые лучи солнца, как внутри столпа света проступили призрачные лица и странно очерченными губами произнесли слова:

ВАРБИ ЖДУТ

Ритмичный храп Умбекки зазвучал снова, теперь он стал громче. Но Ката уже к нему не прислушивалась. Она изумленно смотрела на своего гостя. Стиль его речи ее странно волновал. У нее мелькнула мысль о том, что на самом деле они с ним наедине.
Что бы по этому поводу сказала Джели?
На пальце капитана сверкнул перстень с аметистом. Он сунул руку за лацкан мундира и вытащил небольшую плоскую серебряную коробочку. Открыв крышку, он вынул из портсигара сигаретку.
— Не возражаете, мисс Вильдроп?
Ката покачала головой.
— Правда, красивая вещица? Хотите взглянуть? 
Капитан протянул ей портсигар. Ката с волнением взяла его, пробежалась кончиками пальцев по резной крышке, потрогала замочек. На обратной стороне портсигара были выгравированы написанные бисерным почерком строки:

Прими в подарок, милый друг, 
Вещицу памятную эту. 
Когда закуришь сигарету, 
Ты обо мне припомнишь вдруг.

Тут крылся какой-то намек. Ката не поняла какой, но на всякий случай понимающе улыбнулась. Она взрослела на глазах, и это пугало ее. Неужели это и есть приближение совершеннолетия?
В воздухе заклубился серо-голубой дымок.
— Ах, мисс Вильдроп, я понимаю, о чем вы думаете. 
Но на самом деле капитан этого не понимал.
— Мое имя — то есть имя моего дядюшки — вам ни о чем не скажет. Слава преходяща, увы! Вы молоды, мисс Вильдроп, и ваша молодость прекрасна, но если бы на ваших плечах лежал груз прожитых лет, вы, быть может, и припомнили бы дни славы моего дядюшки. Вам он кажется накрашенным старым дураком, но…
— Капитан, вовсе нет!
— Да, мисс Вильдроп, да, и не стоит лгать из вежливости. — Капитан, улыбаясь, взял Кату за руку. — Давайте раскроем друг другу сердца. Юность, мисс Вильдроп, это цветок, которому суждено быстро отцвести и увянуть. Если бы вам удалось увидеть моего дядюшку в годы правления королевы-регентши, перед вами предстал бы мужчина, который был украшением Варби. Бедняга достоин сожаления, но всегда должен быть кто-то, чья слава осталась позади, потому что найдется и другой, чья слава, наоборот, впереди. Быть может, именно сейчас я лицезрю перед собой именно такую особу?
Глаза капитана предательски блеснули. На миг их взгляды встретились.
Ката вскочила. Горло ее сдавили рыдания.
— Капитан, вы смеетесь надо мной! Вы говорили, что ваш дядюшка рассказал вам о том, что случилось в Курортном Зале!
Она подошла к окну, чувствуя, что вот-вот расплачется. Но капитан уже был рядом с ней. Он взял ее за руку. Развернул к себе.
— Милая мисс Вильдроп, вы так юны, так юны! Неужели вы верите в то, что глупые события одного-единственного дня способны омрачить счастье, которое непременно дарует вам судьба? Поверьте, свет предложил мне куда более суровые испытания. Поверьте мне, послушайте меня, милая девочка, и утрите слезы. Сегодня о вас судачит весь Варби, но очень скоро — в этом я уверен, как в том, что завтра утром взойдет солнце — внимание высокосветской публики переключится на еще какое-нибудь глупое происшествие. Нет, мисс Вильдроп, этот мир лежит перед вами. Берите же его, заключите его в объятия!
Кате трудно было что-либо возразить. Капитан крепко держал ее за руки. Глаза его сверкали, его губы тянулись к ее губам. Ката вдруг испугалась. Кончики его напомаженных усов щекотали ее лицо. Она бы и сама стала вырываться, но тут ей на помощь неожиданно пришел стук в дверь.
— Госпожа Вильдроп! Госпожа Вильдроп!
Капитан отпустил Кату, и они проворно отпрянули — как раз вовремя. Умбекка мгновенно открыла глаза, ее многочисленные подбородки встревоженно заколыхались. Увидев капитана, она ахнула:
— Сэр! Что это значит? 
Тут распахнулась дверь.
— Вдова Воксвелл, ну, пожалуйста!
Нирри беспомощно пыталась удержать гостью, но та, забыв о каких-либо правилах этикета, прошмыгнула в комнату мимо нее. Рыдая, вдова упала на пол.
— Ну, что еще?! — взвыла Умбекка. — Что еще могло случиться?
Морщась от боли в укушенной лодыжке, она попыталась подняться.
Капитан поспешил к ней и заботливо усадил на место, после чего склонился к распростертой на полу вдове.
— Любезная госпожа, что вас так опечалило? Умоляю, скажите нам, в чем дело?
Ответом ему был поток бессвязных слов, рыдания, слезы. Наконец стали прорываться более или менее осмысленные фразы типа: «Она ушла, ушла… » или «Моя бедная, бедная Пеллисента!»
Умбекка простонала:
— Случилось нечто ужасное, я так и предполагала! 
Морщась от боли, толстуха опустилась на колени и принялась щипать и хлопать по щекам вдову Воксвелл.
— Бертен, Бертен, скажи нам, что случилось?!
Бедная вдова не в силах была проронить ни слова. Все стало ясно мгновение спустя, когда капитану удалось взять из онемевших пальцев несчастной женщины скомканную записку.

Мисс Пеллисента Пеллигрю у нас в плену. 10 000 эпикрон — или девушка умрет. Подробности — письмом.
ВАРБИ ЖДУТ.

ГЛАВА 15
ХИЖИНА Б ЛЕСУ

— Полк из Тарна.
— Ирионский?
— Пятый.
— Далеко же они забрались.
— Что-то надвигается.
— Я же тебе сказал: что-то не так в Зензане.
— Неужто правда…
Джем напряженно, сухо шептал. Раджал отвечал ему сквозь стиснутые зубы. Друзья залегли в кустах на краю леса и наблюдали за дорогой, по которой под визг волынок и барабанный бой топали грязные ботинки. Холодно поблескивали на солнце пуговицы, кокарды и штыки.
— Эй, вы там! В ногу! — рявкнул кто-то из младших командиров.
Трепетали на ветру синие штандарты. В арьергарде колонны усталые лошади тащили повозки.
Пятый полк тарнских королевских фузилеров шагал в гору, продвигаясь к Голлуху.
— Но где же Мила?
— Она наверняка перебежала дорогу. Побежала-то она в эту сторону.
Только тогда, когда мимо, грохоча, проехала последняя повозка, мальчики решились покинуть свое укрытие. По другую сторону от дороги лес рос гуще, склон резко уходил вверх, к скалистой вершине холма, где располагалась крепость Голлух. Вдалеке постепенно таяли звуки волынки и барабанов.
А потом послышалось чириканье Эо.
— Туда, — сказал Джем.
— Мила! Сестрица Мила!
Неожиданно они вышли к лесной бревенчатой хижине, прилепившейся к скальному склону. Она была так густо увита лианами, что легко можно было мимо пройти, не заметив. Хижина, должно быть, пустовала многие годы, но сейчас из трубы поднималась струйка дыма.
— Вон она, — сказал Джем.
— Эо?
Джем указал на лиану. Над дверью хижины сидела радужная птица Милы, но теперь она молчала, спрятав клювик в перышках на груди. Такую позу птица принимала после того, как умолкала, созвав зрителей на представление.
— Но где же моя сестра? — растерянно проговорил Раджал.
— Дверь открыта.
Перешептываясь, друзья боязливо направились к хижине. Вокруг густо разрослись кусты и травы, но к хижине вела хорошо утоптанная тропа, а по тому, как примята была трава, можно было догадаться, что не так давно тут проехал экипаж.
— Сестрица Мила!
Раджал вошел в хижину первым. Ржавые петли жалобно застонали. Огонь в очаге был готов угаснуть. Алыми янтарями тлели угли, сквозь щели между ставнями едва поглядывала зелень леса. Но даже в полумраке можно было догадаться о том, что это не хижина дровосека и не охотничий домик.
Комната была обставлена богатой резной мебелью.
— Ты только посмотри!
Друзья изумленно передвигались по комнате, проводя руками по изгибам изящного шезлонга, по спинкам обтянутых атласом стульев, по мраморным полкам, крышкам столиков, украшенных маркетри и мозаикой. Где-то мерно тикали часы с гирями. Грубый дощатый пол покрывали толстые мягкие ковры, поблескивали золоченые рамы развешанных по стенам портретов.
— Что же это за место такое?
Джем распахнул ставни. В комнате стало светлее. Если сначала комната произвела на мальчиков впечатление необычайной роскоши, то при свете стало ясно, что роскошь эта весьма иллюзорна.
Мебель была расставлена как попало, и вся была старая, поцарапанная и потускневшая. Обивка местами порвалась, полировка потрескалась. Все эти вещи почти наверняка были куплены на аукционе при распродаже имущества какого-нибудь разорившегося аристократа. На полировке тут и там темнели потеки вина, напоминавшие струйки запекшейся крови. На нескольких столиках и на мягком диване красовались остатки пиршеств — обглоданные куриные кости, недоеденные бисквиты. Пробираясь между стульями, Джем запнулся о крышку для блюда, которая издала колокольный звон.
Джем нагнулся и придержал крышку.
— Мила?
В ответ послышался смех.
— Мила? — снова окликнул сестру Раджал.
Смех умолк, послышалось негромкое царапанье — словно где-то скреблась крыса.
— Мы знаем, что ты где-то здесь. Сестрица, перестань дурачиться!
Снова в ответ раздалось царапанье. Джем прошептал:
— Кто-то за стенкой скребется.
И верно. Между двумя полотнищами заплесневелого красного репса располагалась изъеденная жучком деревянная панель. Джем пробежался по ней кончиками пальцев. Неожиданно его рука скользнула в дыру. Он оцарапал руку.
— Ой!
— Что там? — обеспокоенно спросил Раджал.
Джем, смеясь, обернулся. Потайная панель со скрипом отъехала назад, и перед мальчиками предстала Мила, недовольно протирающая глаза. Она сидела на пышной перине на спрятанной за стеной кровати.
— Ничего себе… — вытаращил глаза Раджал.
— А тебе должно быть стыдно, принц Джемэни, — капризно проговорила Мила. — Сколько ты сегодня слопал ягод голлухского боярышника?
— Голлухского боярышника? — эхом отозвался Джем. Лучше бы он не произносил этих слов. Они прозвучали словно заклинание. У него тут же тревожно заурчало в животе. Он перепрыгнул через полосу красной ткани и устремился к двери. — Прошу извинить меня, — сказал он на ходу с неожиданной учтивостью — ни дать ни взять старичок, вознамерившийся подышать свежим воздухом. — Я должен на минуточку отлучиться… Но Раджал его не слушал.
— Тс-с-с! — Он успел схватить Джема за руку. Снаружи послышалось ржание лошади и голоса — мужской и женский. — Быстрее!
Раджал забрался на кровать и, сев рядом с Милой, втащил за собой Джема. И они только успели поставить на место потайную панель, как в хижину вошли мужчина и женщина.
— Радж, я сейчас в штаны наделаю, — жалобно прошептал Джем.
— Тс-с-с!
Джем обхватил живот руками и скривился от боли. Всеми силами стараясь не издать ни звука, он, как и его друзья, стал смотреть в щелочку на то, что происходило в комнате.

Разыгрывавшаяся там сцена происходила между двумя молодыми людьми из высшего света — щеголем в парчовом галстуке и смущенной юной дамой в шелках и кружевах.
— Жак, что это за дом? — Дама в испуге остановилась на пороге и неуверенно оглядывалась по сторонам.
— А ты не знаешь, любовь моя? — Ее спутник решительно прошел в дом, подбросил полено в догорающий очаг. — А я думал, что такая девушка, как ты, догадается сразу.
— Не понимаю.
Молодой человек присел у очага и принялся энергично работать мехами.
— А я думаю, понимаешь.
— Жак?
Он обернулся и раскрыл объятия.
— Жак!
— Пелли!
Она бросилась к нему. Он обнял ее, стал гладить ее волосы.
— Нет-нет, это место должно быть тебе знакомо, любимая. — Он поцеловал ее в шею. — Что же это еще может быть, как не любовное гнездышко?
— О Жак! — Девушка высвободилась из его объятий, села в шезлонг, взяла подушку и прижала к груди. — Жак, ты ведь не будешь делать глупостей, правда?
— Глупостей? — Молодой человек опустился рядом с ней на колени и попытался взять ее за руку, но она отдернула руку. — Но ты же понимаешь все, о чем мы с тобой говорили прежде, милая. Вот здесь это и начинается.
Глаза Пелли наполнились страхом.
Но в следующее мгновение она громко рассмеялась:
— О Жак Бергроув, я чуть было тебе не поверила. А теперь отвечай, зачем ты меня сюда привез на самом деле.
Ни тени юмора не было в ответе господина Бергроува. Он проворно отобрал у Пелли подушку, взял ее руки в свои, заглянул в глаза.
— У нас, милая, понимаешь ли, существует свой маленький клуб, объединяющий несколько молодых людей. А здесь, можно сказать, дом свиданий. Место, куда мы привозим кое-каких юных дам…
— О Жак!
— Нет-нет, милая, именно дам…
— Каких дам? — попыталась вырвать руки Пелли.
— Помнишь мисс Виеллу Рекстель? Или юную леди Вантаж?
— Жак, о чем ты? — Лицо Пелли исказила гримаса ужаса. — Их же похитили! Эти, как их… варби.
— Успокойся, любовь моя. Никто их не похищал, понимаешь? Ты ведь знала, ты должна была знать, что молодой хозяин Гева-Хариона сгорал от любви к великолепной Ви… к мисс Рекстель. А разве ты не замечала, как граф Варльский смотрел на леди Вантаж в храме, в Курортном Зале, в Ассамблее? Они были любовниками, милая, любовниками — как мы с тобой, и соединиться им не давал жестокий свет. Но теперь они вместе.
— Жак?
Страх смешался в душе Пелли с волнением. Жак Бергроув рассказывал ей о «Варби» — о клубе с таким названием. Со сверкающими глазами она слушала его, а он говорил ей о том, что скоро начнется ее путь к освобождению, что она оставит позади свою добродетельную репутацию, которая так и останется добродетельной. Став новой, очередной жертвой «варби», она ни у кого не вызовет осуждения — разве что только слезы сочувствия. Но на самом деле мисс Пелли Пеллигрю впереди ждало радостное замужество и новая жизнь в новой, свободной стране… Господин Бергроув жарко шептал и время от времени прикасался губами к шее и груди Пелли.
— Не верю ни одному слову, — прошептал Раджал.
— Этот эджландец — жуткий лжец, — прошептала Мила.
— Я больше не могу! — взмолился Джем, держась за живот и раскачиваясь из стороны в сторону.
Пелли вдруг опечалилась.
— Но как же бал… 
Бергроув ответил ей смехом.
— Тебя ожидает еще много балов! Забудь о своей прежней жизни! Милая, тебя держали в цепях, словно пленницу!
— Это неправда! Тетя Влада…
— Твоя тетка? Она тоже тюремщица в своем роде. Кто она такая? Всего-навсего зензанская кокотка. Чего она хотела добиться? Превратить тебя в свое подобие. Погляди, что она сделала с мисс Вильдроп всего за одно утро…
Но Пелли не слушала.
— Жак, никто меня не заковывал ни в какие цепи! Разве ты не видишь, моя жизнь только начинается. Мне предстоит совершеннолетие, выход в свет…
— Выход в свет? Жестокая Пеллисента, а я думал, ты уже нашла своего возлюбленного!
— О Жак, это ты жесток ко мне! Неужели я никогда больше не увижу Агондон? И моего дедушку? И моего брата… моего любимого, моего милого брата…
— Брата! — фыркнул господин Бергроув. — Это еще что за глупости? Пеллисента Пеллигрю, вы меня за дурака принимаете? Говорите, что любите меня, но теперь я вижу, что вы намерены подыскать себе другого, более знатного…
— Нет, Жак, нет! Ты не понимаешь! Мое сердце принадлежит тебе, но мы должны вести себя как подобает…
— Как подобает? Нет! Профессия моего отца сделала его богаче половины лордов в нашей стране, и все же для дам имеет значение только его титул, только титул…
— Это не так! — Пелли опустилась на пол рядом с возлюбленным, обняла его, стала гладить его волосы. Но, в конце концов, она разрыдалась и стала умолять его: — О, отпусти меня, дай мне вернуться!
Господин Бергроув неожиданно грубо, хрипло рассмеялся:
— О милая Пеллисента, это невозможно. Боюсь, твоя дуэнья уже получила письмо.
Губы его скривились в ухмылке, и он проговорил нараспев:
ВАРБИ ЖДУТ
— Жак, нет!
Наверное, в это мгновение Пелли могла бы лишиться чувств, но это ей не удалось. Настроение господина Бергроува переменилось. Он порывисто обнял девушку, крепко сжал в объятиях и принялся нашептывать ей на ухо, что ничто на свете не имеет значения, кроме их любви. Его жаркие губы искали ее губ, руки грубо сжимали ее бедра и груди.
— Милая, мы теряем драгоценное время. Разве я не говорил тебе, что здесь — любовное гнездышко?
Пелли вырывалась, но толку от этого было мало. Бергроув подхватил ее на руки и, натыкаясь на стулья и столики, потащил к потайной панели. Поставив Пелли на пол и держа ее одной рукой, другой он принялся шарить по стене в поисках рукоятки.
— Позволь мне показать тебе, как сильно я тебе люблю, Пелли, о, позволь…
— Отпусти меня!
За тонкой перегородкой поднялся переполох. Раджал отполз к изголовью кровати, словно мог там спрятаться. «Я трус, трус!» — твердил он себе. А Мила уже была рядом с ним. Она царапала деревянную стену, стучала по ней:
— Братец, помоги… тут есть выход!
— Что?
Джему стало совсем худо. Он подпрыгивал на кровати, хрипло дыша.
— Пелли, Пелли! — послышалось из-за перегородки.
— Нет, Жак, нет!
Джему так хотелось отвесить Бергроуву пощечину, и он бы сделал это, если бы у него не болел так немилосердно живот. И за что Мила его так наказала?
Джем закусил губу, впился ногтями в ладонь другой рукой. Только бы не обделаться! Стыд какой!
Мила простукивала противоположную стену.
Еще мгновение — и господин Бергроув найдет рукоятку и откроет потайную панель. Джем не смог больше терпеть.
— Что там такое? — нахмурился господин Бергроув и принюхался.
Пелли не упустила своего шанса. Она вырвалась и бросилась к двери.
— Пелли! — Бергроув кинулся за ней, успел схватить за юбку, но Пелли от отчаяния уже была готова на все. Она схватила со стола тяжелое серебряное блюдо и изо всех сил заехала им по носу Жака. Бергроув пошатнулся и опустился на стул. Стул угрожающе затрещал.
Пелли выбежала из хижины. Мила прошептала:
— Я нашла выход.
Оказывается, в противоположной стене тоже имелась подвижная панель. Раджал налег на нее плечом, и панель отъехала в сторону. Мила, Радж и Джем скользнули в образовавшийся проем и задвинули за собой панель. Они очутились в кромешной темноте.

Оставшись один, господин Бергроув сполз со стула на ковер. Из его рассеченной переносицы хлестала кровь. Прижав к ране свой роскошный галстук, он стонал и пытался подняться.
— Пелли, Пелли, ах ты, маленькая сучка!
Он мог бы еще броситься за ней вслед, но что толку?
Она убежала.
Ему нужно было спрятаться и отлежаться.
Бергроув отодвинул потайную панель и бросился на кровать.

ГЛАВА 16
РАДУГА ЭО

— Помните, моя милая, залог успеха лечения — в покое, только в покое.
— Для них, вы хотите сказать?
— Гм? Для них, да. Вам я предписываю немного успокоительного сиропа. И, пожалуй, немного варльского вина. Совсем чуть-чуть. Для расслабления. Быть может, легкие упражнения, совсем легкие. Сказать вам правду, милочка, теперь я побаиваюсь за состояние вашей гуморальной системы. Как можно судить о чем-то наверняка, когда радикальное тепло так повысилось? Бывают такие случаи, когда дамам помогает только впрыскивание радикальной жидкости. Особенно юным дамам.
Аптекарь, который уже успел один раз попрощаться, держал Кату за руку. Его ухоженные, холеные пальцы поглаживали тыльную сторону ее ладони, запястье. Он наклонился ниже и зашептал — интересно, зачем бы ему с ней шептаться?
— Милая моя, боюсь, мне придется вас самым тщательным образом обследовать…
Ката побледнела. Сегодня у огня храпели сразу две старухи, укутанные в теплые одеяла. Какой ей теперь ожидать беды?
Прощупывая пульс Каты, аптекарь едва заметно улыбнулся — или ехидно оскалился?
— Начать можно с чего-нибудь совсем безобидного. Гм?
— Сэр, я не думаю, что нуждаюсь в каких-либо предписаниях.
— Нет? — озабоченно выгнул бровь аптекарь. — Но вы пережили сильнейший шок, милочка. Нежные, чувствительные волокна вашего организма… пострадали. Им нужна заботливая стимуляция несколько иной направленности…
Девушка озадаченно сдвинула брови, а аптекарь поспешно продолжал:
— Я бы даже порекомендовал вам принять участие в приготовлениях к балу по случаю окончания сезона…
— Нет! — сорвалось с губ Умбекки. Это слово она произнесла во сне, и трудно было сказать, что ей грезилось в данный момент и к чему относилось это «нет!» — к балу, к ее собственному состоянию или к исчезновению Пелли Пеллигрю.
Довольно долго — казалось, целую вечность Умбекка и ее подруга по очереди вскрикивали и стонали, но, наконец, новое лекарство, прописанное им аптекарем, заработало в полную силу. А ведь вдова сначала намеревалась выброситься в окно — хорошо еще, что Умбекке удалось ее удержать.
В дверь постучали, появилась Нирри.
— Мисс Ката, там к вам господин.
— Господин? Еще один?
Но этого господина Ката уже видела сегодня. Наряженный в камзол времен королевы-регентши, старик был вынужден пригнуться, чтобы не задеть париком дверной косяк. Теперь побледнел аптекарь.
— Милорд…
Старик не удостоил его взглядом. Его подернутые красными прожилками глаза смотрели только на Кату.
— Деточка, я должен был к вам прийти! О, вы, наверное, так напуганы! Мой племянник рассказал мне о трагедии…
— Но, лорд Фоксбейн, вам нездоровится! Любезный аптекарь, подайте лорду стул.
Аптекарь, помрачнев, как туча, не слишком любезно придвинул стул. Нахмурившись, взглянул на карманные часы.
— Увы, меня ожидают другие пациенты, — сказал он. — Однако нет на свете пациентки, посещать которую мне доставляет большее удовольствие, нежели вас, милочка. — Он наклонился и прошептал: — Увидимся на балу.
Ката наморщила нос. И чего это аптекарь раскудахтался, когда к ней явился с визитом лорд Фоксбейн? Любовно поглядывая на старика, Ката вспоминала о его красавце племяннике.
На руке у старика, как и у его племянника, сверкал перстень с аметистом.
— Любезный аптекарь, на два слова…
Старик зашаркал к двери, опираясь на трость с резной рукояткой. Аптекарь просиял. На миг он забыл о притягательной девушке и изобразил самую учтивую профессиональную улыбку. Этот старикан еще никогда не обращался к нему за помощью. Аптекарь даже не знал, кто из его коллег лечит лорда Фоксбейна. Подумать только! Этому дряхлому старику наверняка понадобятся горы пилюль, целые шкафы настоек и порошков. И еще ему нужно будет регулярно ставить пиявки и впрыскивать препараты ртути.
— Слушаю вас.
— Любезный аптекарь, я мог бы оказать вам услугу…
— Вы — мне? Милорд, буду польщен…
Они отвернулись от девушки, и аптекарь вдруг, к изумлению своему, почувствовал, что рука старика — та самая, на пальце которой горел перстень с аметистом, цепко сжала его разбухшие от желания гениталии.
— Милорд…
Вне себя от смущения, аптекарь выскочил за дверь.

Пелли бежала по сосновому лесу. Слезы застилали ее глаза. Ветки хлестали по щекам, сосновые иглы больно кололись, волосы у нее растрепались, платье изорвалось. Одну туфлю она потеряла и теперь бежала вприпрыжку. Но вот в пятку ей вонзился острый сучок. Она вскрикнула и остановилась. Идти дальше у нее не было сил.
В отчаянии она опустилась на поросший мхом ствол упавшего дерева. В ноздри ей ударил густой, настоянный аромат сосновой смолы. Пелли сидела, потирая ступни и пытаясь стереть пятно крови с белого чулка. Солнечные лучи белесо мерцали перед ней.
Что ей было делать? Она заблудилась, она была совсем одна, ей было очень страшно. Прошел всего один день, как приехала тетя Влада, которая позволила ей свободу во всем. А Пелли казалось, что миновала целая вечность. Как ей хотелось снова оказаться дома, где ее крепко обнимет брат Пелл!
Ее брат ни за что бы не допустил, чтобы с ней такое случилось!
Пелли вдруг вспомнила день, когда они с братом были маленькими, и когда нянька повела их в Оллонские увеселительные сады. С каким волнением тогда они глазели на огненных тигров, на представление с актерами в алом и синем. Пелли кружилась на карусели, пока ее не замутило. А потом стемнело и пришло время фейерверков.
До того дня Пелли никогда не видела фейерверков. Ее брат с высоты своего возраста (он был на целых два года старше) рассказывал ей о том, что фейерверки жутко красивые, что от них небо становится светлее, чем от луны и звезд. Но вот только он ничего ей не сказал насчет страшного шума и треска. Как только в небо над их головами взлетели первые метеоры и темнота наполнилась калейдоскопом огней, ее брат раскинул руки и принялся визжать от восторга. А Пелли тогда закричала от испуга и бросилась бежать и тут же заблудилась в толпе.
«Эй, девочка!»
«Куда ты так спешишь?»
«Детка, вернись!»
Искали ее долго, а нашли среди мешков в комнате смеха, где она сидела, вся дрожа, вытаращив глаза. Как она обрадовалась тогда, когда Пелл, увидев ее, бросился к ней. Она расплакалась от радости. «Сестренка, мы нашли тебя! Почему же ты плачешь?» Милый Пелл. Милый, милый брат!
Слезы снова набежали на глаза Пелли. Она сунула руку в карман в поисках носового платочка, но нашла там рубиновые бусины. Здесь, в лесу, он были похожи на вишенки.
Пелли в сердцах швырнула бусины в кусты.
Вот тут-то и послышался голос:
— Тише, сестрица, тише! 
Пелли встрепенулась:
— Пелл?
Она утерла слезы. Никого тут не было — конечно, никого не было, но почему-то ей показалось, что солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь густые кроны сосен, вдруг стали ярче. И вдруг Пелли со страхом поняла, что она здесь не одна.
Что-то зашуршало неподалеку.
Нет, это оказалась всего-навсего белка. Она покачивалась на ветке и с любопытством разглядывала девушку.
Но было еще что-то. Или кто-то.
Пелли стала оглядываться по сторонам. Посмотрела влево, вправо. Взгляд ее упорно возвращался к столпу света, мерцавшему посреди деревьев. Ей уже казалось, что он горел ярче солнца. Она поняла, что всю жизнь стремилась к такому свету. Неужели ее судьба сбылась так скоро, так внезапно?
Снова послышался голос. Он произнес всего три фразы:
— Иди сюда, детка.
— Тебе место среди нас.
— Позволь нам забрать тебя.
Пелли поднялась и сделала несколько шагов навстречу своей судьбе.
Столп света стал слепящим. В последнее мгновение, перед тем как он поглотил ее, Пелли услышала:
ВАРБИ ЖДУТ
Долго-долго смотрела ей вслед белка и вдруг быстро, поспешно убежала.

— Как темно…
— Ой, моя нога…
— Фу, как от тебя воняет!
— А кто в этом виноват?
— А кто объелся ягодами?
— Что это за место?
— Ой!
— Что еще теперь?
— Я коленку ушибла. О камень.
— Тут крутом камни одни.
— Это пещера.
— Что?
— Это пещера, — повторила Мила.
Раджал водил руками, пытаясь нащупать стену. И верно — пещера. Но как они смогут выбраться отсюда? Держась рядом, они немного отошли от стены, за которой стояла кровать. Теперь и эту стену найти было трудно. Да и разве могли они теперь возвратиться тем путем?
— Сестрица Мила!
— Что?
— Так что же нам теперь делать?
Но Мила ни с того ни с сего принялась что-то бормотать.
__ Эта девушка, — проговорил Джем. — Как думаешь, с ней все в порядке?
— Сестрица Мила? Почему ты бормочешь?
— Да я не про нее! Про ту девушку, Пелли. Как думаешь, с ней все в порядке?
— Отстань, Нова! Удивительно, что ты ее вообще заметил.
— Я мог бы спасти ее! Если бы смог… 
Раджал громко фыркнул:
— Тоже мне, герой!
— А ты струсил, — огрызнулся Джем. Но ссориться ему не хотелось. Он на четвереньках полз по каменному полу пещеры, страдая из-за того, что от него так дурно пахнет.
Мила вдруг перестала бормотать.
— А ведь ты спас ее.
— Что-что? — непонимающе спросил ее брат.
А ведь так оно и было. Девушка убежала. Можно было в этом не сомневаться. В некотором роде Джем совершил геройский поступок — пусть и весьма сомнительного свойства. На сердце у него полегчало. Он оторвал от края рубахи кусок ткани, подтерся и подпоясал штаны.
— Так. Давайте-ка подумаем, как нам отсюда выбираться. Мила, да что ты там бормочешь?
— Она прилетит к нам. Она прилетит, если сможет.
— Кто?
Это стало ясно через мгновение. В темноте захлопали крылья.
— Ой, нет! Летучая мышь! 
Раджал закрыл лицо ладонями.
— Нет, Радж. Ты посмотри!
— Да не могу я! Тут темно!
— Открой глаза, слышишь? 
Тир-лир-лир-ли-ли!
Перед глазами друзей предстало необыкновенное зрелище. Порхая, птица Эо разгоняла мрак. Ее перышки горели разноцветными огоньками, и эти огоньки перебросились через мрак светящимся мостиком, похожим на радугу.
— Но ведь она была снаружи! Как же она сюда попала?
— Это пещера, братец Радж. У нее есть вход.
Так они раскрыли тайну хижины в лесу. Много эпициклов назад богатые графства Внутриземья были обложены непомерно высокими налогами, о каких и не слыхивали в пограничных землях. Процветала контрабанда. В Агондоне от набегов постоянно страдали гавани. Побережье терроризировали пираты. Но, в конце концов, Эджландия не была островом. В итоге с Голлухских холмов через долины, окружавшие столицу, к ней нескончаемым потоком поступали запасы джарвела и табака, Оранди и рома, варльских и тиралосских вин. Хижина дровосека была базой контрабандистов, ее пристроили к пещере, которая служила им дополнительной кладовой. А сколько потайных кладовых было в богатых домах Агондона — за книжными шкафами, за картинами. Там держали лучший джарвел, лучшие вина.
Теперь от контрабанды нельзя было ожидать больших барышей. Синемундирники, оккупировавшие весь северный Эль-Орок, сделали всех жителей страны равными — равными по уплате податей, равными по тому, как давила на них тирания. Контрабандисты былых времен давно вывелись, а хижина так и осталась в лесу. Контрабандисты занимались противозаконным делом, но как же они были невинны в сравнении с теми людьми, которые приспособили хижину под свои нужды. Здесь они совращали юных, невинных девушек.
Однако у пещеры была в запасе и еще одна тайна.
Маленький отряд продвигался вперед, следуя за светящейся птицей. Вдруг Джем встревоженно проговорил:
— Стойте!
— Что такое?
Дорога шла на подъем. Видимо, выход из пещеры располагался выше на склоне холма. Раджал, помогавший сестре подниматься, раздраженно обернулся. Их лица озаряли разноцветные вспышки — отблески от крылышек Эо.
— Ну, у тебя и вид! — расхохотался Радж.
— На себя посмотри! Радж, послушай. Я только что видел ее…
— Девушку?
— Девушку по имени Пелли…
— Но это же глупо…
— Нет-нет, она была здесь. Только один миг…
Джем прищурился, но в мелькании света, испускаемого перышками Эо, ничего разглядеть не смог. И тут у него возникло странное ощущение жжения в груди.
— Пойдемте! — крикнула Мила. — Эо устала. Она скоро перестанет светиться.
— Подождите! — воскликнул Джем. — Смотрите…
Он бросился к стене пещеры, ударился бедром об острый выступ.
— О-о-о! Ну, посмотрите же!
— Да на что смотреть?
Стена пещеры была испещрена надписями, оставленными контрабандистами. Грубо вычерченные инициалы и даты, примитивные непристойные рисунки.
Раджал пылко проговорил:
— Мила, иди отсюда.
Но Мила не ушла. Она прошептала:
— Варби…
— Так ты тоже видишь? — спросил Джем.
— Конечно, вижу!
— Что вы видите?!
Раджал взволнованно сжал руку сестры. Свет, испускаемый Эо, начал меркнуть. Надо было торопиться…
Но вот и он тоже увидел силуэты — более древние рисунки, проступавшие под каракулями контрабандистов. Это были изображения странных существ — не людей и не животных. Краска, казалось, накрепко въелась в камень, и все-таки изображения становились видны только при взгляде под определенным углом, при том, что на них так, а не иначе падал свет, испускаемый перьями Эо. Пещерные рисунки, сделанные древними живописцами в стародавние времена. Просто рисунки, но… но эти зверолюди двигались! Они победным шагом разгуливали по стенам.
А у Джема все сильнее пекло в груди.
— К-кто это такие? — выдавил Раджал.
— Она была с ними, — выдохнул Джем. — Я ее видел.
— Тебе показалось.
— Радж, я видел!
— Они не люди.
Мила проговорила нараспев, странным голосом:
МЫ — ВАРБИ
ДЕВУШКА ТЕПЕРЬ С НАМИ
— Но что это может значить?
У Джема застучали зубы. Он прижал руку к груди. Раджал бросился к сестре.
— Сестренка, прекрати! — воскликнул он, схватил Милу за плечи, тряхнул и развернул лицом к себе. Он ждал, что она снова примется кричать на него. Но она прижалась к нему, вся дрожа.
— Это очень злое место…
— Да. Надо спешить. Эо может погаснуть.
— Эти варби хотят нас. Нас! Им нужна наша сила. — Теперь Мила говорила испуганным детским голоском. — Братец Радж… — умоляюще произнесла она, но что он мог?
Он только крепче прижал ее к себе, стараясь унять ее дрожь. И вдруг Мила защебетала по птичьи:
— Тир-лир-лир-ли-ли!
Эо ответила ей, по потолку и стенам пещеры заметались разноцветные блики и танцующие тени. Казалось, в любое мгновение из нарисованных фигуры превратятся в живые. Экстаз танца лишил фигуры зверолюдей красоты и изящества, они то и дело налетали друг на друга, на перекрывавшие их рисунки и надписи.
— Они идут, — всхлипывала Мила. — Они идут, я знаю!
— Варби? — прошептал Джем.
— Создания Зла! Но принц, ты это знаешь! Они хотят тебя, тебя! Нам нужно уходить!
— Принц? Что это значит — принц?
— Скорее!!! — прокричала Мила. 
Медлить было нельзя. 
Тир-лир-лир-ли-ли!
Эо кружила у них над головами. И вот, наконец, жутко перепуганные друзья, испачкавшиеся, исцарапанные, выбрались из пещеры высоко на склоне холма. Здесь дул сильный ветер.
Измученная птица опустилась к ногам Милы.
— Эо, бедненькая Эо!
О, как сильны были порывы ветра! Издалека доносился барабанный бой, сопровождавший синемундирников. Джем устремил мрачный взгляд на простиравшуюся внизу долину. Болезненное жжение в груди мало-помалу отступало. Он запустил руку под рубаху, сжал разогревшийся кристалл и еле слышно прошептал:
— Да, они наступают. Создания Зла… 
Раджал взял его за руку.
— Нова, она называет тебя принцем. Скажи мне, кто ты такой. Ну, пожалуйста, скажи.
Мила гладила птицу.
— Чш-ш!
Джем молчал. Радж отвернулся. Что же это значило? От злости и зависти у него сжалось сердце. Все, что случилось в пещере, уже казалось ему нереальным. Теперь он думал о том, что его сестра и юноша, которого она называла принцем, нарочно обманывали и мучили его.
Ох, Мила, Мила!
А он думал, что хотя бы она его любит!
Джем смотрел на Варби, на равнину, на извилистое течение Риэля.
— Посмотрите туда! — вдруг встревоженно воскликнул он. — На лагерь посмотрите! Там что-то не так…
Раджал уже готов был сказать что-нибудь язвительное, но тут он увидел… Вдалеке полыхали шатры, валялись перевернутые фургоны, метались люди.
— Синемундирники! — вскричал Раджал. — На лагерь напали синемундирники!

ГЛАВА 17
ФОКСБЕЙН

— Надеюсь, вам приятно будет узнать, мисс Вильдроп, что мой племянник принимал участие в карательных мерах…
— Карательных?
Старик принял торжественный вид.
— Довольно нас терзали эти таинственные исчезновения. Уже давно я… и мой племянник также… думали о том, что этих мерзких ваганов следует примерно наказать. Помнится, в Ирионе, в дни моей юности…
— В Ирионе? — Ката сдвинула брови.
Однако старый аристократ продолжал тараторить без остановки:
— Скажу лишь, что сегодня утром не один грязный фургон был объят пламенем. Увы, ни в одном из них не нашли вашей подруги.
— Ваганы? — озадаченно спросила Ката. — Но… не «Серебряные маски», конечно?
Лорд Фоксбейн улыбнулся.
— Вы так невинны, мисс Вильдроп. Речь идет о самых мерзких и самых низких ваганах — о тех, что ютятся в лагере за городской стеной. Какое счастье, что все-таки нас отделяет от них хоть какая-то преграда!
Старик прошел вместе с Катой к окну. Она с любопытством озирала площадь. Лужицы, остававшиеся после дождя, уже высохли, площадь была залита лучами послеполуденного солнца. Ката вдруг с волнением подумала о том, что скоро будет в Агондоне.
Старик обвил рукой талию Каты.
— Вы так юны, милочка, — прошептал он. — Вот вы смотрите из окна, и что же вы там видите? Храм монастыря, Курортный Зал, высокосветских особ?
— Но больше там ничего и не увидишь. Нельзя же заглянуть внутрь.
— А вы попробуйте посмотреть чуть дальше, мисс Вильдроп. Чуть повыше. — Ката последовала совету лорда и увидела клочки зелени за городской стеной. — Всегда есть что-то, что прячется дальше, впереди…
Он еще что-то бормотал. Ката взволнованно обернулась.
— Мисс Вильдроп, мне поручено сказать вам, что мой племянник в восторге от вас. Он желает предложить вам руку и сердце, мисс Вильдроп. Завтра на рассвете, как только отзвучит последний рил, как только в окна бального зала хлынет солнце и вы, обессиленная, упадете в его объятия, я уверен, он объяснится, как это и положено по окончании сезона.
— Милорд, вы хотите сказать, что он намерен просить…
— Вашей руки, мисс Вильдроп! — Старик принялся жадно целовать руку Каты. — И если у вас есть хоть толика сомнений, то позвольте заверить вас в том, что своих детей у меня нет — ну разве что только бастарды. Не надо краснеть, милочка, дело житейское! Капитан Фоксбейн — мой единственный наследник. Он унаследует мой титул, мои поместья, мои сбережения. А я очень, очень стар, мисс Вильдроп…
Ката почти воочию представила прекрасного капитана.
— Милорд, но я не могу! Я не могу пойти на бал!
— Мисс Вильдроп! Ваша толстуха опекунша крепко спит, напившись снотворного. Уж вы мне поверьте, я знаю, что эти снадобья действуют верно. Так кто же удержит вас? Дворецкий? Горничная? Мой племянник будет ждать вас внизу с каретой. Помните, мисс Вильдроп, вы уже женщина, и женщина необыкновенная, я бы так сказал.
— Милорд… Вы, правда, так думаете?
— В этом не может быть ни малейших сомнений. Старик, громко топоча, довольно быстро спустился по лестнице, не закрыв за собой дверь.

* * *

— Нет, только не это! Только не это!
Налет был предупредительным. Стрельбы не было. Никого не убили. После того как синемундирников щедро задобрили деньгами, те только подпалили несколько фургонов, отвязали несколько лошадей. Ну, может быть, пару увели да еще паре со злости перебили ноги. По грязи были разбросаны бусины, куски ярких тканей, порванная одежда.
Но случилось что-то еще.
— Нет! — в отчаянии воскликнул Раджал. — Нет!
Он оставил далеко позади сестру и друга и теперь мчался через рощу вязов. Добежав до лагеря, он быстро огляделся. Фургон Великой Матери угрожающе накренился. Дверь болталась на полуоторванных петлях, внутри сверкали осколки разбитой посуды.
Но больше всего остального напугал Раджала Дзади. Словно ребенок-великан, дурачок сидел у погасшего костра. Кругом горели фургоны. Ваганы пытались погасить огонь. А Дзади сидел в грязи, понурившись и дрожа и прижимая к груди обломки своей трехгрифовой гиттерны.
— Дзади! Ой, Дзади!
Раджал подбежал к великану и принялся успокаивать его, гладить темные волосы. Но дурачок только безутешно рыдал. Как его можно было утешить? Сердце Раджала сжалось от праведного гнева. Кто-то должен был заплатить. Кто-то должен был заплатить за все это.
Он долго простоял возле Дзади и только потом, обернувшись, стал искать Великую Мать, сестру и друга.
Куда же они подевались?

Ката в смятении опустилась на стул. Сердце ее громко и часто билось. Как удивительно изменилась ее жизнь, какой вдруг стала волнующей! Она уже забыла о Пелли и думала только о собственных романтических приключениях. Могла ли она пойти на бал? Неужели это и вправду было возможно?
Ката вскочила и была готова закружиться, но на что-то наступила и застыла на месте.
— Мисс Вильдроп, а вы, оказывается, жестокая девушка.
Это была тетя Влада. Она наклонилась и подняла с пола откатившуюся к двери трость, забытую стариком. Это на нее, оказывается, наступила Ката.
— Мою бедную племянницу убили… а может быть, с ней случилось и нечто худшее, а вы тут занимаетесь… неизвестно чем.
Украшенная драгоценными камнями рукоятка трости сверкала в лучах угасающего солнца. Странная тетушка Пелли вошла в гостиную и грациозно уселась на краешек дивана. Трость она положила перед собой на столик, а рядом с собой на маленькой подушечке уложила черного котенка с яркой зеленой ленточкой на шейке. К ленточке был привязан звонкий колокольчик.
— Ну вот, Ринг, тут тебе будет удобно.
— Ринг? — удивилась Ката. — Но ведь Ринг…
— Что-что? — Красавица театрально заслонила рукой глаза. — О, простите меня, мисс Вильдроп. Что это со мной? Все от тоски, конечно. Ведь мы с Рингом были друзьями так много лет.
— Мне очень жаль, — опустила глаза Ката.
— Но, — улыбнулась тетя Влада, — жизнь продолжается. Это Рин.
Ката взглянула на Рина и отвела глаза. В Курортном Зале она ощутила странное излучение, исходящее от маленькой собачонки. От котенка исходило такое же, только сильнее. Смутившись, девушка коснулась пальцами виска. На миг ей почудилось, что звучит музыка, потом — обрывок песни…

Как угадаешь, что с ветки сорвешь, 
Если ты к дереву смеха придешь? 
Истины влаги ты лучше испей 
Вместе с четой королевской мечей.

Что бы это значило?
Котенок тряхнул головкой, зазвенел маленький колокольчик. Зашевелилась Умбекка. Тетя Влада не обратила на нее никакого внимания. Вошла Нирри. Гостья щелкнула пальцами, потребовала чая.
— Кстати, милочка, — обратилась она к Кате, — а что это был за господин?
— Господин?
Влада вертела в руках красивую трость.
— Тот господин, милочка, что встретился мне на лестнице. Он так топал…
— Лорд Фоксбейн. Помните… в Курортном Зале, двое старичков. Он зашел для того, чтобы выразить свое…
— Я знаю, как он себя называет. А у вас я спросила, кто он такой на самом деле.
— Я не…
— Мисс Вильдроп, подойдите к книжному шкафу. Да-да, к тому, что возле камина. Нет, не стоит беспокоить дуэнью моей племянницы. Видите вон ту красную книгу? Большую, толстую красную книгу? Эту книгу всегда встретишь в аристократических домах.
— «Эль-Орокон»?
— Пф-ф-ф! Я имею в виду «Книгу пэров» Ворка. Ну, так вот, милочка моя, когда у вас будет время, загляните в эту книгу и поинтересуйтесь жизнеописанием семейства Фоксбейнов из провинции Вантаж.
— А он говорил про Ирион…
— Само собой. Он родом оттуда или из Верхнего Гариона, но уж никак не из Вантажа, готова поклясться. Если и стоит что-то уяснить насчет Варби, милочка, так это то, что здесь процветают иллюзии. Высший свет? Папье-маше и мишура! Предположим, нам встречается человек, который утверждает, что владеет половиной провинции. Он выглядит представительно, прекрасно одет… но на самом деле денег у него не хватит на то, чтобы купить каравай хлеба. Допустим, мы знакомимся с принцем… а оказывается, что он чей-то портной. Видим красивую аристократку — а она в действительности шлюха.
Умбекка заворочалась. Тетя Влада поспешно продолжала:
— Знали ли вы, милочка, о том, что даже тот человек, который здесь всем представляется принцем Чейном, на самом деле младший брат принца и прав на этот титул у него не больше, чем у меня?
— Но лорд Фоксбейн…
Тетя Влада сделала круглые глаза.
— Есть такой тип людей, моя дорогая, которые считают дурным тоном не иметь хоть какого-нибудь родства с аристократическим родом. Ваш гость… — она погладила рукоятку трости, — ваш гость, быть может, и очаровательный старикашка, но я так думаю, он явился к вам не в своем истинном обличье.
— Тетя Влада, но почему?
— О бедняжка, о невинная бедняжка! Вижу, придется над вами поработать. Ну, идите ко мне. Да-да, еще ближе.
Странно, но Ката не имела сил ослушаться. Она скрестила ноги и уселась на ковер перед гостьей, словно маленькая девочка. Глаза Влады сверкали подобно изумрудам. Девушка с необъяснимым доверием смотрела на ее лицо, одновременно древнее и молодое. Гостья наклонилась и поцеловала Кату в губы. Поцелуй был нежным и страстным. А когда тетя Влада отстранилась, Ката увидела в ее глазах слезы.
— Милая мисс Вильдроп. Я сразу поняла, что вы — та, которую я ищу.
— Тетя Влада?
Лицо гостьи вдруг посуровело.
— Играй с этим мужчиной. Играй, но будь начеку. В этом твоя сила. Забудь о моей бестолковой племяннице. Она мертва или совращена — ну и что? Нас с тобой ждет прекрасное будущее, милая. Прекрасное будущее.

— Великая Мать!
Тяжело дыша, Джем и Мила сновали между вязами. Ксал возникла перед ними неожиданно. Она предупреждающе подняла руки. Драгоценный камень на ее тюрбане ярко, болезненно полыхнул.
Она поспешно увела Милу и Джема под деревья.
— Великая Мать, — задыхаясь, проговорила Мила. — Но в лагере… Как же фургон…
У Джема кольнуло сердце.
— Варби… — прошептал он.
— Да, варби, и еще сотни, тысячи, миллионы созданий Зла готовы очнуться ото сна, когда их зовет антибожество! Сейчас они разволновались в первый раз, но не в последний. Не успеет миновать новый цикл сезонов, как антибожество появится среди нас, оно преодолеет преграду, которая отделяет наш мир от Царства Небытия!
Старуха наклонилась и, зажав в пальцах рубаху Джема, резко рванула. Джем вскрикнул. Ткань треснула и разорвалась. Жгучая боль, которую он ощущал в пещере, вернулась. Джем опустил глаза. Кристалл сверкал, он просвечивал через кожаный чехол!
— Всемогущий Корос! — воскликнула Мила и опустилась на колени.
Эо встревоженно запорхала над ее головой и стала испуганно чирикать. А Великая Мать смотрела в глаза Джема, и ее скрюченные пальцы сжимали ткань рубахи.
— Великая Мать, — прошептал он. — Но как же это? Арлекин сказал, что кристалл будет сохранять свою силу, но останется при этом тусклым, простым камнем — до тех пор, пока не встретится со своими собратьями. Что же это значит — то, что он вдруг стал так гореть?
Старуха наклонилась к самому лицу Джема. С ее дряблых губ сорвалось страшное, путающее слово:
— ТОТ!
— Колдун?
— Антибожество! Существа, отвергнутые Ороком, тоже ищут кристалл. Он светится — значит, предупреждает о том, что приспешники Тота где-то рядом. Мы надеялись, что ты успеешь пройти сквозь все испытания еще до того, как нам будет грозить такая страшная опасность. О, только бы ты успел!
— Но что же нам делать?
— Ключ к Орокону, скоро ты покинешь меня, и не в моих силах будет тебе помочь. Но одно, последнее я могу сделать для тебя сейчас. — Неожиданная, страшная усталость тенью легла на лицо Ксал. — Я очень надеялась на то, что мне не придется читать охранное заклинание, ибо это тяжелое испытание для меня, а силы мои гаснут. Но я должна прочесть его, дабы защитить кристалл.
Великая Мать резко, даже, пожалуй, грубо взяла за плечи Милу.
— Детка, ты должна мне помочь. Ты еще юна, очень юна, но опасность слишком велика. Соедини свои мысли с моими мыслями, сосредоточь свою силу. Надо торопиться. Возьмемся за руки, все вместе. Мила, произноси вместе со мной слова заклинания.
Странная троица, взявшись за руки, пошла по кругу. Над ними вертелась птица Эо, она тоже начала описывать круги — сначала медленно, потом все быстрее и быстрее. С листьев падали капли дождя, сквозь ветки просвечивало небо — темно-лиловое, как кристалл. Потрескавшимися губами, старчески шелестящим голосом Ксал пела:

Жарким пламенем вновь полыхает кристалл, 
Значит, Зла повелитель из мрака восстал. 
Воссияйте же, духи бессмертных богов, 
Для того, кто на смерть и на подвиг готов!

На груди его солнцем сквозь занавес туч 
Ты сверкаешь, кристалл, неделим и могуч. 
Дай же сил ему в битве с врагом устоять 
И кристаллы другие по свету собрать.

Чтоб зеленый и алый, потом — голубой, 
И последний, как солнца лучи, золотой 
Разыскал на земле, под землею ли, в воздухе он 
И собрал из кристаллов из тех Орокон!

Ходя по кругу, Ксал пела все громче. Ясно было, что она отчаянно старается передать Джему оберегающие силы. Было видно, что старухе больно. Она морщила лоб, из глаз ее текли слезы. Она и сама не знала, хватит ли ей сил. Она сжимала руку Милы — крепко, еще крепче, и в нее перетекали волны силы, источаемой девочкой.
Да, да!

Орокон защитит нас от тех, кто грядет, 
Чтобы миром стал править злокозненный Тот! 
Наш спаситель, прими наш покорный поклон 
И, о страхе забыв, разыщи Орокон!

От камня на тюрбане Ксал заструились лиловые лучи, упали на кристалл. Послышалось негромкое потрескивание — словно вспыхивали крошечные молнии. Мила дрожала, глаза ее были выпучены, она неуклюже переставляла ноги. Все быстрее кружила над людьми растревоженная Эо.
А камень Ксал все светился и испускал лучи.
Ключ к Орокону! Избранник всего Бытия! Пей этот свет, что смиренно дарю тебе я! Пусть же хранят тебя боги, щадя и любя! Ключ к Орокону! Погибель минует тебя!
Мила не выдержала. Это оказалось ей не по силам. Она вырвалась и ушла из круга.
Эо, беспомощно размахивая уставшими крылышками, упала на землю.
— Мила! — Это кричал Раджал. Он в тревоге мчался к сестре, огибая деревья. — Что вы тут удумали? Опять какие-то глупости?
Великая Мать согнулась чуть ли не до земли. Тяжело дыша, она отозвалась:
— Детка, не говори о том, в чем ничего не понимаешь.
— Не понимаю? На нас напали эджландцы, а ты тут заклинания бормочешь? Что толку хоть когда-то было от твоих заклинаний, старуха?
Это было жестоко, но Раджал был в ярости и не владел собой. А может быть, он злился и из-за того, что здесь совершили какой-то ритуал без него.
Он бросился к рыдающей и напуганной сестренке. Мила держала Эо в сложенных ковшиком ладонях. Неужели птица умерла? Бедная Эо! Бедняжка Мила! Раджал был готов утешить ее, но она устремила на него злобный взгляд, стала кричать, обзываться, прогонять.
Раджал с полными слез глазами побрел прочь.
Джем в тревоге глянул на опустившуюся на землю у дерева Великую Мать, проводил взглядом друга. Он бросился было к Ксал, но та отмахнулась.
— Догони его, — выдохнула она еле слышно, — догони, а не то он… еще чего-нибудь натворит. Догони, пожалуйста.
Джем растерялся только на миг и бросился догонять Раджала.
— Прощай, принц Джемэни. Прощай, Раджал, мой мальчик. 
Ксал шептала эти слова, едва шевеля губами. На самом деле она не прощалась с мальчиками, но она точно знала, что оба они в эту ночь в лагерь не вернутся.
Быть может, им вообще не суждено увидеться вновь.
Ксал согнулась, прижала руку к сердцу. Как же она была стара, как слаба! Сила покидала ее, умирала вместе с нею. Она вдруг поняла, что очень скоро уйдет из жизни. Старуха запрокинула голову. Скоро, очень скоро тяжкое бремя ее дара будет передано Миле. Ксал протянула руку, ища ручонку девочки.
— Мила! Мила, детка!
Но на том месте, где только что сидела Мила, лежало только гаснущее, остывающее тельце Эо.

ГЛАВА 18
ДРАМА

— Милочка, вы выглядите сногсшибательно! Так оно и было.
Ката повернулась в одну сторону, в другую. Улыбка не сходили с ее губ. Горели свечи, их свет смешивался со светом заката и из-за этого становился волшебным, чарующим. Ката любовалась своим отражением в зеркале.
— Но все же это еще не совсем…
Да чего же еще можно было ожидать? Всего-то одну пятнадцатую назад в зеркале отражалась стеснительная воспитанница пансиона благородных девиц, закованная в черное платье примерной агонистки. А теперь перед Катой красовалась женщина, красивая женщина в роскошном золотистом платье со шлейфом.
Это было платье Пелли.
— Тетя Влада, как вы думаете, Пелли вернется?
— Быть может, лишь для того, чтобы жить в позоре, как падшая женщина. Стой смирно. Вот так…
Тетка Пелли стояла рядом с Катой. Она ловко орудовала шпильками и заколками и укладывала густые волосы Каты в изящную прическу. Ката закрыла глаза. Порой ей было больно, но это была такая приятная боль.
Умбекка и вдова все еще крепко спали.
Тетя Влада отступила.
— Но вот рубины… Противная девчонка, она их забрала. — Она проворно расстегнула изумрудное ожерелье. — Должно подойти… Верно, вот так хорошо. Ну, что? Твой возлюбленный встретит тебя возле храма?
Ката кивнула. Тетя Влада рассмеялась.
— Вряд ли бы так себя повел респектабельный мужчина. Думаешь, речь идет о законном браке? Пф-ф-ф! Поверь мне на слово, детка: он просто хочет тебя соблазнить.
— Но лорд Фоксбейн…
— Ох уж этот мне противный старикашка…
В окно забарабанил дождь. Шторы не были закрыты. Небо стало темно-лиловым, как зловещий кровоподтек.
— Ну почему опять дождь?
— Небо отяжелело. Оно пытается освободиться от бремени…
— Но бал…
Тетя Влада снова рассмеялась — тепло, любовно.
— Милая моя, со временем ты поймешь, что этот мир сотворен не только для того, чтобы радовать нас.
— Но для чего же тогда сотворен этот мир? Тетя Влада не ответила на этот вопрос.
— Посмотри в зеркало. Теперь ты — женщина, дитя мое. Ты видишь свою красоту. Но разве ты не видишь в этой самой красоте ростки трагедии, которая только и ждет, чтобы обрушиться на тебя? Какое мужчинам дело до того, сколько красивых тряпок мы напяливаем на себя, сколько побрякушек?
Кончики холодных сухих пальцев прикоснулись к губам Каты, скользнули по ее шее, пробежались по груди. Ката вздрогнула, поежилась.
— Женщина украшает себя, милочка, для себя самой. Ну, еще для других женщин. А мужчинам нужно только сорвать с нас одежду и насладиться нами. В этом они подобны диким зверям. Сегодня ночью, моя дорогая, тебе предстоит испытание. Выдержишь его — значит, тебя ждет великое будущее. Не выдержишь — станешь самой последней из шлюх, сколько бы шикарных тряпок ты на себя ни натягивала.
Взгляни на этих двух старух, что храпят у огня, словно две дряхлые, никому не нужные суки. Если бы они сейчас проснулись, как бы они принялись тявкать и выть на нас! Они глупы. Они не понимают, что своими запретами они только подогревают страсти.
Но, моя милая, есть на свете и другие радости. Они тоньше, прекраснее. Что может знать о глубочайших тайнах сердца какая-то жирная старушенция? Со мной, дитя — только пройди назначенное мною испытание, — ты войдешь во все самые дальние потайные комнаты.
Тетя Влада склонилась к девушке. Ката снова поежилась, а Влада проворковала:
— Выдержишь испытание — и ты моя. Провалишься — и я умою руки. Тогда ты превратишься в грязь под ногами.
Грянул раскат грома. Нет, то был фейерверк. Ката нетерпеливо бросилась к окну. Тетя Влада поймала ее за руку и развернула к двери.
— Нет, милочка! Ступай! Ступай, встреться со своим возлюбленным.
Они порывисто обнялись, после чего тетя Влада почти насильно вытолкала Кату из комнаты. В следующее мгновение Умбекка, разбуженная грохотом фейерверка, вдруг забормотала:
— Что? Что такое? — и попыталась подняться. 
Увидев Владу Флей, она дико завопила.

— Радж, постой! — крикнул Джем. — Не нужно! Ты устал, я устал, утром в дорогу…
— Так возвращайся! Возвращайся в лагерь. В то, что от него осталось…
— Радж, не дури! Я без тебя не пойду.
— Да ну? С чего это ты вдруг стал такой заботливый?
— Я всегда за тебя тревожился…
— Не настолько, чтобы честно сказать мне, кто ты такой… 
Снова пошел дождь. Мальчики шли по размытому склону холма в сторону города.
— Забудь про то, кто я такой! Радж, одумайся!
— Сегодня бал по случаю окончания сезона. Все соберутся в Ассамблее, верно же? Ну, вот и посмотрим, как им понравится дождик, который я им устрою.
— О чем ты?
Очень скоро стало ясно, о чем говорил Радж. Он стал наклоняться и подбирать камни. Некоторые он рассовывал по карманам, некоторые с силой швырял в разные стороны.
Он был жутко зол, и это пугало Джема.
— Ну, чего встал, принц?
— Не называй меня так!
— А что — не хочешь полюбоваться на то, как разлетятся вдребезги стекла, как осколки и камни полетят в расфуфыренных танцоров?
— Ну… нет, не хочу.
— Ну конечно, не хочешь. Ты ведь такой же, как они, а я все время забываю, принц! Тебе, небось, охота туда, чтобы поплясать вместе с ними!
— Это неправда! Послушай, Радж, ты ведь не в «Серебряных масках» служишь. Как ты вообще намерен пробраться в город?
Раджал бросил через плечо:
— Какая у тебя, оказывается, плохая память!
— Что?
— Сегодня в Варби такой переполох… Какой-нибудь мальчишка-чистильщик сапог может запросто проскользнуть через грузовые ворота, а? Ну, ты сам посмотри! Там ведь нету никого, все глазеют на фейерверки…
— Радж, не стоит. Если тебя изловят… Ну что же ты за осел такой? Глупый и упрямый осел!
Раджал взвесил в руке камень. Джем пригнулся.
— Не хочешь думать о себе, так подумай о Миле!
— Мила тут ни при чем!
— Нет, при чем! Мы все при чем, и ты, и я! Радж, неужели ты не понимаешь, что должно случиться? И очень скоро! Разве ты не понял, что случилось в пещере? Это все не важно — то, что ты задумал, это глупости, это…
Раджал оказался прав. Никто не задержал их у грузовых ворот. На улицах было темно. Со всех сторон доносилось поскрипывание пустых телег.
Неожиданно грянул взрыв.
Мальчики вздрогнули, чуть не вскрикнули от испуга. В темном небе вспыхнули миллионы звездочек.
— Ой, Радж, фейерверк! Давай посмотрим, ну давай посмотрим! 
Джем догнал друга, схватил за руку. Раджал понурился. Куда девалась его злость! Он вдруг громко, по-детски разрыдался.
Друзья прижались к одной из телег. В небе бушевал фейерверк. Темноту разрывали снопы светящихся брызг — лиловые, зеленые, алые, синие, золотые. Вертелись шутихи Элабет, спирали Элдрика, выстреливали ракеты Созеники.
В промежутках между залпами мальчики переговаривались.
— А ты знаешь, — вырвалось у Раджала, — что я видел, как повесили моего отца?
— Как? — прошептал Джем, и сердце у него болезненно сжалось.
— Сказали, что он украл какого-то мальчишку, мальчишку-калеку, который жил в Ирионе.
— Калеку?
— Говорили, что он чокнутый — наверное, так и было. Но я его хорошо запомнил! Я стоял далеко, но этого мальчишку вывели на эшафот в тот день, и он там стоял, пока людям рассказывали ложь про моего отца…
— Радж, это было… Это был… Но я… 
Снова залп, еще один…
— Нова, я видел, как этот мальчишка стоял там и смотрел! Он смотрел даже тогда, когда у отца из-под ног выбили табуретку. И тогда я подумал, что все эджландцы одинаковые, что вы все похожи на этого чокнутого калеку. У вас на глазах происходят страшные, ужасные события, а вам хоть бы хны!
— Не надо, Радж, не все мы такие…
Больше он ничего не успел сказать. Как раз в это самое время в сторону ворот устремилась изящная карета, из которой доносились истеричные крики. Кричала женщина:
— Отпустите меня! Убирайтесь! Кучер, кучер, остановите карету!

— О моя милая!
— Капитан…
— Пойдемте…
В грозовом небе играли разноцветные огни, и от них струи дождя становились разноцветными, светящимися. Карета легко мчалась по улицам. Капитан набросился на Кату.
— Но как же… бал? — беспомощно проговорила она. — Мы… не туда едем…
Капитан покрывал ее губы горячими поцелуями.
— Бал? Игрушки для заскучавших детишек! Позволь, милая, я еще поцелую тебя…
Но нет, поцелуев капитану было мало. Дрожа от нетерпения, он тискал колени Каты, пытался задрать юбку… О, но он был так хорош собой…
— Куда вы меня везете?
— Куда же еще, моя милая, как не в любовное гнездышко?
— Вы делаете мне больно…
— Никогда! О святая невинность! У тебя еще никогда не было любовника? Если тебе и будет больно, то совсем немножко. Прольется чуть-чуть крови… но зато потом ты ощутишь божественный экстаз!
«Значит, все правда — правда все, что говорила тетя Влада!»
«Это испытание. Провалишься — и станешь шлюхой».
Ката стала отбиваться. Она царапалась, кусалась, брыкалась, кричала. Она уже была готова выпрыгнуть из кареты, оставив в ней окровавленного капитана.
Но тут послышался звон разбитого стекла.
— Вот проклятие! Фонарь кто-то разбил! — выругался кучер. Завязалась драка — кто-то напал на кучера. Карета съехала с мостовой.
Кто-то другой схватил вожжи.
— Тпру!
— Что там такое?!
Капитан вдруг отпустил Кату, сорвал с окна занавеску…
И получил кулаком в нос.
Он откинулся на сиденье, Ката вскрикнула от страха: в окошко просунулась голова мальчишки-вагана — темнокожего, словно вымазанного ваксой. Мальчишка схватил ее за руку и потянул к себе.
Да что же это такое? Ката стала вырываться.
— Вот дурочка! Я же тебя спасаю!
Юноша-ваган пытался успокоить девушку, но заставить ее замолчать ему никак не удавалось. В итоге он крепко обнял ее и поцеловал в губы.
Ката была настолько ошеломлена, что прекратила сопротивление, поддалась мгновению, и мгновение получилось долгим.
Как сладок был этот поцелуй!
Как непохож на грубые ласки капитана!
Но как она могла? Одно дело, если бы ее соблазнил аристократ, и совсем другое — целоваться с каким-то первым попавшимся уличным мальчишкой!
Ката оттолкнула его и влепила ему пощечину.
— Да как ты смеешь! Грязный бродяга!
— Ката, неужели ты не узнаешь меня? Неужели ты и вправду меня не узнаешь?
Но мальчишке-вагану не удалось дождаться ответа. На крики девушки прибежал патруль. Синемундирники были пьяны, но очень сердиты и держали наготове заряженные мушкеты.
— Ваганы! Хватай их!
Юноша успел чмокнуть Кату на прощание и умчался в темноту — исчез, словно привидение.
Очень скоро Ката, промокшая и едва державшаяся на ногах, была укутана в теплый солдатский плащ, а стражник с жесткой соломенной бороденкой расспрашивал ее о том, что случилось.
А Ката не могла придумать, что ей отвечать.
«Ката, неужели ты не узнаешь меня?»
Но что она могла ответить?
Из кареты послышался стон, из окошка высунулась физиономия с окровавленным, красным, как у куклы, носом.
— Напали ваганы… — хрипло проговорил капитан. — Мы с этой дамой… с этой добропорядочной девицей… стали жертвами нападения ваганов.

Джем упал на мостовую. Он тяжело дышал. Дождь лил как из ведра.
Что он наделал? А что он мог поделать?
Когда он увидел Кату на площади, он уже тогда понял, что все кончено, что все кончено навсегда. Ее изменили, ее превратили в совсем другую девушку. О, все было безнадежно! Он всегда будет любить ее, но что он мог поделать, если она даже не узнала его? Что он мог поделать, когда его ожидали такие страшные испытания?
Горела щека, по которой ударила Ката.
— Ох, Радж, — простонал Джем. Но Раджа рядом не было.
Надо было отправляться на поиски друга. Но тут Джем услышал неподалеку крики приближавшихся синемундирников. Неподалеку стояло несколько телег.
Джем стремглав бросился к ближайшей из них.

ГЛАВА 19
ТРИ НОСА

— Ну, знаете ли, молодой человек…
— Ну, что?!
Утренний свет струился в окна гостиничного номера, в котором царил ужасный беспорядок. По ковру тут и там валялись игральные карты, бумажки, грязные носовые платки, полный ночной горшок. На столе стояли захватанные жирными пальцами стаканы, обивка на диване была вся заляпана, а на неприбранной кровати валялся молодой человек со спущенными штанами, голый до пояса. От его подмышек распространялся стойкий запах пота, мятые простыни на кровати были перепачканы подливкой, вином… да мало ли чем еще!
Аптекарь с отвращением смотрел на своего пациента. Насколько приятнее было лечить дам! Аптекарь никак не мог понять, почему молодой человек знатного рода мог жить в такой грязи. Именно этого молодого человека он видел впервые, но такой тип молодых людей был ему хорошо знаком. Этот пациент был хорош собой — то есть хорош вообще, но не сейчас, с распухшим до чудовищных размеров носом. На голове у молодого человека красовался черный парик, черные усы были напомажены до лакового блеска (между прочим, одного уса недоставало, а парик съехал набок, и стали видны рыжие кудряшки). Вообще-то профессионал такого уровня, как наш аптекарь, мог бы счесть оскорбительным для себя вызов в такую неряшливую обстановку. И притом — в такое время! Ведь он собирался лечь спать! Только-только закончился бал, где у аптекаря было немало работы: ему пришлось выхаживать дам, у которых от духоты случились обмороки.
Он снова обратился к пациенту:
— Молодой человек, я сказал вам о том, что вам нечего надеяться на скорое выздоровление, если вы намерены позавтракать этим!
— Проклятие! Да что тут такого-то, не пойму! — проворчал молодой человек, со стоном откинулся на подушки, снова приподнялся и хорошенько отпил из пивной кружки.
Но и это у него толком не получилось. Он захлебнулся, закашлялся, залил пеной рубаху, отшвырнул кружку, и та, ударившись о стену, разбилась.
Парик сполз окончательно. Полыхнули огнем рыжие кудри Полти.
Скорчив гримасу, он отклеил второй ус.
— Проклятие, что за… — послышался чей-то голос, и из-за спинки дивана показалась голова второго молодого человека. Ну, этого-то аптекарь знал преотлично. Это был господин Жак Бергроув. Этот тоже явно был не в форме.
— Аптекарь! — крикнул капитан. — От тебя никакого толку! Где мой холодный компресс? Боб! Боб!
Аптекарь брезгливо поджал губы. К счастью, из-за ширмы в дальнем углу номера вышел долговязый молодой человек в форме адъютанта — тот самый, которого капитан называл Бобом. За ширмой он занимался тем, что пытался отстирать от крови носовые платки капитана.
Аптекарь едва удержался от улыбки. Забавно. У всех троих молодых людей — одинаковые травмы. Но судя по всему, заботиться здесь следовало исключительно о капитане…
Видимо, он пользовался влиянием в этой компании.
— Иду, Полти…
— Фоксбейн! — прикрикнул на него капитан. Фоксбейн? Аптекарь нахмурился.
— Проклятие! — выругался долговязый, уронив мокрый платок на пол. — Любезный аптекарь, скажите, он поправится? — спросил он, наложив на переносицу Фоксбейна-Полти компресс.
Аптекарь взял себя в руки и поскреб подбородок.
— Ваш друг… — Он указал на кровать. — Ваш, так сказать, капитан…
— Фоксбейн, — с готовностью подсказал Боб.
Аптекарь вздрогнул.
Кто же он? Сынок или племянник того мерзопакостного старикашки? Ну да, он ведь сразу заметил что-то такое знакомое… Но только теперь он увидел в углу вешалку для париков, а на ней — высоченный парик…
А из дверцы открытого буфета торчали какие-то яркие тряпки. Не такого ли цвета камзол был на мерзопакостном старикашке?
Аптекарю бы стоило вспомнить о чувстве собственного достоинства и удалиться, но он этого не сделал. Отвращение боролось в нем с алчностью, и алчность легко победила. Он с улыбкой открыл медицинский саквояж и стал раскладывать сверкающие инструменты.
Полти стонал, а порой даже рычал. Он был зол, ужасно зол. Что за ночка выпала на его долю! Треклятый ваган! Надо же — с такой силой заехал ему по носу своим грязным кулаком! Если бы нос не болел так дико, Полти бы сам отправился в ваганский лагерь и выместил там свою злобу. Он скрипел зубами и, закрывая глаза, представлял, как мстит ненавистным ваганам. Теперь он только страдал от боли. Ваганы? Подумаешь! Не стоило тратить чувства и время на этих недолюдей. Ведь он обо всем доложил. Он знал, что его донесение произвело впечатление орудийного залпа. Бараль, главнокомандующий варбийским и голлухским гарнизонами, отдал приказ о новых налетах на ваганские лагеря. Вчерашний налет был только прелюдией, и сейчас лагерь уже превращен в дымящиеся руины. Те ваганы, которым чудом удалось уцелеть, разбежались.
Нет, сейчас Полти тревожили не ваганы.
— Безусловно, — приговаривал аптекарь, — мы вправе ожидать некоторого выздоровления, даже при том, что не произойдет никакого постороннего вмешательства. Однако резонно предположить, что выздоровление пойдет быстрее, если мы постараемся восстановить гуморальное равновесие… а именно: проведем курс лечения пиявками, дабы понизить уровень радикального тепла, а также поставим несколько клизм для приведения в порядок уровня радикальной жидкости, наложим несколько примочек с венайским бальзамом, а также назначим пациенту прием особых пилюль…
Полти снял с носа компресс и с интересом воззрился на аптекаря. Могло показаться, что он готов вскочить с кровати, и, вышвырнув аптекаря из комнаты, спустить с лестницы. Вместо этого он сухо улыбнулся и тихо проговорил:
— Аптекарь, вы мне нравитесь. 
Аптекарь нервно улыбнулся.
— Ваши друзья, — выдавил он, — страдают точно так же, как и вы, капитан. Быть может, мы обойдемся, — сказал он громче, адресуясь к дивану, над спинкой которого снова появилась физиономия господина Бергроува, — меньшим количеством пилюль и только одной пиявкой…
— Аптекарь, вы мне нравитесь! — рявкнул Полти. — О да, вы мне очень нравитесь! Боб, давай-ка тяпнем за здоровье нашего нового друга! Видел ли ты хоть раз такую тонкость, такой ум, такое предвидение?
Аптекарь пригладил свой надушенный парик.
— В нашем роду все были лекарями.
— Можно было догадаться. А как вас зовут, дружище?
— Воксвелл. Франц Воксвелл.
— Не может быть! — Полти собрался было что-то сказать, но передумал и встал с постели. — А скажите-ка мне, любезный аптекарь, что бы вы мне посоветовали принимать от сердечной болезни?
— У вас побаливает сердце?
— Ой, так ноет…
— Что именно вас тревожит? Частое сердцебиение? Трепетание? Что?
Полти подошел к аптекарю вплотную.
— Я, любезный аптекарь, говорю о трещинке в моем бедном сердце. Знаете, так бывает, когда трескается фарфор. Трещинка все шире… и это так больно. Я говорю о мечте, о видении, которое появилось передо мной и которое так жестоко отняли. И вот теперь вы видите меня обезображенным и униженным, и кто поверит, что лишь вчера вечером мне были обещаны райские восторги? Вы понимаете меня, любезный аптекарь. Я говорю… о дамах.
— А-а-а…
— Не сомневаюсь, вас также интересуют дамы?
— У меня чисто профессиональный интерес.
— Ну конечно! Боб! Тащи бутылку! Аптекарь, у меня к вам маленькое предложение.
Полти дружески обнял аптекаря за плечо и завел с ним долгий, напряженный разговор. Говорил Полти тихо, время от времени аптекарь кивал, а Полти улыбался. Боб сновал к буфету и обратно, подливая им вина.
Боб был в отчаянии. Что же Полти задумал на этот раз? Опять что-то коварное, можно было не сомневаться. И как всегда, Боб ничего не узнает до тех пор, пока снова не стрясется беда.
Лейтенант Арон Трош (он же Боб), многое повидал, пока служил адъютантом у капитана. В тарнских долинах они сражались плечом к плечу. Вспомнить хотя бы такие их подвиги, как случай с кошкой под фургоном (тогда они еще пешком под стол ходили). Да мало ли еще было приключений? Катаэйн… Сборища на сеновале… Скала-убийца… Не говоря уже о дебошах в «Ленивом тигре». Героем всех этих сражений был, конечно, Полти. Боб всегда добровольно принимал на себя роль слуги, но как он гордился даже тем, что принимал участие в этих победных сражениях!

Адъютант отвернулся к окну. Утро выдалось пасмурное. Варби после бала. Город уже казался вымершим. Боб с удовольствием глотнул бы из горлышка, но тут из-за дивана снова высунулся господин Бергроув и потребовал бутылку. Адъютанту вдруг стало так жалко себя. Ему было одиноко, Полти совсем перестал им интересоваться, а ведь порой, когда у него не получалось с женщинами, он уделял внимание другу…
После перевода во Внутриземье Полти и его адъютант были назначены в разведку и поступили под командование некоего лорда Э.. Бобу казалось, что это просто здорово, а Полти относился к заданиям чуть ли не с отвращением. Их отправили в Варби, чтобы они разобрались с «варбийскими исчезновениями». И далеко ли они продвинулись? То и дело меняя обличье, они внедрялись в разные круги варбийского общества. Полти говорил, что все это делается ради сбора улик. Но на самом деле кончалось все пьяными дебошами.
Боб кисло глянул на Бергроува. Хоть бы уже они с Полти были сами по себе, а еще этот навязался на их голову.
Бергроув выронил бутылку.
— Боб, помоги, меня сейчас стошнит…
Боб огляделся в поисках тазика, но на глаза ему попался только ночной горшок, который Полти наполнил за ночь. С губ Бергроува сорвалась струя оранжево-коричневой жидкости.
— Капитан… занят, что ли? — промямлил Бергроув, когда отер губы галстуком, перепачканным запекшейся кровью.
Боб вздохнул:
— Говорит, сердце у него разбито.
— Да ты что… Нос у него разбит, а не сердце. А вот мое сердце… Ведь только вчера… Ох, Боб, я был на грани блаженства…
— На грани?
— Не повезло. Девица удрала.
— Понятно.
— Ну а ты? Тебе-то кто нос расколошматил? Ты за кем приударил?
— Ни за кем. Это все из-за Полти. Из-за капитана то есть.
— Из-за капитана?
— Я у него за кучера был.
— Ха! Ну и поделом тебе.
Они бы еще долго вот так переговаривались. Тошнота у господина Бергроува отступила, и он бы мог достичь новых высот в том, как посмешнее поддеть Боба, но тут в дверь постучали.
Боб открыл дверь. На пороге стоял старший офицер из голлухских казарм в форме военной полиции, за его спиной толпились несколько солдат. Означать это могло одно-единственное.
Они явились из-за той девушки.
Боб побледнел. Он всегда знал, что Полти доиграется!
— Господин Жак Бергроув?
Боб обескураженно указал на Бергроува. Старший офицер несколько смущенно объявил:
— Господин Бергроув, боюсь, вам придется пройти с нами. Полти возмущенно прокричал:
— Майор, что все это значит?
Майор не обратил на него внимания. Размеренным шагом он прошествовал по номеру к господину Бергроуву. Тот вскочил и теперь стоял, покачиваясь, страшно бледный. В руках он комкал свой роскошный перепачканный галстук.
Майор устремил на него печальный взгляд.
— Жак, не отпирайтесь. Все кончено.
— Ч-что?!
— Мы нашли хижину. Господь Агонис, там столько улик! А потом, Жак, мы нашли в лесу ее ожерелье, сорванное с ее шеи, рубиновое ожерелье. Если бы это была хотя бы горничная или шлюха… но, Жак, вы не оставили нам выбора.
Лицо господина Бергроува приобрело землистый оттенок.
— Но она убежала!
— Не сомневаюсь. И мы, Жак, ее нашли. Неужто вы были так пьяны или так обезумели от страсти? Шея у нее была вся в синяках и сломана…
— Я ничего… не понимаю! — взвыл Бергроув.
— Послушайте, Жак, вы же не дурак. Вы не могли не понимать, что за такое казнят. Вы арестованы, Жак.
— Но как же это? За что?
— За убийство, Жак. За убийство мисс Пеллисенты Пеллигрю!
На этот раз Боб припозднился с горшком. Господина Бергроува снова вытошнило.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
МЕТАМОРФОЗА

ГЛАВА 20
ЧЕТЫРЕ ПИСЬМА

Миленькая Катти!
Ну, что сказать о твоем препотешном письмеце? О, я смеялась, пока у меня бока не разболелись! Но теперь мне грустно, потому что… разве я сумею написать тебе достойный ответ? Я ведь не такая умная, как ты, Катти! (Знаешь, ты лучше оставь себе книгу господина Коппергейта, я там ни одной строчки не понимаю, да и читать мне некогда.)
Но, миленькая Катти, зато ты ни за что не догадаешься, кто поедет в Агондон, чтобы там выйти в свет! Или угадала? Ну, точно: твоя кузина, Джели Венс! Представляешь, как я злилась, что меня не повезли в Варби! Жу-Жу говорит, что я была просто ужасна, несносна, но еще она говорит, что варбийские девушки (на самом деле они их называет похуже) успевают запачкаться до совершеннолетия. Ну, скажи, разве я могла ей возражать? Хотя она, конечно, меня извела, положительно извела! Я уже подумывала, не вернуться ли в Орандию, но ничего не вышло. А теперь Жу-Жу говорит, что после того, как меня так долго держали взаперти, мой выход в свет произведет настоящий фурор! «Запомните, — говорит она, — и уж поверьте мне: ни одна девушка вашего возраста не произведет такого фурора и не сделает такой блестящей партии!»
О миленькая, миленькая Катти! Подумать только! Скоро я снова буду в Агондоне и крепко-прекрепко обниму тебя, моя миленькая кузина!
С любовью. Дж.
P. S. Послушай, до чего же смешно ты написала про принца-электа! Знаешь, я получила письмо от Хаскии Бишли, и она пишет — ты не поверишь! — будто бы в Варби ходят слухи о том, что я вышла за него замуж. Интересно, кто та мерзавка, которая распустила про меня такие сплетни? Ты ведь ничего такого не слышала, правда, Катти?
Наверное, не слышала. А слышала, так непременно написала бы мне про это.

О Эй!
Сердце мое бьется спокойнее! Мои страхи, мои женские страхи унялись, им пришел конец, конец! Поверите ли вы, новости поистине блестящие! Ведь наверняка вы, как и я, как все, кто откликается на происходящее в высшем свете, были обеспокоены «варбийскими исчезновениями»? Эта тайна раскрыта! И как только мы сразу не догадались?! Разве я так часто не думала о том, что у себя в Тарне нам давным-давно стоило построже вести себя с ваганами? Просто поразительно, как во всей этой истории с исчезновениями невинных девушек могла быть какая-то тайна, когда на протяжении всего сезона под стенами Варби располагался ваганский лагерь, это логово порока? Мало того, так обитателям этого грязного логова было позволено входить в город, если они обзаводились письменным разрешением! Я просто содрогаюсь при мысли о том, что столько невинных эджландских девушек стали жертвой похоти этих отродий Короса!
Внутриземье заплатило за свой либерализм. Теперь ваганский лагерь уничтожен, опасность, исходящая от него, устранена, но, увы — о, увы! — никогда больше не блистать в свете ни мисс Виелле Рекстель, ни мисс Мерсии Тизл, ни юной леди Вантаж, не говоря уже о мисс Пелли Пеллигрю! О глупая, глупая вдова Воксвелл! Как она могла поверить в то, что одна справится с делом, которое и двоим не по плечу!
Но это я пишу к слову, а на самом деле, Эй, вы и представить себе не можете… ведь следующей жертвой разбойников должна была стать наша дорогая Катаэйн! Не пугайтесь, дорогой друг, ее успели спасти. Я была больна (не пугайтесь и этого, просто мы, женщины, так хрупки) и на какие-то мгновения утратила бдительность. О, как уязвима добродетель! Как пагубен порок, если способен усыпить бдительность даже самых стойких ее стражей! Не могу не восхвалить наших доблестных синемундирников, которые проявили отчаянную храбрость, спасая Катаэйн. Я непременно напишу командиру драгунов с просьбой повысить в чине молодого капитана Фоксбейна. Как я проклинаю этих гадких ваганов, этих мерзавцев, которые посягнули на невинность нашей дорогой девочки и успели скрыться под покровом ночи!
Но, Эй, не догадываетесь ли вы о том, что это значит? Это значит, что наша Катаэйн на протяжении ближайшей луны будет настоящей знаменитостью! Теперь, когда в свете более не вращается мисс Виелла Рекстель, высшее общество изголодалось по сенсациям. Оно просто жаждет их!
Я все еще не совсем оправилась после болезни, но скоро нужно собираться в дорогу, готовиться к переезду в Агондон, где нас примет мой деверь и где мы подготовим нашу дорогую девочку в выходу в свет. О, если бы не нужно было так долго ждать бала, который устраивают в первую луну нового сезона!
Ведь теперь я совершенно не сомневаюсь в том, что она произведет уникальное впечатление!
Остаюсь всегда, всегда ваша
У. В.

Это письмо было получено до того, как было отправлено предыдущее.

О драгоценнейшая!
Я вновь усаживаюсь за письменный стол и, отточив перо, спешу усладить вас своим письмом. Только для вашей услады я и пишу к вам — тот, кого вы зовете своим всегдашним советчиком. Но не кажется ли вам, что наши с вами сердца давно не, трепетали в унисон хотя бы в эпистолярном союзе? Короче говоря, о драгоценная, некий джентльмен имеет такое впечатление, что в последнее время им кое-кто пренебрегает. Но с другой стороны, разве этот джентльмен смеет надеяться на то, что та, что кружится в вихре варбийских радостей (а ведь день окончания сезона так близок!), вспомнит о нем, жалком провинциале, который некогда так радовался ее посланиям и всегда относился к ней с искренней преданностью! Но не подумайте — о, умоляю, не допустите и мысли о том, что этот джентльмен вас в чем-то упрекает! Ибо по щекам его текут слезы, но это слезы радости за вас, о драгоценная. Я всей душой радуюсь, что вы исполняете свой долг и пребываете там, где вам и положено пребывать.
Однако это не совсем так, ибо разве в обществе, где вы вращаетесь, не слишком ли многие кичатся титулами, которыми вам похвастаться нельзя? Безусловно, известный вам джентльмен не раз говорил вам о том, что любые словесные титулы меркнут перед тем единственным титулом, который воистину значим. Какая владычица может царствовать в Империи Сердца? О драгоценная, я должен снова напомнить вам о том, что скоро вы, Умбекка Великая, воцаритесь не только в моем сердце, но и во всем мире!
Однако я позволил себе вольности, а обязан выказать приличествующее вам уважение. Драгоценнейшая, простите меня, ибо сердце мое исстрадалось! Я в тревоге за вашего супруга. Большего беспокойства он у меня не вызывал с тех пор, как впервые занемог. О да, уже давно мы поняли, что нам более не увидеть его в полном здравии, что никогда он не будет таким, каким был во дни своей славы. Но все же разум его оставался таким же ясным, как прежде! Боюсь, что теперь и этот, последний бастион его здоровья готов сдаться на милость победителя.

Увы, уж близок час паденья  
Былой твердыни неприступной…

Разве теперь, уединившись в своих, подобных джунглям, покоях, Оливиан Тарли Вильдроп печется о том, что происходит во вверенной его попечению провинции? Нет, милейшая госпожа, он думает только о прошлом, о былых печалях и бедах. Порой мне трудно его понять. Однако очень часто он вдруг вспоминает о нашей милой девочке. Порой он забывает о том, что ее увезли из Ириона, и говорит со мной о ней так, будто мы все снова живем в те чудесные луны, когда мисс Катаэйн называли Красавицей Долин, когда она сидела у его изголовья в долгие дни его страданий. Много раз мне приходилось пытаться дать ему понять, что наша «маленькая чтица» (так он по сей день называет ее) теперь не с нами, что она далеко! Я так надеялся, что сумею примирить его с ее отсутствием, но… я очень опасаюсь, что оно еще может пагубно повлиять на него. Молюсь о том, чтобы у него не случилось новых припадков, чтобы его миновали новые муки, ибо я очень боюсь того, что настанет время, когда из забытья его сможет вывести только наша дорогая девочка. Опасный порог близок, я чувствую это по тому, как тревожно шуршит листва в его покоях!
Нужно позаботиться о том, чтобы ваш супруг был окружен постоянной и неусыпной заботой.
Прошу нижайше извинить меня за то, что я снова затронул эту печальную тему.
Драгоценная, остаюсь всегда ваш.
Э. Ф.

P. S.
Любезная госпожа, решительный, час пробил! В то самое мгновение, когда я плавил воск, готовясь запечатать письмо, вошел лакей с серебряным подносом и принес… письмо! Мое сердце, по обыкновению, радостно забилось, и я, схватив конверт, стал искать штамп Варби. Однако не радостное восклицание, а скорбный вздох сорвался с моих губ. Ибо это было не послание, продиктованное добродетельной любовью, а холодные строки официального письма.
И все же, все же!
Прочитайте, любезная госпожа, прочитайте это письмо и подумайте, что бы оно значило.
Письмо приложено.

СЛУЖБА ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО АГОНИСТСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА
Его превосходительству генералу Оливиану Тарли Вильдропу, губернатору округа Тарнские долины (Королевство Эджландия, девятая провинция), из канцелярии лорда Элиона С. Маргрейва, заместителя секретаря Его Императорского Агонистского Величества, короля Эджарда Синего, а также секретаря премьер-министра и проч.

Глубокоуважаемый господин, я уполномочен от имени Его Императорского Агонистского Величества и по поручению его премьер-министра оповестить вас о том, что в ближайшие луны предполагается произвести широкомасштабную и тщательную проверку некоторых аспектов управления провинциями в соответствии с декретом, принятым в году 996-е. В рамках этой инспекции планируется выработка ряда рекомендаций по уточнению статуса нынешних губернаторов и прочих чиновников, отвечающих за управление провинциями, в соответствии с чем в девятую провинцию, именуемую Тарнскими долинами, прибудет представитель Его Императорского Агонистского Величества, дабы произвести личное ознакомление с тамошними порядками.
Надеюсь увидеться с Вами до окончания года. Да хранит короля господь наш, Агонис.
Примите и пр. (лорд) Элион С. Маргрейв.

Далее приписано рукой Эя Фиваля:

Похоже, этот Маргрейв — напыщенный идиот, однако, любезная госпожа, вчитайтесь в эти слова: «Рекомендации по уточнению статуса»! Безусловно, сказано обтекаемо, но мы с вами, знакомые с тончайшими нюансами языка сердец, прекрасно понимаем, о чем тут речь. Что еще все это может означать, как не то, что моя долгая битва, заключавшаяся в бомбардировке секретаря посланиями и прошениями, наконец принесла плоды? Разве не пробил желанный час, не пришла пора для нашего бравого командора получить по заслугам? Любезная госпожа, я призван верить в то, что все так и есть! Разве не утверждал я во все времена, что наилучшей наградой для командора будет получение дворянского титула? Неужели моей любезной госпоже было суждено купаться лишь в лучах славы, которую на нее может пролить удачное замужество ее племянницы? Да устыдится мир, в глазах которого Умбекка Великая останется всего лишь какой-то презренной тетушкой! Повторяю, моя драгоценная, час пробил! Скорее приезжайте и привозите сюда нашу девочку, ибо только она способна оживить старика!

ГЛАВА 21
ПЯТЕРО ПРИБЫВАЮТ В АГОНДОН

Агондон.
Дивный и ужасный, восхитительный и отвратительный, великий город притаился в самом сердце империи, словно огромный паук в середине раскинутой им сети. Здесь, где, наконец, обретают спокойствие волны Эджландского залива после странствий вдоль побережья Лексиона и полуострова Тиралон, здесь, где гряды холмов Внутриземья закрывают берег, отгораживают его от необъятных равнин Хариона, от скалистых нагорий Чейна и Вантажа, от темных лесов Зензана… здесь в незапамятные времена, когда еще не завершились скитания человечества, и Эпоха Расцвета еще жила в памяти людей и не стала прекрасным сном… здесь народы, поклонявшиеся Агонису, заложили свой первый город.
В ту пору Агондон представлял собой всего-навсего грубую крепость на скалистом островке в дельте реки Риэль. Но с самого начала этот остров был неприступен. Во все стороны от него лежали зеленые топи дельты разлившейся реки. О да, порой и наша слава, и наши беды зависят только от преимуществ в военной сфере. Выгодное положение — вот что сделало Агондон тем, чем он впоследствии стал.
С тех пор Агондон много раз перестраивался. Его строили из древесины, из камня, снова и снова воздвигали на руинах. Этот город пережил не один пожар, осаду, разрушение, но снова и снова возрождался, и с каждым разом становился все больше, все заносчивее и все дальше продвигался в глубь побережья, отвоевывая пространство у болот, по которым прежде было так опасно ходить. Но в каждом из новых городов оставалось что-то от старого. Где — потрескивающие бревна, где — затянутые паутиной углы, где — просевшая кровля, где — не поддавшаяся времени старинная стена. В то время, о котором повествует эта книга, то есть накануне тысячного цикла Эпохи Покаяния, город представляет собой громадный, необъятный лабиринт улиц и зданий, где следы прошлого словно шепчут: «Этот город многое пережил и еще многое переживет».
И все же даже теперь можно представить себе то время, когда Агондона не существовало. Да-да, это возможно для странника, который туманным утром устало, еле передвигая ноги, бредет по Белесой Дороге. Вот он взбирается на холм, смотрит в сторону дельты Риэля и видит пустоши, простирающиеся вокруг города, и они представляются ему сплошной бурой массой. Ему кажется, что обитать в этих краях могут только москиты или таинственные чешуйчатые твари, скользящие в зарослях тростников. С этого расстояния остров видится бесформенной грудой. На берегу не видно никого, кроме чаек.
Странник протирает глаза.
Холодное бледное солнце растапливает туман, туман сползает все ниже и ниже и, наконец, обнажает прибрежные зеленые воды залива. Бурая масса превращается в изобилие домов. Здесь, на дальних окраинах Агондона, нашим взорам могут предстать мрачные метаморфозы, здесь из недр хаоса рождается некое слабое подобие жизни человеческой. Здесь царит мерзкое зловоние. Здесь в грязи и лохмотьях прозябают жалкие создания в человеческом обличье, они ползают, словно жуки, по кучам гниющих отбросов. При виде этого зрелища наш герой в изумлении таращит глаза. Он спешит и радуется только тому, что его лохмотья здесь ни у кого не вызывают интереса. Неужели это Агондон, тысячелетний город?
В своем провинциальном невежестве наш герой представлял, что в великой столице все окажется великолепно. В свое время он увидит и ее великолепие: залы для балов, парки, увеселительные сады, благоухающие ароматами дорогие магазины, бархатные ложи рэкской оперы. Но ему станет знаком и этот, другой Агондон, с его зловонными проулками и рыщущими крысами, подгнившими сваями пристаней. Он узнает об Эрдонском дереве, что стоит у дороги, ведущей в Рэкс, где хватают пьяных забулдыг и вешают, пока те не успели протрезветь. Наверное, к тому времени наш герой уже поймет, что гигантская метрополия — это не просто город, в котором собрано все лучшее. Он поймет, что здесь одновременно существуют яркие крайности, что здесь наличие высот воспитания, богатства, образования, науки, искусства как бы диктует необходимость существования глубочайших бездн низости, порока, бедности. Город — словно тело с сердцем, украшенным драгоценными камнями, но это сердце вынуждено биться внутри зловонной утробы.
Наш герой спешит поскорее миновать трущобы. Туман постепенно рассеивается, солнце поднимается все выше, и вот в бледно-золотистом утреннем свете постепенно проступает величественная громада острова. Теперь он больше не кажется голой скалой, скорбно царящей над унылыми болотами. Становятся видны трубы, окна, стены из белесого известняка и потемневшей терракоты. Извилистые улицы стремятся ввысь, к величественному витому шпилю, вздымающемуся над обрамленным могучей колоннадой храмом. Скоро с севера подуют холодные ветры, но сейчас перед глазами нашего героя предстают угасающие красоты уходящего сезона. Шпиль храма золотится в лучах солнца, и тают тучи, отступают, повинуясь упрямству светила. Город купается в солнечных лучах. Наш странник ахает от восторга. Он опускается на колени и плачет. Слезы льются из его глаз. Никогда прежде он не видел такой красоты.
Но и это еще не все. Река Риэль, проходя сквозь шлюзы в высоченной дамбе, искрится и плещет под солнцем. На другом берегу, куда переброшены красивейшие мосты, раскинулся Новый Город, с просторными бульварами, великолепными террасами и роскошными парками. Это словно бы Варби, увеличенный во много раз. Скоро наш герой будет шагать по этим улицам, задыхаясь не только от восторга, но и от усталости. Он будет искать, не решаясь никого попросить о помощи, тот дом, который ему когда-то описал арлекин. В этом доме его должны узнать и принять.
Вот так входит в город истинный наследник королевского престола — жалкий оборванец, еле волочащий ноги и пугающийся стука колес каждого изящного экипажа. Быть может, именно так запомнит Джем свой приход в Агондон, но почему-то мне кажется, что он запомнит и другое: то, как вдруг ярко вспыхнуло солнце, и взгляд его на миг затуманился, и тогда он увидел город во всем его великолепии — город древний, город коварный, и подумал, как ни странно, вот о чем: «Я пришел в мое королевство».

— Жу-Жу, мне страшно!
— Глупости, девочка, чего тут бояться?
Мисс Джелика Венс и сама не знала. Вытаращив глаза, она взволнованно вглядывалась в окошко кареты, пытаясь хоть что-то рассмотреть сквозь опущенные шторки. Мелькали булыжники мостовой, немыслимо высокий шпиль храма проступал в тающей дымке. Карета, покачиваясь, въезжала все выше и выше. Крики, ругательства, всевозможные шумы доносились с улицы. Кучер щелкнул кнутом, погоняя лошадей, и Джели вся сжалась от испуга. Похоже, они ехали мимо рынка. Возможно, для девушки все это действительно было слишком волнующе. Она бывала в Агондоне прежде, но путешествия по городу были краткими — от ворот пансиона госпожи Квик и обратно. И сам остров, и особняк ее дядюшки ей предстояло посетить впервые.
Но какие волнения ожидали ее впереди!
Карета остановилась перед высоким домом, стоявшим на улице, параллельной той, где шумел рынок. Крутая лестница взбегала к самой простой на вид двери. Джели нахмурилась. Не ошиблись ли они? Но навстречу бросился лакей в ливрее цветов герба эрцгерцога Ирионского и помог дамам выйти из кареты.
Поднимаясь по крутым ступеням, Джели шептала:
— Но Жу-Жу… А как же Новый Город? Почему дом дядюшки Джорвела стоит не там?
— Тс-с-с, девочка! — укорила ее дуэнья. — Твой дядя принадлежит к старой аристократии. Этот дом принадлежал его семейству многие годы. И потом, почему бы не жить поближе к храму? Не уходи далеко от господа нашего Агониса, дитя мое, и тогда тебя не совратит с пути истинного суетная жизнь!
Джели не сдержалась и расхохоталась. Жу-Жу всегда выражалась так высокопарно! Повинуясь безотчетному порыву, девушка обняла свою дуэнью. Милая Жу-Жу! Как Джели обожала ее! Порой Джели капризничала и натягивала поводок, как любая несовершеннолетняя девица, но она всегда знала, что Жу-Жу всегда утешит ее, погладит по головке, утрет слезы.
— Девочка моя! — воскликнула запыхавшаяся Жу-Жу.
В этот миг над головами Джели и ее дуэньи с криком пролетела чайка. Ну и что такого? Ведь, в конце концов, гавань была совсем рядом. Джели загляделась на чайку. Но лицо ее дуэньи скривила гримаса боли. Старушка прижала руки к груди и как подкошенная рухнула на ступени.
Джели закричала. Ей бы броситься к Жу-Жу, оттолкнуть лакея… Но почему-то она не смогла этого сделать. Почему-то она стояла остолбенев, и не в силах была тронуться с места.
С громким щелчком открылись двери. Джели обернулась и увидела прекрасную даму в роскошном зеленом атласом платье. На руках дама держала огромного черного кота.
— Моя бедная деточка! Не бойся, теперь за тобой буду присматривать я.
Тетя Влада улыбалась, а Джели в изумлении смотрела на нее снизу вверх.

Шли дни.
Одиночество болью отзывалось в сердце Джема. Чего он ожидал, когда грязным оборванцем подошел к дому, окна и двери которого были украшены золотыми завитками? Он не мог ответить на этот вопрос. Он только знал теперь, что окружающий его мир стал очень странным, более странным, чем когда-либо.
Можно было не сомневаться: здесь его ждали. Он поднялся по ступеням — и двери распахнулись. Слуги, не проронив ни слова, впустили его в прихожую. Ему не понадобилось говорить: «Меня зовут Джем», и вообще ничего говорить не пришлось. В прохладном полумраке поблескивали мрамор и красное дерево. Охваченный восторгом, Джем поднялся по высокой лестнице. Сквозь позолоченные окна был виден неухоженный сад.
Выше, еще выше. Огромные канделябры ветвились подобно деревьям в широком коридоре.
Еще выше. На длинной галерее на самом верху была приготовлена горячая ванна. Слуги работали слаженно, не произнося ни слова. Одетые в простые лимонно-желтые куртки, они показались Джему безголосыми манекенами. Одни из них мужчины, другие — женщины, но все ведут себя одинаково.
Сбросив с себя лохмотья, Джем не стыдится своей наготы. Чьи-то длинные нежные пальцы намыливают его золотистые волосы. Джем погружается в теплую воду, словно в прекрасный сон. Только тогда, когда чья-то рука задевает висящий на его груди чехол с кристаллом, он вздрагивает и открывает глаза. Джем отталкивает руку слуги, глаза его вспыхивают. И тут откуда-то, откуда-то издалека доносится смех.
Джем поворачивает голову в ту сторону и слышит голос:
— Ключ к Орокону, теперь ты со мной. Ключ к Орокону, ты пришел.
Но человека по имени лорд Эмпстер нигде не видно.

— Боб, ну что же это…
Полти не договорил. Капрал, сидевший за конторкой, сердито зыркнул на него. Полти неловко поерзал на жесткой скамье. Несколько часов назад, когда они явились по вызову, этот капрал, сидевший на своем месте ровно, как по струнке, велел им помалкивать. Ему бы служить стюардом в каком-нибудь роскошном аристократическом клубе да прикрикивать на официантов. Полти ни в каком таком клубе никогда не бывал, но воображать, что попал в такой клуб, любил.
Вот только оказаться в роли официанта ему как-то не очень хотелось.
Где-то позади громко стучали напольные часы. На полу лежали холодные и ровные прямоугольники света, лившегося в окна. Казалось, даже угол падения солнечных лучей и то был самым тщательным образом просчитан.
Друзья уже третий день находились в оллонских казармах. Вчера и позавчера они точно так же сидели здесь и ждали и, в конце концов, дождались только того, что вот этот, похожий на холодную рыбу капрал заявил им, что полковник Гева-Харион принять их не сможет. Нет, это было просто невыносимо! Полти был готов закатить скандал, но он понимал, что отсюда до Ириона очень далеко и что в Агондоне никому нет дела до того, что он — сынок какого-то провинциального губернатора.
То есть вообще никому никакого дела.
Они с Бобом ожидали новых приказаний. Полти ничего не знал об этом Гева-Харионе, хотя само имя ему, безусловно, было известно. Оно принадлежало старинному эджландскому роду, и может быть, именно поэтому Полти так психовал. Он предполагал, что им предстоит встреча с лордом Э., который командовал имперскими тайными агентами. Почему он так думал, Полти и сам не знал. Ведь на самом деле ни с каким лордом Э. они ни разу не виделись и распоряжения получали всегда через третьих лиц. В последнее время Полти вообще стал необыкновенно обидчив, ему всюду мерещились предательства. Прошлой ночью он жутко нализался в офицерской столовой, и только своевременное вмешательство Боба спасло его от неприятностей, а иначе он бы набросился с кулаками на какого-то малого, которого принял за полковника Гева-Хариона.
Когда они выбрались из столовой, Полти, еле держась на ногах, признался Бобу в лучших чувствах и горячо поблагодарил его. Боб был вне себя от счастья и с радостью уложил Полти в кровать. Милый, милый Боб! Полти распинался напропалую. Он говорил о том, что не знает, что бы с ним было, если бы рядом с ним не было такого верного товарища. Он не скупился на похвалы и даже дружески похлопал Боба по бедру. Боб зарделся. Он был вне себя от счастья.
Тянулось время. Стучали часы, прямоугольники света на полу превратились в ромбы — так, словно даже это было задумано. Мерно поскрипывало перо капрала. Время от времени из кабинета полковника кто-то выходил, кто-то туда входил. Порой капрал отрывал глаза от своей писанины и вступал в тихие переговоры с тем или иным штабным офицером, потом эти офицеры прищелкивали каблуками и расходились по своим кабинетам. Двери в штабе были высокие — в два человеческих роста — и начищены до зеркального блеска. Но даже тогда, когда их пытались закрыть бесшумно, по коридору разносилось громкое эхо.
Бедняга Полти! Каждый такой стук отдавался в его гудящей с похмелья голове. Его все сильнее мутило, и он уже начал подумывать, не наведаться ли ему в нужник, как вдруг раздался голос капрала:
— Полковник Гева-Харион готов принять вас.
Полти и Боб проследовали за одну из полированных дверей. Дверь стукнула — на этот раз за их спинами. Друзья оказались в роскошном кабинете, отделанном бархатом и прекрасной резьбой по дереву. Кроме того, по стенам были развешаны головы зверей, оружие различных родов войск, деревянные маски, привезенные с джарвельского побережья. Кабинет представлял собой резкий контраст с аскетичным коридором.
За бастионом в виде колоссального письменного стола восседал сурового вида пожилой мужчина в парадной военной форме и аккуратном седом парике. Не улыбаясь, но все же довольно любезно он попросил молодых людей садиться и предложил им сигареты, уложенные в золотую шкатулку.
Полти расслабился. Гева-Харион показался ему не таким уж страшным. «Быть может, — понадеялся Полти, — он все-таки учтет, что имеет дело с сынком губернатора Вильдропа».
Полковник зашуршал разложенными по столу бумагами. За окнами слышались приглушенные звуки, доносившиеся со стороны плаца, — приказы, топот, треск пальбы из мушкетов. Полти рассеянно думал о том, какое же задание ему поручат на этот раз. Никаких опасений у него пока не возникало. Не зря же их вызвали в Агондон? Он затянулся сигаретой и в мечтах представил себе бархатные гостиные, театры, увеселительные сады, роскошные балы. Ну, они тут повеселятся на славу! А его божок — тем более!
Полковник с улыбкой посмотрел на подчиненных и пришел к выводу, что оба они станут весьма импозантны, когда, конечно, вернутся к нормальному состоянию их разбитые носы, а особенно капитан Вильдроп. Да-да, этот молодой человек был положительно хорош собой.
Быть может, именно поэтому полковник повел разговор, адресуясь исключительно к Полти и почти не обращая внимания на младшего офицера.
— Похоже, капитан Вильдроп, ваша карьера складывается не совсем обычно.
— Сэр?
— До сих пор вы пользовались особыми привилегиями. Как вам кажется, почему?
— Сэр, я осознаю свое положение. Моя фамилия Вильдроп, и это многое мне дает. Но с другой стороны, я понимаю, что это многого от меня требует.
Полти мог бы далее пуститься в длительные словопрения на предмет ответственности, которую диктует высокое положение, он засыпал бы полковника цветистыми фразами, но... у него слишком сильно болела голова, да и полковник, как выяснилось, не был расположен долго слушать своего собеседника.
— Я бы сказал, капитан, что получено от вас по сей день исключительно мало. — После таких слов другой бы мог повысить голос, мог бы даже перейти на крик. Но полковник сохранил спокойствие и проговорил ледяным тоном: — Молодой человек, вы нас за идиотов принимаете?
— Сэр?
— Неужели вы тешите себя надеждой на то, что ваше полное и бесповоротное пренебрежение своими обязанностями на протяжении целого сезона, который вы проторчали в Варби, осталось незамеченным? Тайные агенты, по определению, являются армейской элитой. Вы приняты в ряды тайной агентуры совсем недавно, и можно считать, вам был назначен испытательный срок. Неужели вам кажется, что за вами все это время не присматривал никто из других агентов, дабы сообщать нам о том, годитесь ли вы для службы в разведке? — Полковник скривил губы в презрительной гримасе. — Капитан-лейтенант Бергроув в своем донесении…
— Бергроув?! Но ведь Бергроув… 
Полковник жестом велел Полти замолчать.
— У Бергроува были свои сложности. Работа тайного агента вообще сложна. Но мы сейчас говорим о вас, капитан Вильдроп. И я уполномочен заявить вам, что вы нас не впечатлили.
Полковник помахал помятым конвертом.
— Что же до этого последнего циничного подвига… Подумать только, ваша мачеха просит повысить в звании «капитана Фоксбейна»! Нет, я просто не нахожу слов от возмущения!
— Но, сэр, она ничего не знает! Не думаете же вы, что… 
Полковник наклонился вперед.
— Капитан, то, что я думаю, никакого значения не имеет. Позвольте заверить вас в том, что в данном случае я выступаю всего лишь как человек, говорящий устами лорда Э. Лорд Э. — член верховного главнокомандования, и его приказы следует исполнять четко. Обжалованию они не подлежат и не могут быть отменены.
Если бы вы отличились в Варби, теперь бы я поручил вам новое задание — такое задание, за которое были бы готовы драться друг с другом мои лучшие агенты! Теперь же я уполномочен объявить вам, что вы обязаны вернуться к несению обычной военной службы. Пятый полк тарнских королевских фузилеров завтра выступает в Зензан. Вы, капитан Вильдроп, отправитесь вместе с ними. Посмотрим, как вы проявите себя на посту обычного полевого командира.
— Но, сэр! — затараторил Полти. — А как же мое положение… мое имя!
Тут полковник отбросил холодность и позволил себе усмехнуться.
— Положение? Имя? Капитан Вильдроп, будь вы наследником аристократического титула, признаюсь: мы бы еще подумали о том, чтобы смягчить меру наказания. Особам благородного происхождения позволено многое. Но если вы полагаете, что хоть что-то подобное позволено вам — самому обычному провинциалу и притом незаконнорожденному сыну какого-то губернатора, то позвольте намекнуть вам: вы жестоко, очень жестоко ошибаетесь.
Полти побледнел. Он побледнел так, что кожа у него стала такого же цвета, как цилиндрик пепла, образовавшийся на кончике сигареты. Боб испуганно смотрел на друга. На миг у него мелькнула страшная мысль: ему почудилось, что сейчас Полти сотворит что-нибудь непоправимое — например, вскочит и замахнется на полковника стулом. Боб поерзал, на всякий случай приготовился к худшему, но сделал всего лишь вот что: он взял сигарету из дрожащих пальцев друга.
Еще мгновение — и Полти обжег бы пальцы.
— Стало быть, нас переводят в пятый полк, сэр? — спросил Боб только для того, чтобы нарушить неловкое молчание.
Полковник ответил, не спуская глаз с Полти:
— О вашем адъютанте стоит подумать. Еще нужно разобраться, был ли он вашим соучастником в ничегонеделании, кутежах и разврате или просто стал невинной жертвой, которую вы заманили в свои сети. Как ты то ни было, приказ лорда Э. гласит четко и ясно: лейтенант Трош с вами в Зензан не отправится. Он останется в Агондоне и будет работать с другим агентом.
Полковник снова еле заметно улыбнулся.

Шел день за днем.
Со странной рассеянностью Джем ложился спать, просыпался, надевал свежие сорочки, которые ему приносили каждое утро.
Он ел в одиночестве и читал отрывки из разных книг и почти ничего не запоминал. Книги он брал в библиотеке, где замечательно пахло дубом и кожей. Он бродил по заросшему саду, который, издавая предсмертные шептания, засыпал в преддверии холодов. В доме лорда Эмпстера все было странно, но самым странным было это чувство растворенности во времени.
Только по смене одного сезона другим Джем замечал, что время движется, бежит, как бежало всегда.
Джем начал забывать о себе самом — о том, что совсем недавно он был мальчишкой-ваганом и долго странствовал по дорогам, и о том, что когда-то немыслимо давно был калекой и ходил с костылями. Неужели жизнь в доме с золотыми свитками погрузила его в одинокий вечный сон? Джему казалось, что его прошлое ускользнуло от него, как призрак, в тот день, когда он поднялся по ступеням к дверям этого дома.
А потом появился Пеллем.
Первая их встреча произошла в тот день, когда Джем по обыкновению прогуливался в одиночестве по огороженному высокими стенами саду за особняком лорда Эмпстера.
Через несколько дней мог выпасть снег — теперь холода наступали раньше, чем в былые годы. Но в тот день еще длился и не желал уходить сезон Джавандры. Дикие розы и гибкие лианы обвивали деревья, с которых тихо опадала листва. Джем шел по шелестящему ковру из золотых, красных, оранжевых и лиловых листьев. У стен листья уже были собраны в кучи, и в воздухе вился горьковатый, скорбный дым.
Джем с тревогой думал о будущем, гадая, что его теперь ожидает, и вдруг вздрогнул от звонкого окрика:
— Защищайся!
Из-за кустов выскочил круглолицый молодой человек, размахивая, словно шпагой, упавшей с дерева веткой. Он побежал прямо на Джема и чуть было не сбил его с ног.
Джем начал обороняться. Его противник был одет в богатый, украшенный вышивкой плащ, который мешал ему двигаться более проворно, но зато он превосходил Джема габаритами и вдобавок был вооружен суковатой палкой. Очень скоро Джем уже был повержен на ковер из опавших листьев, а его соперник сидел рядом с ним и победно размахивал своей «шпагой».
Неожиданно он отпустил Джема и отбросил палку в сторону.
— Короче говоря, кто-то слишком глубоко задумался, а это опасно, — возвестил он. — Позволь, я представлюсь более официально. Тебя мне следует называть Нова, верно? Ну а я…
Джем уже успел подняться на ноги. Пухловатый юноша протянул ему руку, но Джем ее не пожал, а изо всех сил ткнул его кулаком в жирный живот. Тот побагровел и согнулся от боли.
Из-за деревьев послышался смех и голос:
— Джемэни, это Пеллем Пеллигрю. Пеллем — юный джентльмен, а ты пока таковым называться не можешь.
Джем обернулся. Голос принадлежал человеку в плаще и широкополой шляпе — не старому, но уже не молодому. В руке он держал элегантную гнутую трубку. Лицо его было окутано струйками синеватого дыма. Он был необыкновенно элегантен, изящен, благороден, но в его манерах было нечто до странности холодное. Казалось, он успел познакомиться со всеми глупостями этого мира, попробовал их на зубок и оценил по достоинству.
И конечно, Джем сразу узнал его.
— Мое испытание! — выпалил он. — Милорд, скажите мне… 
Но лорд Эмпстер только рукой махнул. Шагнув ближе, он легко коснулся кончиками пальцев груди Джема в том месте, где юноша прятал кристалл Короса.
— Милый мальчик, пока ты еще не готов к испытаниям. В той жизни, что тебе предстоит, перед тобой откроется много дверей, и тебе надо будет войти в них. Ты еще неопытен, и тебе нужен учитель. Вот Пеллем и станет твоим учителем. Надеюсь, что он также станет и твоим другом.
Лорд Эмпстер улыбнулся. И Пеллем тоже. Джем же только переводил взгляд с одного на другого. Он был смущен и ничего не понимал.

ГЛАВА 22
БЛЕСК ПРИДВОРНОГО МИРА

На скале, чуть в стороне от Главного храма Агондона почти незаметно в темноте продолговатое здание дворца Короса. Оно так названо не в честь мрачного божества, а в честь соответствующего сезона. Сейчас же течет сезон Джавандры. Но сезоны в Эджландии теперь протекают иначе, чем прежде, и дворец завален снегом.
Войдем. Темно, по мрачному небу несутся зловещие тучи. Лишь время от времени поблескивает луна. У ворот и на стенах зябко поеживаются стражники. Им холодно, хоть они и укутаны в медвежьи шубы. Людей на улицах и во двориках совсем немного, все торопятся поскорее войти в дом, оказаться поближе к огню. Дымят тысячи печных труб. Светятся тысячи окон.
Давайте-ка заглянем в одно из окон. Подглядим в щелочку между бархатными шторами… Джентльмен прихорашивается у зеркала. У него за спиной ходит лакей в парике. Апартаменты поблескивают дорогим деревом и кожей. Вот другое окно. Оно у самого тротуара. Маленькие стекла в деревянном переплете. Нет-нет, стучать мы не будем: стука и за окном хватает. Здесь живет королевский сапожник, он чинит туфли. А здесь? Окно еще более низкое и узкое. Ох, какой шум слышен оттуда, какие доносятся запахи! Там — королевские кухни.
Походишь, позаглядываешь в окна — такого насмотришься! Какой-то мужчина, спустив штаны, усаживается на горшок… Прекрасные дамы в нижних юбках…
Но нет, у нас нет времени, нет времени…
Мы поднимаемся выше и забираемся глубже, в самое сердце огромного дворца. Вот так… Давайте-ка представим, что мы забрались вот на этот, занесенный снегом балкон, распахнули двери и оказались… в тронном зале Эджарда Синего.

Разговоры придворных:
— Не мисс Летиция?
— Лорд Эмпстер, вы мне льстите.
— Я же не вас имел в виду, леди Чем-Черинг.
— Вы говорили о моей дочери. Но нет. Думаю, нет.
— Значит, вы не станете матерью королевы? 
Леди Чем-Черинг вздохнула.
— От желаемого до действительного так далеко, лорд Эмпстер. Нет, боюсь, не моя дочурка возляжет, купаясь в лучах славы, на королевское ложе. Летиция, расправь плечи, кому сказали!
Еще разговоры:
— Главное, что шокирует, так это ее наглость.
— Но разве она не вдова Синжуна Флея?
— Да нет же, она была замужем за лордом Хартлоком.
— Хартлок? Какой-то мелкий колониальный чиновник, по-моему?
— Верно. А она имеет наглость сохранять девичью фамилию.
— Какая дерзость!
— Ведь вроде бы с нее взяли слово, что она и носу не будет высовывать из той колонии! И вот теперь — это надо же! — она снова здесь, среди нас. И знаете, уже ходят кое-какие слухи.
— Правда? И какие же?
— Какие же еще? Опять интрижка! 
И еще разговоры:
— Сэр Пеллион?
— Лорд Эмпстер!
— Старина, вы вернулись! А мы-то думали, вас не будет весь сезон. Но как вы себя чувствуете? Опасаюсь, что не очень хорошо! У вас в бороде поприбавилось седины… Ну, зачем вам было соблюдать этикет и являться во дворец?
— Это не такое уж пустое дело, лорд Эмпстер. Но знаете, здесь мне все-таки не так тоскливо, как в харионском поместье. Быть может, это глупо, но я почему-то решил побывать на этом приеме, о котором так мечтала моя бедная Пеллисента.
— Девочка была на пороге совершеннолетия! Какого прекрасного цветка лишился свет!
— О да, да! — В глазах сэра Пеллиона сверкнули слезы. — Но у меня остался ее брат, который очень похож на нее. Пеллем, подойди. Но ведь вы знакомы с лордом Эмпстером?
— Сэр Пеллион, мы действительно знакомы с вашим внуком. Господин Пеллем подружился с моим юным протеже, который не так давно приехал в Агондон из Чейна.
— Вот как? Как я посмотрю, внучек, ты тут даром времени не терял.
— Деятельность, дедушка, — враг безделья.
— Ах, как славно сказано, не правда ли, лорд Эмпстер? Похоже, у нашего юного Пеллема задатки поэта. Знаете, между прочим, Коппергейт тоже начинал как придворный острослов. Во времена моей молодости ему не было равных по остроумию. Пеллем, объявляю тебя его наследником.
Молодой человек весьма приятной наружности — ну разве что немного полноватый — с похвальной скромностью покраснел и обратился к лорду Эмпстеру:
— А Новы нынче вечером здесь нет?
— Господин Нова должен заниматься. Вы же знаете, Пеллем, он был лишен ваших возможностей. С вашей помощью он скоро избавится от провинциальных манер, но пробелы в образовании он способен восполнить только неустанными занятиями.
— Вы — строгий и требовательный учитель, милорд. Но надеюсь, вы станете хоть немного добрее в вечер первой луны нового сезона? Я уже все-все рассказал Нове об этом грандиозном событии, и теперь… Ну, словом, он только об этом и говорит.
Лорд Эмпстер улыбнулся.
— Не переживайте, Пеллем. Разве я сумею лишить молодого человека шанса полюбоваться свежестью юных красавиц в день их выхода в свет? Этот бал я склонен рассматривать не как отвлечение от занятий, а как, если хотите, экзамен. Ну а сегодня здесь самый обычный ритуал, не более того.
Пеллем мог бы с этим поспорить. Он был еще в том возрасте, когда все, что происходит при дворе, кажется необычным.
В это мгновение нежно прозвенел колокольчик, и придворные приготовились встречать короля. В соседнем зале зазвучали фанфары. На губах лорда Эмпстера заиграла улыбка. Распахнулись высокие двери, и Его Императорское Агонистское Величество король Эджард Синий торжественно и гордо прошествовал к трону.
Хотя… Пожалуй что, не совсем гордо и торжественно. Уж не пошатнулся ли он слегка, когда занес ногу над первой ступенькой? И уж точно, от него пахло ромом! Эмпстер сразу почувствовал, как сгустилась атмосфера в тронном зале. Его улыбка угасла. Долго ли король пребывал в уединении? Всего лишь на сезон… Но за то время, пока придворные резвились в Варби или Колькос-Каскосе или нежились на солнышке в загородных поместьях, король разительно изменился.
Безусловно, заговорить об этом никто бы не решился. Вот хотя бы в прошлом году… Стоило только юному принцу-электу Урган-Орандии (напыщенному провинциальному балбесу) отпустить кое-какие замечания по этому поводу, и его тут же вышвырнули из дворца, поскольку его высказывания услышал лично премьер-министр. Согласно слухам, этот дурачок теперь не имел права даже переступать порог своей виллы в Орандии и появляться перед собственными придворными! И уж конечно, со времени его странного исчезновения его никто не видел.
И все же не сказать ничего — нет, это было бы невозможно! Неужели это король? Эмпстер беспристрастным взглядом изучал постаревшего, обрюзгшего человека, который с трудом уселся — почти повалился! — на огромный, украшенный драгоценными каменьями трон. Глаза Эджарда Синего налились кровью и слезились, щеки обвисли, губы приобрели лиловый оттенок, по-рыбьи вытянулись и набрякли. Ни горностаевая мантия, ни золото не могли приукрасить этого человека, который так страшно изменился. Куда подевалась его стройность, мужественность, гордая монаршья посадка головы? На официальных портретах, которые рассылались в самые дальние уголки империи, король выглядел именно так. Ведь когда-то он именно так и выглядел на самом деле! Было время, когда Эджарда Синего никто не смог бы отличить от его брата, Эджарда Алого, хотя на самом деле он являл собой всего лишь не самое совершенное эхо. И вот теперь, как бы для того, чтобы воочию продемонстрировать, как глупы были те люди, что предпочли Синего короля Алому, время с жестокой безжалостностью срывало с узурпатора покровы, под которыми пряталась его истинная личина.
Но нет. Не всем дано было это увидеть. Простой народ никогда не узнает об этом. Простому народу суждено было любоваться парадными портретами короля, которые во множестве писались маслом, и бюстиками, которые один за другим отливались в придворных мастерских! «Но кто же, — гадал Эмпстер, — будет восседать на троне, когда минует новый цикл сезонов?» Жуткая разбухшая жаба, из слизистой шкуры которой будет сочиться яд? Подумать только, а они подыскивали супругу для этого чудища! Возле королевского трона стоял роскошный стул и поджидал жертву.
Вот какие мысли метались в голове у Эмпстера, пока он смотрел на монарха. Однако нельзя сказать, чтобы он смотрел только на короля. К слову сказать, согласно непререкаемым правилам придворного этикета, придворным запрещалось смотреть на кого-либо, кроме короля, в то время, когда он входил в зал, выходил из зала, брал слово, просил тишины, поднимал руку, щелкал пальцами и так далее. И все же Эмпстер не мог не обратить внимания на человека, который возник возле трона короля и встал рядом, словно некий таинственный фамилиар. Эмпстер знал, что не он один перевел глаза на этого человека. По обыкновению бесшумно и без церемоний премьер-министр выскользнул из маленькой двери за тронным возвышением, как только монарх рухнул на мягкое сиденье.
Большего контраста с королем трудно было и поискать. Рядом с подвыпившим, обрюзгшим королем, одетым в бархат, меха и каменья, премьер-министр казался истинным аскетом в своем белом монашеском балахоне. Белый Брат. Он наотрез отказался носить золоченое придворное платье премьер-министра, фасон которого не менялся со времен королевы-регентши. Он и парика не носил, а собственные волосы стриг очень коротко. Никаких украшений, пудры, румян. Премьер-министр сиял чистотой. Но приятно ли было на него смотреть? Вряд ли. От ледяных глаз веяло холодом.
Премьер-министра звали Этан Архон Транимель. Со времен правления Джегенема Справедливого, отца близнецов Эджардов, обязанностью Транимеля было оглашение королевских указов. Его статус Брата, закрепленный правилами придворного этикета, официально приравнивался к должности слуги, непосредственно исполняющего волю короля. На самом же деле его высокопревосходительство досточтимый премьер-министр слугой являлся настолько же, насколько является слугой для своих марионеток кукловод. Эмпстер знал о том, что даже во времена Джегенема находились люди, которые больше побаивались премьер-министра, чем короля. А во время краткого — слишком краткого — правления Эджарда Алого и вообще никто не сомневался, в чьих руках сосредоточена реальная власть.
Но умолкнем! Король желает что-то сказать!
Голосом одновременно механическим, но при этом вялым и дрожащим этот человек, обладающий множеством титулов типа великого правителя Тарна, повелителя Варбишира и Голлуха, священного императора Лексиона, великого магистра Тиралоса, верховного главнокомандующего Зензана, Ана-Зензана и Деркольда, а также Правителя Всего Света, верховного архимаксимата и Хранителя Веры, наместника бога Орока в Царстве Бытия, — обладатель этих многочисленных титулов обращается к придворным с очень короткой пьяной приветственной речью и погружается в забытье.
Придворный сезон открыт!

По обыкновению, согласно протоколу, прием начинается с церемонии, которая за время правления Эджарда Синего свелась к сущей формальности. После того как ансамбль виол исполнил отрывки из традиционных гимнов (девяти провинций и каждой из колоний), после того как жонглер, подбрасывавший точно такое же число разноцветных шариков, предпринял тщетную попытку привлечь внимание дремлющего короля, после того как фокусник дисциплинированно извлек из черного ящика точно такое же число разноцветных пташек, придворные разошлись и освободили место возле трона. Настало время для представления, в котором принимала участие труппа актеров, разыгрывавших различные виды бедности и несчастий. Тут был Раненый Солдат, обмотанный весьма убедительными окровавленными бинтами, Хромая Сиротка в жутких лохмотьях, Разорившийся Крестьянин, Безутешная Вдова, Прокаженный Попрошайка, Падшая Девица. Один за другим они выходили вперед и обращались к королю с выхолощенными, бесстрастными жалобами. Один за другим опускались на колени и получали королевское благословение и благодарно рыдали, обливаясь театральными слезами, в то время как премьер-министр зачитывал, подсматривая в свиток пергамента, заранее заготовленные ответы короля. Этому — пособие в размере кроны в месяц. Этому — койку в Оллонской благотворительной больнице. Этому — место садовника во дворце Терона. Какое милосердие! Какое сострадание! Всякий раз придворные учтиво аплодировали.
А ведь было время — и Эмпстер хорошо помнил это время, — когда обращение к королю с петициями было не просто спектаклем, как теперь. Вплоть до воцарения Эджарда Синего с жалобами к королю обращались живые, настоящие подданные, а не актеры, и король их внимательно выслушивал и отвечал им сам.
Теперь такое вряд ли было бы возможно. При том, сколько в последнее время бушевало войн, пускать простолюдинов во дворец было опасно. Лазутчики красномундирников, зензанские мятежники… Кто знал, какие предатели могли прокрасться во дворец? Кроме того — и с этим приходилось считаться, — Его Императорское Агонистское Величество вряд ли бы сейчас сумел тонко и беспристрастно разобраться в каждой жалобе. Он и выслушать их толком не смог бы.
Ну а теперь от него не требовалось ровным счетом ничего, как только время от времени помахивать правой рукой и опускать ее, и тогда актеры склоняли головы и делали вид, что получают некое благословение монарха. Быть может, оно того стоило. Говорили, будто бы прикосновение руки короля излечивает от ожогов, крапивницы и проказы.
Но вот что интересно: не могло ли возыметь отрицательные последствия то, что у короля Эджарда недоставало среднего пальца?
Эмпстер поежился.
«Нет, я не могу позволить мальчику увидеть это. Пока рано».
Для придворной аристократии вечер был утомителен. Мало того, что все время, пока тянулась церемония, было положено стоять (в тронном зале не было ни одного стула), так даже напитков придворным не предлагали! В зале было жарко и душно. Пол был немыслимо нагрет, под ним пролегали трубы парового отопления. Высший свет Эджландии изнывал, потел и был близок к обмороку. У Констанции Чем-Черинг распухли лодыжки. Она развлекала себя только тем, что время от времени щипала и одергивала свою дочь-дурнушку. Она уже в четвертый раз выводила ее в свет на подобных приемах, а ни одного жениха на горизонте так и не появилось! А Пеллему Пеллигрю нравились представления. Будь его воля и не будь он высокосветским джентльменом, он бы с радостью подался в актеры. Правда, нынешний ритуал жалобщиков и ему прискучил.
Пеллем скучающе обозревал зал. Удивительно, что тронный зал был таким тусклым! На полу лежал тусклый тиралосский ковер — словно в каком-нибудь провинциальном театре. На окнах висели тусклые репсовые шторы, стены украшали потускневшие старые обои. Только на тех местах, где раньше висели картины, остались яркие прямоугольники. Если бы Пеллем был королем, он бы тут все переделал.
Все-все переделал бы, сколько бы денег это ни стоило!
Но тут молодой человек неожиданно загрустил, потому что подумал о том, как славно было бы заниматься переустройством дворца вместе с сестрой…
Бедная, бедная Пелли!

Безутешная Вдова со стонами повествовала о своих страданиях. Взгляд Эмпстера вернулся к трону. Он думал о том, а оставит ли король после себя Безутешную Вдову. Королю срочно нужна была невеста, потому что нужен был наследник. Существовали вполне оправданные опасения, что Эджард Синий может в самом скором времени опрокинуть свой последний бокал рома. Ну что ж, и пусть. «Но все же, сир, постарайтесь совершить один, последний подвиг… » О, какое поле деятельности тогда откроется для премьер-министра! Трон пуст, а кроха-наследник барахтается в пеленках!
Увы, король в этом деле проявлял явное сопротивление и не реагировал ни на какие кандидатуры, которые ему в изобилии предлагались. Он был (именно был!) мужчиной, не отличавшимся безудержным темпераментом. То есть в свое время, если верить слухам, в его постели перебывало предостаточно как шлюх, так и титулованных дам. Быть может, он просто пресытился? Неужели теперь только какая-нибудь изощренная кокотка могла отвлечь его от пристрастия к рому?
Увы, кокотка не могла стать королевой Эджландии!
От трона удалился Прокаженный Попрошайка, прячущий под лохмотьями свои искусно намалеванные язвы. Вперед, пошатываясь, вышла Падшая Девица и картинно рухнула на колени перед троном. Эту роль исполняла аппетитного вида рыжеволосая актриса не первой молодости (что, собственно, и требовалось от этой роли). На ней было белое крестьянское платье, присобранное у талии. Подол платья был забрызган… ну, наверное, куриной кровью. На согнутой в локте руке позвякивал маленький бидончик, из кармана фартука торчали головки мятых маргариток. Актриса жалобно повествовала о том, как жестоко она была обманута, и ее высокая грудь весьма выразительно колыхалась.
Рассказ был самый хрестоматийный: благородный господин клялся в любви до гроба, обещал жениться, а после того, как лишил девушку невинности, отрекся от нее.

Сколько сладостных слов он не раз говорил,
Как меня о любви умолял!
Стан мой нежный он крепкой рукою обвил
И так нежно в уста целовал!
Обещал, что женой он меня назовет,
Если только ему уступлю,
Говорил, что должна я ему доказать,
Что его я безмерно люблю!

Стишки эти были прописаны в протоколе. Сколько раз уже Эмпстер выслушивал эту печальную повесть? Он и вспомнить не мог. Но сегодня происходило нечто странное, нечто особенное. Актриса произносила слова роли с неожиданной страстью. Щеки рыжеволосой женщины были мокры от слез, шея покрылась красными пятнами. Руки у нее дрожали, плечи сотрясали подлинные рыдания.
Эмпстер насторожился. Он заметил, что король смотрит на актрису с особым вниманием.

Как мне быть, как же жить мне теперь средь людей? 
Плод любви нашей зреет в утробе моей? 
Неужели же шлюхой мне стать суждено?
Неужели судьбою мне это дано?
Нет, позора не вынесу. Лучше не жить!
Сир, вы лучше меня повелите казнить!

Что ж, эта рыженькая, похоже, была гениальной актрисой! Придворные заволновались, даже начали перешептываться. Эмпстер посмотрел вправо, потом влево. Старый бабник, граф Нижнелексионский, покраснел и весь дрожал. У Пеллема Пеллигрю подпрыгивал кадык, его дедушка промокал глаза кружевным платком.
Даже Констанция Чем-Черинг расчувствовалась — хотя бы из-за того, что ее дочка привалилась к ее плечу и громко хныкала.
Король проявлял все больший и больший интерес. Он совершенно протрезвел, наклонился вперед и не спускал глаз с актрисы.

Что ж, судите меня самым строгим судом, 
Я, готова на все, перед вами стою, 
Но неужто ничем на заплатит за все 
Тот злодей, что похитил невинность мою?

Только премьер-министр хранил равнодушие и не отрывал взгляда своих льдистых глаз от свитка, готовясь прочесть заготовленный ответ. Ответы он читал, не задумываясь и не вкладывая в них ни толики чувства. В данном случае он должен был ответить, что соблазненной девице вовсе не обязательно становиться шлюхой. Ее незаконнорожденное дитя, согласно указу короля, будет помещено в Оллонский сиротский дом, а ее отправят на плантации сахарного тростника, где она будет работать под палящим солнцем, которое в конце концов спалит ее роковую красоту, которая и стала причиной ее грехопадения, и уж тогда она точно станет добродетельной женщиной. Актрисе полагалось после зачтения сего указа радостно рыдать и благодарить короля за его милосердие.
Но Транимелю не удалось дочитать указ короля. Совершенно неожиданно рыжеволосая актриса бросилась к трону и принялась обнимать короля.
— Сир! Сир!
Она переполнена теми самыми чувствами, которые до того бушевали в ее речах.
— Стража!
Транимель в тревоге бросился к трону. Но за миг до того, как актрису отрывают от груди короля, придворные услышали следующий волнующий диалог:
— Сир, вы не узнаете меня?
— Мэдди? Я думал, что ты умерла!
— Меня пытались убить! Но я должна была вернуться! О, верните мне свое сердце, сир, и не дайте мне уйти!
Она бы сказала больше, гораздо больше, но тут подбежали стражники, а в следующее мгновение Транимель ледяным голосом приказал всем выйти из тронного зала. Вечер был окончен, но когда рыжеволосую актрису уводили, она махнула на прощание рукой.
И только тогда изумленные придворные заметили то, чего не замечали раньше: на руке у актрисы, как и у короля, недостает среднего пальца.

ГЛАВА 23
КОРОЛЕВА МЕЧЕЙ

— Дать тебе еще карту?
— Тетя Влада?
— Я пытаюсь блефовать, милочка.
— Бле-фо-вать?
— Разве я тебе не объясняла?
— Я не… не помню!
— Ну, милочка, надо научиться принимать решения. В высшем свете играют в разные игры, не только в пуговки.
— Но, тетя, Жу-Жу говорила, что карты…
— Что-что, милочка? 
Джели растерялась.
— Она говорила, что карты — это занятие для бездельников, которые отвернулись от бога Агониса. Она говорила, что нет ничего более аморального.
— Ничего? О, как же ты наивна, девочка моя. Или только хочешь казаться наивной… Хотя это одно и то же. Вот Йули могла бы много чего по этому поводу сказать.
Девушка с изумлением смотрела на свою странную новую опекуншу. Уже несколько раз тетя Влада упоминала об этой Йули, но Джели так до сих пор и не догадалась, кто бы это такая могла быть. Они сидели за обтянутым зеленым сукном ломберным столиком. Рядом весело потрескивал камин, согревая воздух забавной мансарды под самой крышей. Тетя Влада объявила эту мансарду своим будуаром. По креслам были разбросаны платья, шарфы, перчатки. На туалетном столике посреди пуховок для пудры сверкали драгоценными камнями бусы и ожерелья.
Джели взглянула на карты, которые ей сдала тетя Влада.
— Быть может, лучше вы мне еще раз все объясните? С самого начала.
— Начиная с зензалей? — Тетя Влада улыбнулась. Даже странно было бы со стороны наблюдать за тем, какое терпение проявляет такая темпераментная особа в воспитании невежественной девицы. А «пресловутая», похоже, была совершенно счастлива здесь, в этой тесной комнатушке, наедине со своей воспитанницей.
Она собрала карты и снова перетасовала их.
— Сначала, милочка, пять зензалей. В Эджландии аристократы называют их мастями. Давай и мы будем их так называть. Вот «перья». Посмотри — вот это король «перьев». Видишь, как крепко он сжимает в руке роскошное перо для письма? В каждой масти ты найдешь короля, королеву и принца. За ними следуют пять обычных карт — четверка, пятерка, шестерка, семерка, восьмерка. И на каждой карте изображено письменное перо. Вот так мы узнаем, что эти карты принадлежат к масти под названием «перья».
Рассказывая, тетя Влада раскладывала на столе те самые карты. А Джели даже не находила ничего необыкновенного в том, что нужные карты как бы сами шли в руки к ее опекунше. Скоро… слишком скоро она привыкла к тончайшему волшебству своей тетки.
Джелика добросовестно разглядывала карты.
— Затем следуют «колеса». Видишь колесо со спицами? Как оно ярко сверкает на фоне платья гордой королевы? Перо — это символ ученого, а колесо — символ изобретателя. «Колеса» — это карты, символизирующие механизмы, движущие силы. Теперь взгляни на «шпили», «кольца» и «мечи». Шпиль — знак веры, кольцо — знак любви. Ну а меч — конечно же, ты знаешь, что означает меч.
— Тетя, я, наверное, никогда не запомню!
— Бедняжка, ну не надо так хмурить бровки! Пока нужно запомнить, что существует пять мастей, вот и все! Или ты думаешь, что старые зануды в своих гостиных или пьяные синемундирники в кабаках знают, что означают карты? Они знают, какая карта старше, вот и все. В свое время я научу тебя, как играть в карты. Но теперь… Прежде всего — карты богов. Видишь богов, милочка, пятерых детей Орока? Но все это тебе известно, правда ведь? А как мы называем все остальные карты?
— Мы называем их… бродячими картами, да, тетя Влада?
— Прекрасно, моя дорогая! Колдун. Ваган. Куртизанка. Всадник. Арлекин. Вместе с пятью мастями, или, иначе говоря, зензалями, всего карт пятьдесят, и такая колода называется «Судьбой Орокона». Но еще, — добавила тетя Влада, — есть две дополнительные карты. Карта верховного бога и карта змея Сассороха. Их ни за что нельзя хранить вместе с колодой — так говорят опытные игроки. Но правила игры очень сложны, и мы их пока отложим до другого раза. Пока же давай начнем с простого расклада.
Но Влада не успела разложить карты. Все это время ее черный кот нежился у огня и мурлыкал — ну просто-таки пушистая гармоника! Время от времени Влада наклонялась и щекотала коту пузо или чесала за ушами.
И вдруг кот насторожился и громко мяукнул.
Влада выгнула брови.
— Ринг?
Кот бесшумно приподнялся и подлез под ломберный столик.
— Что он там мог найти? — удивилась Джели, а в следующий миг ахнула: посреди разбросанных по полу вещиц бегала маленькая белая мышка.
Она была такая миленькая!
Ринг прыгнул. Еще мгновение — и вот мышка уже у него в зубах. Кот замотал головой и стиснул зубы. Джели вскрикнула:
— Тетя Влада, пусть он перестанет!
Но Влада только рассмеялась. Наклонившись, она подхватила Ринга и без труда вынула мышку у него из пасти. Окровавленное тельце лежало у нее на ладони. Джели побледнела и утратила дар речи. Но когда Влада сжала, а потом разжала пальцы, оказалось, что мышка цела и невредима. Влада выпустила ее, и мышка весело побежала по зеленому сукну.
— Ну, что ты, милочка, так переполошилась? Неужели Ринг мог сделать что-то дурное Рину?
— Рину? — растерянно переспросила Джели.
— Где Ринг, там и Рин. О, ты еще не раз увидишь их вместе. Они неразлучны, — улыбнулась Влада. — Надеюсь, мы с тобой тоже будем неразлучны, милочка. Гм?
Кот, восседавший у Влады на руках, снова громко замурлыкал. Джели не спускала глаз с зеленого сукна. Белая мышка с любопытством обнюхивала единственную выложенную на столик карту.
То была королева «мечей».

— Тетя Влада?
— Да, милочка?
— А когда приедет Катти?
Этот разговор состоялся чуть позже в этот же вечер. Джели уже лежала в кровати в комнате по соседству с будуаром тети Влады. Улыбнувшись, Влада присела на край ее кровати. На руках у нее сидел Ринг, она гладила его спинку.
— Милочка, а разве я тебе не сказала? Очень жаль, но твою маленькую кузину увезли.
— Тетя Влада? Что вы такое говорите?
Джели вдруг ужасно встревожилась. Ведь она всю дорогу от Орандии только и думала о том, как будет славно снова увидеться с Катти, как весело будет им вместе готовиться к балу!
— Я собиралась тебе рассказать, милочка. Твой дядя Джорвел получил письмо.
— От Катти?
— От тетушки Умбекки. Их срочно вызвали в Ирион, я так поняла. Там какие-то серьезные проблемы. Удивляться этому не стоит. В провинциях у всех всегда какие-то проблемы. Уж ты мне поверь, моя милая, я знаю, о чем говорю. Разве не провела я целых восемь циклов в Деркольде, когда была замужем за сборщиком налогов? Увы, видимо, с выходом в свет твоей милой кузины придется подождать. Бедняжка Умбекка, а ей стоило таких трудов уговорить Джорвела принять их здесь, в этом доме! — Тетя Влада улыбнулась. — Ну, ты ведь не очень расстроена?
— …Нет, тетя, не очень.
Но взгляд Джели говорил красноречивее всяких слов. С тех пор как она поднялась по крутой лестнице к дверям этого дома, жизнь ее потекла, будто странный сон. Теперь этот сон казался ей одиноким. Сначала она потеряла Жу-Жу. Теперь выяснилось, что Катти не приедет. Джели изумленно смотрела на свою таинственную тетку. До сих пор она и не догадывалась, что у нее вообще есть какая-то тетка.
— Тетя Влада?
— Что, дорогая?
— А где дядя Джорвел? 
Влада усмехнулась.
— Послушай, милочка, разве ты хоть раз видела своего дядюшку? Он очень занятой человек. Ты же знаешь, он служит у премьер-министра. Исполняет, можно сказать, роль его ушей.
Что это значило, Джели не понимала. Знала она одно: дядя ни разу не зашел к ней — даже для того, чтобы поприветствовать после долгой дороги.
Не зашел он и после смерти Жу-Жу.
Появилась служанка со стаканом горячего молока, и тетя Влада стала уговаривать Джели выпить его.
— Ну, давай же, милая. Выпей молока и спи. Ринг ляжет с тобой и будет тебя согревать.
Новая волна одиночества захлестнула Джели. Со странной печалью она стала думать о снеге, который непрестанно падал за задернутыми шторами. Она представляла, как скользят снежинки по поверхности золоченого шпиля храма, как легко ложатся на крыши домов и потом из них вырастают толстые белые перины, а снег стремится ниже, еще ниже, к грязным мостовым. Джели представляла, как зловеще оседают под слоем снега карнизы, как заметает метель ступени лестницы, где когда-то упала Жу-Жу.
Бедная Жу-Жу!
— Тетя Влада!
— Да, дорогая?
— Вы не могли бы мне что-нибудь рассказать? До того, как погасите лампу? Жу-Жу мне всегда что-нибудь рассказывала на ночь.
Тетя Влада улыбнулась.
— Историю про Йули? 
Сердце у Джели екнуло.
— Она мне такую историю никогда не рассказывала, тетя Влада.
— Вот глупенькая! Хочешь, я тебе сейчас расскажу эту историю?
Одиночество Джели как рукой сняло.

ИСТОРИЯ ЙУЛИ

— Нас было трое, — начала тетя Влада. — Йули, Марли и я. Я часто вспоминаю нас такими, какими мы были тогда. Вот мы сидим в пансионе. Тянется долгое лимонно-желтое утро, лучи солнца бредут по листкам наших тетрадей. Потом я представляю, как мы, такие невинные, в белых муслиновых платьицах, гуляем по лесу за домом нашего дядюшки Онти. Дом виден сквозь деревья, он внизу, и мы смеемся над тем, каким он нам отсюда кажется маленьким. Только озеро нам никогда не кажется маленьким. Оно простирается за стенами поместья, оно гладкое и сверкает, словно огромное и таинственное зеркало. О, как хорошо я помню это озеро! Сколько раз мы плавали вдоль его берегов в лодочке Пелла, когда приезжал Пелл и погода была теплая… А в сезон Короса, когда озеро замерзало, мы катались там на коньках…
Бедняжка Йули… Она была такая неуклюжая! Она то и дело падала, а Марли смеялась. Но когда Марли лепила снежного идола, он всегда получался кривобоким. Тогда уж Йули смеялась над Марли и бросала в нее снежками.
— Йули и Марли… — мечтательно, сонно проговорила Джели. Голос Влады убаюкал ее. Она потянулась под теплым одеялом. — Как бы мне хотелось иметь сестренку.
— Сестренку? — удивленно и до странности холодно переспросила Влада.
— А что, тетя Влада?
— Похоже, я тебя утомила, милочка. 
Влада наклонилась и задула лампу.

ГЛАВА 24
БЕЛЫЙ БРАТ

О всемогущий, тебя призываем! 
Пламенем жарким спали этот мир! 
Пусть захлебнется он в волнах потопа! 
Пусть он в зыбучей трясине потонет! 
Пусть искупается в алой крови!

Снова слышатся эти песнопения. Страстно, торопливо произносят слова своих злобных молитв члены Братства Тота. Вновь возникает перед ним белая фигура, разводит руки в стороны, излучает странное, таинственное сияние. Скоро жрец повернется и сорвет покров с магического зеркала. Скоро его кинжал снова вонзится в нежную детскую плоть, и его пальцы вынут из тела жертвы дымящиеся, еще теплые внутренности.
Но сначала Транимель — ибо это именно он! — должен обратиться к общине. Под надвинутыми клобуками прячут лица благороднейшие из аристократов Эджландии. Они устремляют взоры к своему предводителю, они упиваются его словами.
— Братья, когда впервые предо мной явился могущественный ТОТ, когда он воссиял, словно магический призрак, в моем зеркале, я понял, что передо мной истинное божество. Познание новой истины заполнило мое сердце, и все, что я знал прежде, стало ложным, и сразу же светлый Агонис… о, как у меня только язык повернулся назвать его «светлым»! Нет! И сразу же Агонис показался мне лицемерным, коварным лжецом. Он разглагольствовал о добродетели, а сам был охвачен похотью и думал только о том, как бы поскорее разыскать утраченную возлюбленную.
Перед моими глазами, как перед неподкупным светом дня, предстали истинные обличья его братьев и сестер.
Доброта? Благодать? Да могла ли в них сохраниться хоть искра благодати, если каждый из них был готов пасть на колени и молиться на своего отца, верховного бога! Как могли они покровительствовать людям, если их отец предложил им кров и они стали жить не сами по себе, гордо и независимо, а под крышей его дворца, как какие-нибудь прихлебатели!
Меня озарило! Я вдруг отчетливо, ясно узрел, что верховный бог Орок — враг моей страны, всего человечества, всего мира. Если в ком-то еще сохранилась благодать, так только в тех созданиях, что были отвергнуты Ороком, которых он возненавидел и отшвырнул от себя, будто ядовитых гадов, и обрек на муки в Царстве Небытия?
Орок назвал бы их исчадиями Зла, но что есть Зло? И что есть Добро? Братья, в это мгновение я понял, что Добром для меня станет Зло и что Тьма станет моим Светом, а Смерть моей Жизнью! В это мгновение я понял, что истинным и единственным моим божеством станет ТОТ, ТОТ-ВЕКСРАГ, первый из отверженных!
Братья мои, подумайте о том, как мы возрадуемся — скоро, очень скоро! — когда власть ТОТА обретет свободу, когда мир будет охвачен его милосердной яростью! Тогда те, что были истинными слугами ТОТА, будут вознаграждены… Вечной жизнью! Вечным блаженством! Богоподобной властью! Все это они обретут в том мире, который ТОТ воздвигнет из пепла мира, им уничтоженного! Братья, восплачьте от радости! Этот мир станет нашим — не старый мир Орока, где нам была уготована роль жалких насекомых, страшащихся того, что их в любое мгновение могут растоптать. Это будет новый мир, могущественный мир ТОТА!
Мы долго ждали своего часа. Слишком долго кристаллы — священные кристаллы, которые могут даровать ТОТУ власть надо всем сущим, надо всем живым и мертвым — были скрыты и ожидали пришествия того, кто зовется Ключом. Но, Братья, скоро нашему ожиданию придет конец!
Фигура в белом балахоне резко разворачивается и указывает в темноту.
Все оборачиваются.
— Брат Э.! В том обличье, которое ты носишь при свете дня, ты управляешь тайными агентами, и некоторые из этих агентов еще более тайные, нежели остальные. Раздобыл ли ты новые сведения? Правда ли то, что Ключ совсем близко? Твои Братья жаждут узнать последние новости, Брат Э.! Поведай же нам скорее обо всем, что тебе удалось узнать!
В ответ ему звучит голос, в котором так явно слышится подобострастие, желание угодить. Те, кому обладатель этого голоса знаком по жизни вне стен подземного храма, ни за что не поверили бы, что это он.
— Все верно, Магистр. На протяжении всего варбийского сезона Ключ находился в непосредственной близости от нас. И очень скоро он будет у нас в руках.
— Вы обещаете нам это, Брат Э.? Вы клянетесь всемогущим ТОТОМ?
— Магистр, клянусь! Есть на свете многое, в чем нельзя быть уверенным, но в этом я готов поклясться даже своей собственной жизнью! И здесь, перед вами, я произношу свою клятву: еще до окончания этого сезона Ключ к Орокону будет среди нас, в этом подземелье, и с ним будет первый из священных кристаллов!
— Да! — взвизгнул Транимель. — Да, это произойдет! И когда мы отберем у него кристалл, и когда его сердце, легкие и печень будут лежать на алтаре, что еще сможет ограничить власть ТОТА? Что остановит его тогда? Воспоем, Братья!
Притопывая в такт, соратники Транимеля запели:

Наш бог всемогущий и истинный Тот 
За зеркалом заперт, томится и ждет. 
Когда принесут ему власти кристалл, 
Чтоб он возродился, из праха восстал!

Когда же на воле окажется Тот, 
Он все остальные кристаллы найдет. 
Магическим кругом разложит их он, 
И станет подвластен ему Орокон!

Песнопение продолжалось. Топот стал таким оглушительным, что кажется, что от него сейчас начнут трескаться камни. Зло копится под сводами подземного святилища, и кажется, что здесь уже летают летучие мыши и страшные подземные птицы, что по полу ползают ядовитые змеи. Лорд Эмпстер пел вместе со всеми, почти столь же самозабвенно. Он снова сыграл свою роль, и сыграл хорошо. Транимель не должен догадаться о его истинных намерениях.
Пока не должен.
Однако решающий час близился.
«О Транимель, Транимель… Все, что сказал, — чистая правда, но все случится совсем не так, как ты о том мечтаешь!»
На следующий день в том мире, что лежит высоко над подземным святилищем, лорд Эмпстер снова увидится со жрецом странного культа. Они будут говорить о делах, но ни тот, ни другой ни словом не обмолвятся о тайнах подземелья. Никто не догадается об их секретной связи. Так было всегда. Давным-давно Транимель стал одного за другим приобщать благороднейших лордов Эджландии к своей вере. Он подводил их к магическому зеркалу, заставлял заглянуть в него, и все они, один за другим, отрекались ото всего, чему были верны долгие годы. Прежние обличья опадали с них, словно тонкая скорлупа. Все они теперь были прислужниками антибожества и только при свете дня оставались такими же, как прежде.
То есть так казалось.
Только лорд Эмпстер сумел воспротивиться злу. По крайней мере, этому злу. Потаенная ненависть пряталась в его взоре, когда он смотрел на одетого в белый балахон премьер-министра.

Об Этане Архоне Транимеле было известно немногое. Некоторые брали на себя такую смелость, что называли его человеком, «который сам себя сделал». В Эджландии подобное определение несло в себе нечто оскорбительное, и потому такие высказывания по адресу премьер-министра можно было себе позволить в самом узком кругу, наедине с самыми близкими людьми. И все же это было не совсем так. Вернее, только в самом определенном смысле так. По идее, пост, который занимал Транимель, следовало бы занимать человеку самого благородного происхождения — принцу, эрцгерцогу. Такого титула у Транимеля не было.
Нет-нет, он не был простолюдином и на свет родился, обладая дворянским титулом, но титул этот был весьма посредственный. Лорд-хранитель врат Миландера (так звучал этот титул) был единственным сыном баронета из Ара-Варби, маленького городка, стоявшего ниже Варби по течению Риэля, на заливных лугах. Говорили, будто детство премьер-министра было сугубо провинциальным, что грубый и неотесанный отец жутко его тиранил. Старики придворные рассказывали об отличавшемся пугающей худобой мальчике, который завистливо смотрел из окна надвратной башни на проезжавшие под ней кареты, направлявшиеся в Варби.
Трудно представить этого юного Транимеля без его белых одежд, седых волос, бесстрастного взгляда. Когда он после смерти отца приехал в Агондон, ему уже миновало пять циклов, но он не появился при дворе, а поступил в Школу Храмовников. Если и было у него стремление к светской жизни, он отрекся от него. Он был агонистом до мозга костей.
Но и на церковном поприще ему было трудновато продвинуться без связей и при том, что отец ему почти ничего не оставил. Таким выпускникам Школы Храмовников не предлагали богатых приходов, не направляли в должности домашних духовников к царственным особам, не ждала их и синекура в виде служения в Главном храме. В свое время Транимель вступил в Белое Братство, древнее и самое аскетичное из братств Посвященных. Здесь имела значение только вера, а богатство было ни при чем. Казалось бы, здесь Транимелю самое место. Во времена заката правления королевы-регентши королевский двор предавался роскоши и излишествам. Набожный Транимель ушел от мирской жизни и посвятил себя жизни простой, смиренной, молитвенной.
Однако этому не суждено было длиться вечно.
Случилось так, что королевские советники стали с опаской посматривать на Белых Братьев. И сама королева усмотрела в них грозную силу, хотя в чем могла эта сила состоять, ни королева, ни советники не понимали. Вероятно, речи шла о силе морального свойства, и тем опаснее была эта сила. Монастырь Белого Братства стоял напротив Дворца Короса и словно бы являл собой вызов королевскому двору, этому вместилищу пороков.
Естественно, королева стала подумывать над тем, чтобы закрыть монастырь. Деяние это было заманчивое, но рискованное. В народе Белое Братство вызывало уважение, о них говорили с невежественным подобострастием. Помимо всего прочего, Посвященные были освобождены от уплаты налогов. В чем же еще их можно было ущемить? И королева решила изгнать их из Агондона, отправить в глушь, в провинцию! В указе, который просто-таки сочился набожностью, заботой о бедноте и прочими благородными чувствами, королева запрещала нахождение на территории столицы какого-либо религиозного ордена, если его члены не посвящали себя «труду на благо общества».
Придворные хихикали и потирали руки. О каком труде на благо общества можно было говорить, если Братья только ели, спали, бормотали свои молитвы да трезвонили в колокола слишком рано утром? Придворные предвкушали, что скоро станут свидетелями того, как Белые Братья скорбной вереницей потянутся прочь из Агондона. Архитекторы уже всерьез раздумывали над тем, как перестроить монастырь и превратить его в роскошный дворец.
Но уж чего никто никак не ожидал, так это того, что Белые Братья примутся смиренно, дисциплинированно исполнять королевский указ. Очень скоро людей в белых балахонах увидели на улицах Агондона. Они собирали пожертвования. Они лечили больных. Они раздавали одеяла отверженным на дамбе. В Главном храме они стали служить привратниками. Некоторые пошли преподавать в Школу Храмовников. А один из Братьев дерзнул отправиться во дворец с предложением, чтобы его таланты были использованы на ниве служения королевскому дому.
Это был Транимель.

Должность ему предоставили маленькую — естественно, о другой и речи быть не могло. Однако и на посту второго заместителя секретаря канцелярии лорда-казначея молодой Брат вскоре проявил себя.
После скандала, в ходе которого королева-регентша была уличена в связях с зензанским послом, она была вынуждена удалиться в провинцию. Последствия ее правления стали для страны разрушительными. Она начала править страной в ту пору, когда ее сын, наследник престола, был слишком мал, но затем упорно отказывалась передать ему бразды правления. Она все время твердила, что сын ее еще не готов к такой ответственности, что только злая, никчемная и жестокая мать могла бы возложить на бедного ребенка такое непосильное бремя. Сыну миновал четвертый цикл, потом пятый, затем — шестой, а королева-регентша продолжала царствовать. Она была самовлюбленной, невежественной и недальновидной женщиной, но как бы то ни было, ее любили при дворе и обожал простой люд. И теперь, во времена правления Эджарда Синего, когда столько воды утекло с тех пор, многие вздыхали, с любовью вспоминая годы правления королевы-регентши, и называли их «славными деньками», «временем расцвета», а то и «золотым веком».
Когда на престол взошел сын королевы-регентши, Джегенем, он обнаружил, что королевская казна пребывает в весьма плачевном состоянии. Срочно требовались новые поступления, но получить их можно было только за счет повышения налогов, поскольку в годы правления регентши приток денег из колоний резко сократился по одной простой причине: колонии королеву совершенно не интересовали. Теневой кабинет королевских советников, именовавшийся Полукругом, настаивал на повышении вдвое налога на ввозимое из Хариона зерно. Истинный кабинет, так называемый Круг, и слышать об этом не желал. Этот налог повышали уже дважды в течение цикла, и в любое время можно было ожидать бунта. Неужели новому королю стоило начинать свое правление с грабительских мер? Можно было бы обратиться с любезными прошениями к орандийским графам, принцу Чейна, и тогда денежный кризис на некоторое время отступил бы, но разве приличествует монарху начинать свое царствование с влезания в долги? Его матушка и так оставила ему долг, с которым он вряд ли бы успел расплатиться на протяжении всего своего царствования, если бы он даже прожил целый эпицикл!
Что же было делать? Канцелярии казначейства было поручено составить подробнейший отчет о положении дел. Вышло так, что, спустившись по инстанциям, задание это в итоге было поручено Брату Транимелю, члену Белого Братства. Трудно объяснить, в чем заключался труд, проделанный Транимелем, без приведения цифр, таблиц, графиков, статистики, формул высшей математики и категорий высокой философии. Суждения по этому поводу мы оставим профессорам Агондонского университета и скажем лишь, что труд Транимеля по сей день вызывает у них изумление. Ведь он не только представил отчет о финансовом положении страны, он еще и предложил программу реформ, которая, будучи осуществлена, не только спасла короля от разорения, не только положила конец его унизительной зависимости от дворянства, не только позволила ему расплатиться с долгами, но и помогла спасти честь короля в Харионе. Не просто так отцу близнецов Эджардов благодарный народ присвоил имя Джегенем Справедливый.
А во дворце очень скоро у всех на устах было другое прозвище: Транимель Правдивый. И хождение это прозвище получило с легкой руки короля. Трудно сказать, откуда взялись у этого Брата такие таланты. Одни его побаивались. Другие ему завидовали. Больше всего злились и завидовали казначейские канцеляристы, а что уж говорить о Круге и Полукруге… Придворный шут нашептывал королю о том, что Транимель играет со злыми силами. Все было бесполезно. Где бы ни появлялся Транимель, все остальные словно растворялись. Вскоре этот Брат стал самым доверенным советчиком короля, а потом и единственным. Вскоре Транимель уже держал в своих руках бразды правления финансами, торговлей и военными делами. Победоносная зензанская кампания была осуществлена под его руководством. Триумф сменялся триумфом.

Относительно того, что произошло потом, существует несколько мнений.
Одно из них таково.
Король был натурой впечатлительной. Это было, с одной стороны, хорошо, но с другой — плохо. Поначалу он безраздельно доверял своему советнику, и королевство процветало. Прислушиваясь к советам Транимеля, король держал в узде придворных, покорил и взял в плен множество зензанцев, женился на прекрасной принцессе Маргатене, снискал всенародную любовь.
А потом король отвернулся от Транимеля, и дела в королевстве пошли из рук вон плохо.
Некоторые полагали, что начало дурных времен приходится на рождение близнецов. В Эджландии рождение близнецов вообще считалось неким предзнаменованием. Рождение девочек-близняшек считалось добрым знаком. Рождение двойняшек — мальчика и девочки — означало, что в семействе скоро начнутся распри, рождение мальчиков-близнецов не предвещало ничего хорошего.
Братья Эджарды родились в ненастную ночь в разгар сезона Короса. Многим придворным та ночь запомнилась — ведь они в волнении ожидали исхода родов неподалеку от покоев королевы. Казалось, самый воздух был наполнен тревогой. Королева не отличалась крепким здоровьем, и беременность ее протекала тяжело. Когда, наконец, из королевской опочивальни появился королевский хирург, лицо у него было землисто-серое. «Королева мертва, — сказал он, — но родила сына. — И добавил: — Сына и его отражение». Следом за ним из опочивальни вышли рыдающие горничные королевы. Раскаты грома сотрясали стены дворца, а королевский шут прыгал по залу, словно обезумевшая обезьянка, и вопил о том, что скоро наступят страшные деньки.
Вероятно, смерть супруги пагубно сказалась на душевном равновесии короля. С почти материнской заботой он посвятил себя воспитанию наследника. Наследником, само собой, был тот из мальчиков, что появился на свет первым — тот ребенок, которого сразу же завернули в пеленки алого, королевского цвета. Синие пеленки, в которые завернули его брата, означали, что этому мальчику навсегда уготовано второстепенное положение. Он появился вторым, он запоздал. Не было никаких сомнений в том, кто из сыновей станет в свое время править страной. Кроме того, согласно давней традиции, воспитываться они должны были как «зеркальные братья». Это означало, что к Эджарду Алому все относились как к будущему королю, и он пользовался всеми вытекающими из своего статуса привилегиями. Эджарду Синему отводилась роль зеркального отражения брата, его компаньона, почти слуги. Он был на побегушках у брата, его наказывали за проступки брата, его пичкали горькими лекарствами, от которых брат отказывался.
А для того чтобы никто не спутал его с братом, Эджарду Синему в раннем детстве отрезали один палец на правой руке.
Но все это делалось не из каких-нибудь злых побуждений, а исключительно согласно традиции.
Принцы подрастали. Миновал третий цикл, четвертый… Эджард Алый стал не просто любимцем отца. Он стал проявлять неподдельный интерес к политике. Он видел, что в королевстве много несправедливости: нищета, жестокость, непомерная власть, сосредоточенная в руках ордена Агониса. К премьер-министру Транимелю Эджард Алый относился с большой подозрительностью. Не много ли власти забрал себе этот человек? Юного короля очень интересовало, что стало с проверенной временем системой королевских советников. С Кругом и Полукругом?
Довольно скоро юный Эджард Алый поделился своими сомнениями с отцом. И Джегенем Справедливый снова оправдал свое прозвище. По его указу был создан новый королевский Совет. Были назначены советники и представители Совета, обязанностью которых было доносить вести о решениях власти до всего дворянства страны. Пошли разговоры о «пересмотре зензанской политики», о «рассмотрении положения ваганов, детей Короса». У ордена Агониса были отняты древние привилегии.
Транимель, практически отстраненный от дел по вине какого-то молокососа, был просто вне себя от злости. Ведь он с самого начала уговаривал короля, убеждал его в том, что именно этого сына он должен возвысить. Транимель пытался завоевать доверие принца, но, увы, не завоевал. Неужели от него, Транимеля Правдивого, могли отречься так легко?
Но следует подчеркнуть, что это — всего лишь одна из версий. Другие же утверждают, что Транимель, как и подобает смиренному Брату, покорно принимал ту судьбу, которую ему уготовило служение монарху.

Стоит признать: трудился Транимель действительно тихо и смиренно, но когда в году девятьсот девяносто четвертом-г Эпохи Покаяния король Джегенем Справедливый умер, плоды трудов Брата стали очевидны.
А теперь представьте себе, что вы — Эджард Синий и вступили в пору зрелости. Как плачевен ваш удел! Пят брат наслаждается всеми прелестями жизни, а вам достаются только отражения его радостей. Но что хуже всего, у вашего брата чудесный характер. Разве он ненавидит вас? Он вас любит и желает вам только добра! Он помешан на справедливости, он жаждет творить добрые дела. Да вот хотя бы совсем недавно он уговаривал отца не быть таким суровым с Джарди (вас он называет «Джарди»). «Бедняга Джарди, — говорит он и усаживает вас рядом с собой. — Когда я буду королем, ты будешь моим советником». Вы улыбаетесь и кланяетесь… «Брат, я тебе так благодарен… » Но в каком смятении на самом деле ваши чувства! И разве только злость владеет вами? Вовсе нет! Не столь ли сильно любим мы свои страдания, как и свои радости?
Вы обучены послушанию, как верный пес. Что-то в вас даже тянется к тому, чтобы оставаться отражением, тускло поблескивающим рядом с источающим сияние братом. Вы верите в традицию. Вы верите в то, что так лучше для всех. Вы — фанатичный последователь веры в бога Агониса. В начале вашей жизни на вас обрушились несправедливость и жестокость, затем — доброта, но вам ничего не нужно. В этом вы стараетесь убедить себя. Вам ничего не нужно, вам нужно только знать свое место и занимать его. Порой у себя в покоях вы рыдаете, вы плачете от благодарности, которую испытываете к своему бесконечно доброму брату.
Но у пса, даже самого дрессированного и вышколенного, есть острые зубы и когти, а если луч солнца упадет на самую тусклую стекляшку, она способна сверкнуть так ярко, что взглянешь на нее — и ослепнешь. Разве не таится всегда под пеплом хоть крошечный тлеющий уголек?
И вот кто-то готов раздуть его.
Слышится шепот…
Синий принц, ты славно играешь свою роль. Как смирно ты стоял рядом со своим братцем на его коронации! Но задумывался ли ты о том, почему тебе отведено это место? Разве ты так уж уверен, Синий принц, в том, что тебе подобает эта роль, роль отражения в зеркале? Из-за глупого суеверия твое тело подвергли надругательству, твой нрав — смирению. По какому праву? Ради чего? Разве это не жестоко?
Что это такое? Ты скажешь «измена»? «Ересь»? Но послушай меня, Синий принц. Откуда тебе знать, что не ты родился первым? Правда ли то, что именно тебе изначально была отведена роль последыша? Разве у тебя под кожей не болят до сих пор те раны, что нанес тебе твой брат, который толкал и пинал тебя еще в материнской утробе?
Но я скажу тебе нечто большее. Подумай о том, как страшна была та ночь, когда вы родились. Как грохотал гром, как мерцали и гасли свечи, как рыдали женщины из-за смерти королевы! Да-да, Синий принц, подумай хорошенько! Разве можем мы безоглядно верить тому, что тогда произошло, отличить истинное от ложного? Настоящее от отраженного?
Ты отворачиваешься от меня? Но ведь ты правоверный агонист! Синий принц, подумай о своей вере! Твой брат угрожает стране опасными нововведениями. Он уже лишил орден Агониса всякой гордости. Теперь он присматривается к новым горизонтам для своих реформ. Уж не станет ли он проявлять терпимость к Виане, божеству еретиков-зензанцев? Не дарует ли он полную свободу ваганам, чье грязное божество запятнало наш мир своей порочностью?
Синий принц, найдутся еще такие, кто помнит ночь вашего рождения? В ту ночь королевский шут бормотал о том, что нам суждены зловещие времена. Да, он был шут, дурачок, но разве не сказано, что устами шутов порой глаголет истина? Шут говорил: «Грядет ложный король». Он говорил: «Придет ложный король и прогонит истинного». Что бы это еще могло означать, как не то, что твой брат, Алый принц, станет узурпатором твоей власти?
Слова шута были пророчеством! И пророчество сбылось!
Синий принц, ведь есть люди, которые противятся твоему брату-узурпатору. Есть люди, которые только и ждут знака от тебя и готовы выступить в бой с твоим именем на устах. С твоим именем на устах они сорвут алое знамя узурпатора и затопчут его! С твоим именем на устах они отрубят ему голову! Ваши войска ждут. Твой час близок. О Синий принц, послушай меня и встань на нашу сторону!
Но почему я называю тебя принцем?
Очень скоро вы перестанете называться принцем и станете королем!

Да-да, представьте, что вы — Эджард Синий. Представьте свою зависть, обиду, унижение. Потом представьте свое волнение. Чувство вины. И спросите себя: разве так уж удивительно, что Брат Транимель столь победно вернулся к власти?
Но, безусловно, это всего лишь версия, одна из версий случившегося.

ГЛАВА 25
МОЛОДЫЕ АРИСТОКРАТЫ

— И фехтование?
— Ну конечно!
— И верховая езда?
— Безусловно.
— Стрельба?
— Неизбежно.
— Так… Что еще… Катание на коньках?
— А разве Риэль не замерзает уже сейчас, пока мы с тобой разговариваем?
— Служба? В гвардии, к примеру?
— Не теперь. Мой кузен еще слишком молод.
— Понятно. Расставьте ноги чуть шире, сэр. Вот так.
— Император, а вы все запоминаете?
— А когда я присылаю счета, вы им верите, господин Пеллигрю?
— Конечно, Император!
— Ну, значит, вы знаете, что память у меня хорошая.
Все это время Джем помалкивал и как зачарованный смотрел на свое отражение в зеркале. В одной сорочке он стоял, расставив ноги и раскинув руки в стороны, а возле него суетился смешной маленький человечек с растрепанными волосами. Он ползал по полу, словно мирно настроенный паук, поднимался, ходил по кругу и все время прикладывал к Джему портновский метр. Время от времени человечек что-то бормотал себе под нос, порой загибал пальцы, но ничего не записывал.
Пеллем сидел рядышком на конторке. Он посвистывал, курил и болтал ногами. Вид у него был самый счастливый. За окнами шумела улица Лунд, пролегавшая в самом сердце Старого Города. Там воздух был холодным и седым, там слышались крики извозчиков и уличных торговцев, собачий лай, стук колес по булыжной мостовой. А в мастерской портного ярко горели лампы и сверкали зеркала, здесь пахло дорогими тканями. Неподалеку возвышалась громада Главного храма. Она словно грозила в любой момент обрушиться и похоронить под собой улицу. Но здесь тоже был своего рода храм — храм той веры, которую исповедовали Пеллигрю.
Здесь располагалась мастерская Джепьера Квисто, королевского портного, самого дорогого в Агондоне.
— Когда я был молод, — приговаривал господин Квисто, — мне говорили, что на свете есть два правила. Правда, тогда никто не растолковал мне, что же это за правила, но теперь, когда я из безвестности поднялся до таких высот, что мои высокопоставленные заказчики называют меня «Императором с улицы Лунд», я, пожалуй, мог бы взять на себя такую смелость и сформулировать эти два правила. На мой взгляд, они таковы. Первое — никогда не спорить с высокопоставленными особами. Второе — ничего не забывать. И надо вам сказать, сэр, я никогда не делаю ни первого, ни второго!
— Я знаю, Император. Но вот у меня тут список, составленный лордом Эмпстером…
Император только рукой махнул.
— Можете не показывать. Разве я не знаю, что вам нужно? Черный костюм для посещения храма? Придворный синий костюм? Костюм для оперы, для прогулок по саду? Костюмы для балов, для праздников? Двадцать комплектов белья? Неужто вы думаете, господин Пеллигрю, что Император с улицы Лунд не знает, что нужно джентльмену?
— Для оперы?
— Пока мы остановились на костюме для посещения оперы.
— Прошу прощения, Император, я уже и сам забыл. Нова, тебе уже можно одеться. Бери свою одежду.
— Одежду? — фыркнул Квисто. — Тряпье!
— Ну, будет вам, Император, это, между прочим, мое платье. Вы мне самолично все это сшили в прошлом году.
— Именно так, господин Пеллигрю.
Император сложил портновский метр и хитро усмехнулся.
— Пелл, пойдем? — резко проговорил Джем.
Он впервые подал голос с того мгновения, как они вошли в мастерскую. Портной и Пеллем изумленно посмотрели на него.
— Ты бы лучше штаны для начала надел, Нова.
Джем улыбнулся, покраснел и принялся натягивать штаны. Почему-то им вдруг овладела странная тревога. Он смотрел на свое отражение в зеркале и не мог оторваться. Император перечислял полагающиеся джентльмену наряды, а Джем думал: «Это сошьют мне. Это будет мое». Но как же это могло быть? Словно картинки на страницах быстро перелистываемой книги, замелькала перед ним его новая жизнь. Рэкская опера, стрельбище, Оллонские увеселительные сады… Звук ружейного выстрела, падение подстреленной птицы… Скрип коньков, рассекающих лед замерзшего Риэля… Цокот конских копыт на аллее парка… Лица встречных дам, густо сдобренные косметикой. Прикосновение губ к дамской перчатке… «О леди, какая приятная встреча… » Тиралосское вино и джарвельские сигары в обитой бархатом театральной ложе. Кто-то сдает карты…
«Но это все неправильно! Разве моя миссия состоит в том, чтобы стать светским джентльменом, напыщенным созданием, разодетым в шелка и кружева?» Джем сжал в руке кристалл, хранимый, как прежде, на груди. Что-то было не так, иначе и быть не могло. Но когда он попробовал заговорить об этом с лордом Эмпстером, у него почему-то ничего не вышло. Почему-то он был способен только слепо повиноваться этому человеку. Что же стало с его собственным зрением?
Джем торопливо развернулся и направился к двери. Ему хотелось поскорее оказаться на холодной улице Лунд. Последовавший за ним Пеллем вдруг обернулся на пороге.
— О Император…
— Сэр?
— Я хотел спросить, как ваша дочь?
— Гека здорова. В этом сезоне ее выведут в свет.
— В свет? Теперь?
— Я понимаю, что вы имеете в виду, сэр. Думаете, что и здесь торговля, чистой воды торговля?
— Вовсе нет!
Император пожал плечами.
— Мне повезло, сэр. Я поднялся достаточно высоко для того, чтобы иметь возможность порой постучать в потолок, и тогда меня услышат те, для кого мой потолок является полом. Льщу себя надеждой на то, что моей дочери суждено ступать по этому полу.
— Звучит весьма возвышенно, Император. Но разве вы забыли о второй вашей дочери? Ведь у вас есть и другая дочь?
— По-моему, вы ошибаетесь, сэр. О нет, мне вполне хватает Геки.
— Странно, а я был совершенно уверен в том, что у вас две дочери. — Пеллем улыбнулся и, решив, что тема исчерпана, поспешно перешел к другому вопросу. — Костюм для праздника.
Император постучал пальцем по лбу:
— У меня тут все записано.
— Для меня.
— Для вас, сэр?
Джем, стоя на пороге, нетерпеливо озирал многолюдную улицу. Темнело. Храм возвышался над улицей Лунд подобно высокой, зловещей горе. Мальчишки-фонарщики уже готовили факелы. Джем потирал замерзшие руки. В окошке дома напротив появилась девочка и показала ему язык. Какая-то старуха, громко крича и ругаясь, пыталась перейти улицу. В руках она держала за лапы жалобно кудахтающих куриц.
— Пожалуй, вы немного сорите деньгами, господин Пеллигрю, — с нескрываемым уважением пробормотал Император.
— Так и есть, Император. Но я охвачен ожиданиями.
— Все молодые люди чего-то ожидают. Это так типично. Но если ваши ожидания должен оправдать я, прошу только одного: чтобы они были четко и ясно выражены и кое-чем подкреплены.
— Вы непростой человек, Император.
— Но ведь уж точно — щедрый, верно?
— Да-да, я так и хотел сказать — «щедрый»!
— Стало быть, костюм для оперы тоже синего цвета? Но вы должны согласиться со мной, сэр, что за один сезон джентльмен может износить весь свой гардероб.
— Император, я не спорю!
И Пеллем невольно улыбнулся, и глаза его сверкнули.

* * *

Теперь вернемся во дворец Короса. Но нет, на сей раз мы не станем заходить в самые роскошные апартаменты. Вы ведь помните, сколько мы всего увидели, пока заглядывали в окна дворца? А теперь давайте спустимся в его мрачные темницы, где появилась новая узница. Ее посадили в одиночку, и это благо для нее, иначе к этому времени ее бы уже неоднократно изнасиловали заключенные самого отвратительного вида. Не дали бы ей покоя и томившиеся в общих темницах дамы. Ее бы били, щипали, издевались, как могли. Ведь Мэдди, грудастая, пухлая Мэдди — настоящая красотка. Как жадно тянутся к ней руки всех, кто прозябает в мрачном подземелье! Падшие тянут к падению других — таков закон природы.
Но Мэдди повезло, по крайней мере, пока. Она опустилась на кучу подгнившей соломы и задумалась, а потом заснула. Однако сон ей приснился такой, что она, очнувшись, горько разрыдалась и застонала. Многие, очень многие стали бы рыдать и стонать, если бы они мечтали об Эджарде Синем. Но Мэдди снится не вечно пьяный старик, который того и гляди обратится в противную ядовитую жабу. Неужели король — этот король! — еще способен внушить кому-то любовь?
Бедняжка Мэдди постарела. В ее рыжих волосах поблескивает седина, на пышной груди проступают темные пятнышки. Последняя роль сыграла с ней злую шутку. Падшая девица? Мэдди Кодв пала давным-давно, если считать падением разрыв некоей телесной завесы. Но она вовсе не шлюха, хотя к ней так относятся мужчины. Мужчины! О, она хорошо знает их. Они пустышки, никчемные пустышки!
Однако в долгих скитаниях по печальному и горькому свету Мэдди встретился один мужчина, которого она не в силах забыть. Нет-нет, ее король — не гадкая жаба, она навсегда запомнила его юным. Он присутствовал на представлении, где она танцевала и пела. Разве тогда она не влюбилась в него с первого взгляда, в этого прекрасного стеснительного юношу — задолго до того, как она поняла, какая его ожидает судьба? О, как ярко она запомнила их первое свидание! В те дни Синичка (так она ласково называла его) был так неловок, он даже комплимента толком сказать не мог. Как он краснел, как опускал глаза… Она была готова посмеяться над ним, но он склонился и поцеловал ее руку, и у нее пересохло в горле. Ей бы надо было порвать с ним, прогнать его, но она не смогла. А он вдруг страстно сорвал с ее руки перчатку… Этим все могло бы и закончиться. Другой мужчина мог бы на этом остановиться, отдав себе отчет в том, на какой ступени стоит женщина, которую он в мыслях назвал своей богиней. Но Эджард Синий, увидев ее обезображенную руку, не оттолкнул Мэдди. Нет, он полил ее бедную руку слезами, а потом… о, как она любила вспоминать это мгновение! — потом он поднял голову, и их глаза встретились, и он показал ей свою руку, на которой точно так же не хватало одного пальца!
О Синичка, Синичка!
И вот теперь, сидя на гнилой соломе в мрачной темнице, Мэдди растирает и нянчит свою несчастную руку. Сколько уже циклов прошло, а ей все еще так больно! Но, может быть, боль сохранилась только в ее памяти? Снова и снова она видит себя маленькой девочкой. Она подносит отцу кувшин с элем, кувшин качается, эль проливается на стол. Как она плачет! Как кричит! Ведь она так старалась услужить! Она готова опуститься на колени и просить у отца прощения, но разозленный пьяница вскакивает, хватает дочь за руку, выхватывает из-за пояса охотничий нож и отрезает ее палец, словно кусок колбасы! «Это только первый! — кричит он. — Еще раз так сделаешь — еще один отрежу!»
Но вышло так, что через несколько дней отец Мэдди погиб. Карета какого-то дворянина наехала на него на улице. Мэдди помнила, как она проталкивалась сквозь толпу. Она увидела отца. В руке тот сжимал бутылку, а его грудь была раздавлена — по ней проехали колеса. Перед смертью отец поцеловал ее в лоб, а потом поцеловал ее забинтованную руку и сказал… Ведь она все понимает, ведь она понимает, что он сделал это только потому, что так хотел, чтобы она была хорошей девочкой.
«Да, папа, я этого никогда не забуду!»
Бедная Мэдди Кодв! Она не знает, что очень скоро ее ожидает смерть.

— Ну!
— Что?!
— Нова, парируй!
— Я пытаюсь!
— Я тебя убью…
— Эй!
— Умри, предатель-красномундирник!
— О-о-ох!
Рапира Джема со звоном упала, сам он тяжело рухнул на пол. Эхо разнесло шум по галерее. Тяжело дыша, он лежал на спине и смотрел на высокие стропила.
Опять он убит!
Из окон струился холодный свет.
— Да я тебя даже не поцарапал! — расхохотался Пеллем и стащил с лица синюю кожаную маску.
Джем сел, взволнованно ощупал защитный жилет. И верно, ни царапины. Однако Пелл легко мог ранить его.
— Я никогда не научусь, Пелл. Не думаю, что из меня получится светский джентльмен.
— Кроме рапир, есть еще пистоли.
— Не думаю, что за них стоит браться.
— На самом деле рапира более благородное оружие. Так что давай продолжим. — Пеллем снова натягивает маску, скрывая за ней свою симпатичную розовую физиономию. На словах он всегда так самоуверен, но самом деле в нем так много мальчишеского… У дам всегда возникает желание оберегать его. По крайней мере, он сам так утверждает.
Сверкает его рапира.
— Помни, тебя непременно вызовут на дуэль. Это всего лишь дело времени, Нова. Защищайся!
Подражая другу, Джем покачивается с носка на пятку. Разве хоть когда-нибудь в жизни чувствовал он себя более нелепо, чем в полном фехтовальном облачении светского молодого человека. Шляпа с пером, жилет, лосины… И все синего, королевского синего цвета… Забавно, как ему не пришло в голову, что Пеллем выглядит в этом костюме еще более потешно.
Джем все еще преклонялся перед своим новым другом.
Звон стали.
— А тебя уже вызывали на дуэль, Пелл?
— И не сосчитать, сколько раз! Я тебе рассказывал про принца-электа Урган-Орандии?
— Вроде бы нет.
— Жуткий провинциальный грубиян! Представляешь, у него хватило наглости оскорбить…
Звон стали.
— Даму?
— При чем тут дамы? Меня! Он назвал меня толстяком! Но если бы ты увидел своими глазами этого жирного Бинки…
С экспансивностью, которая не очень приличествовала обстоятельствам, Пеллем начал довольно длинное повествование о том, как Бинки волочился за какой-то придворной дамой, которая его постоянно отвергала. Но рассказ все время крутился вокруг пуза Бинки. Якобы в школьные годы того спустили с лестницы и он, согласно свидетельствам очевидцев, при этом подпрыгивал, как мячик. А потом как-то раз в гостиной у леди Чем-Черинг у него вдруг с треском разорвались штаны…
Словом, по сравнению с ним Пеллем считал себя просто-таки стройным.
Но Джем почти не слушал его. Он напрягался изо всех сил, стараясь парировать выпады Пеллема. По его щекам под маской ручьями тек пот. А Пеллем дрался небрежно — небрежно! И почему это у него так легко получалось? Джем мог только защищаться, а о том, чтобы атаковать, и речи быть не могло. Он закрывался и закрывался от ударов друга, а тот просто играл и дрался вполсилы. Это ужасно злило Джема. В те дни, когда Джем был «ваганом», ему так легко было фехтовать. Правда, тогда в руке у него был деревянный меч, а его противником был Раджал.
Дзынь! Дзынь! — звенели рапиры. Как Джему хотелось в одно мгновение вдруг превратиться в мастера фехтования, в неустрашимого героя!
Гнев боролся в нем с отчаянием.
И вдруг послышался голос:
— Вряд ли ты очень стараешься, Джем. Ты ведь не можешь ударить человека в живот.
Лорд Эмпстер!
Джем оборачивается. Его таинственный покровитель стоит у камина, греясь возле потрескивающего пламени. Как это ему удается появляться так неожиданно и бесшумно? Он только что вернулся из дворца, на нем сапоги для верховой езды, но разве были слышны его шаги по лестнице? Этот благородной вельможа обладает удивительной способностью мгновенно появляться и мгновенно исчезать. Он всегда в черном плаще, и порой Джему кажется, что стоит ему только отвернуться, взмахнуть полой плаща — и он исчезает. Кроме того, он неизменно носит широкополую шляпу и курит длинную витую трубку из слоновой кости.
Сине-серый дымок окутывает его лицо, словно вуаль.
Словно занавес.
С насмешливым сочувствием он наблюдает за своим протеже, за тем, как Джем делает выпады и парирует с неуклюжестью человека, которого только что подняли с постели. Джем держит рапиру так, словно она неимоверно тяжела, словно она деревянная…
Ноги у него подкашиваются, он спотыкается…
— Ну, что же ты? Тебе случалось побеждать и в более трудных боях…
И снова звенят рапиры, но голос лорда Эмпстера слышен, хотя он еле заметно шевелит губами. Его голос плывет в воздухе, словно дым, и незаметно вплывает в сознание Джема. Порой у него мелькают такие мысли: «Может быть, лорд Эмпстер все время рядом?»
Лорд Эмпстер говорит о благородном оружии, о его добродетели, мудрости и изяществе. Пристрелить соперника с помощью взрыва пороха — что в этом от искусства? Самый злобный зензанский дикарь мог бы пристрелить другого человека издалека, как собаку! Но совсем другое дело — выхватить из ножен сверкающий стальной клинок, взмахнуть им и закружиться в танце смерти, чтобы сияли, вспыхивали и ударялись друг о друга остро заточенные лезвия, готовые вонзиться в живую плоть…
Звон стали.
У Джема пылают щеки. Хорошо… Он должен стать заправским фехтовальщиком? Пеллем оттеснил его к окну. Джем держит рапиру вертикально, переводит ее в горизонтальное положение, выдерживает напор, с которым давит на его оружие клинок Пеллема. Сейчас он мог бы нанести ответный удар. Но ведь Джем благороден. Он отпрыгивает в сторону. Рапира Пеллема, оказавшись перед неожиданной пустотой, скребет кончиком лезвия по оконному стеклу.
Неожиданно ситуацией овладевает Джем. Пеллем прыжком разворачивается. Его ловкость и подвижность постоянно изумляют Джема. Пеллем полноват, но не тяжел. Он словно большой надувной шарик, легко носящийся по ветру. Но уже поздно!
Звон стали.
Быть может, Пеллем стал слишком самоуверен. Несколькими хлещущими ударами Джему удается заставить его отступить.
— Умри, подлый синемундирник!
Рапира выбита из пальцев Пеллема. Она подпрыгивает и катится по полированному полу.
— Вот это да, Нова!
— Лучше?
— На-мно-го!
Джем, ликуя, оборачивается к своему благородному покровителю. Он ждет похвалы лорда, как ждал бы ее от отца, которого никогда не видел. Но лорда Эмпстера уже нет. Только облачко дыма висит в воздухе у камина.
— Как он это делает? — шепчет Джем.
— Гм? — Пеллем утирает платком раскрасневшееся лицо.
— Лорд Эмпстер. Как это у него получается — неожиданно появляться и исчезать?
— У Эмпи? Понятия не имею, о чем ты говоришь, старина. Послушай, Нова, а ты разошелся не на шутку. Даже синемундирником меня обозвал. Наверняка ты ошибся и хотел обозвать меня красномундирником, да?
Джем улыбается.
— Ну конечно!
Но он встревожен. Радость победы угасает. Он хмурится. Странное одиночество набатом звучит в его сердце. Но нет. Это всего-навсего бьют внизу часы.

ГЛАВА 26
ДИТЯ ОПЕРЫ

— Тетя Влада, оно великолепно!
— Милочка, разве я тебе не говорила, что ты покоришь всех? 
Джели ахнула.
— Но тетя! Такое платье! Оно ведь… оно подошло бы королеве!
— Да будет тебе! Если хочешь знать, в Орандии даже не самые высокопоставленные дамы имеют в своем гардеробе платья из золотой парчи. А разве мы с тобой находимся не в самом сердце империи? Разве тебе скоро не предстоит выход в свет? Позволь, я поделюсь с тобой мудростью, девочка моя. Пожалуй, это единственное, чему я научилась за годы моей дамской карьеры. Это мудрое правило состоит в том, милочка, что для женщины — если она, конечно, наделена хотя бы минимумом красоты — нет ничего важнее платья. И женщина должна сделать все от нее зависящее — даже, если понадобится, пожертвовать своей невинностью — ради того, чтобы в решающий день в ее жизни быть одетой подобающе. Понимаешь, о чем я говорю, милочка? Не ради того, чтобы занять соответствующее место в этом мире, а ради того, чтобы решилась ее судьба. Сейчас ты — обычная провинциальная девушка, только-только освободившаяся от пут надзора дуэньи. Но, Джелика Венс, тебя ждет необычайная судьба!
Сердце Джели переполнилось гордостью. А ведь совсем недавно (впрочем, как теперь это казалось давно!) слова тети Влады вызвали бы у нее тревогу. Джели могла бы задуматься о том, что же за судьба может быть у женщины, если ради того, чтобы эта судьба осуществилась, женщина должна быть готова пожертвовать своей невинностью? Однако девушка уже успела привыкнуть к загадочным высказываниям тетки. Если на то пошло, Джели никогда не была воплощением наивности. Дома многие шептались за ее спиной насчет ее интрижки с принцем Урган-Орандии. Да были ли они хотя бы помолвлены? Разве мисс Джели не лучше было бы сочетаться браком с каким-нибудь провинциалом? Мать Джели, правда, возлагала большие надежды на будущее девушки, закончившей пансион госпожи Квик, но отец придерживался совсем иного мнения на этот счет. Напуганный «варбийскими исчезновениями» и еще сильнее напуганный, рассказами про то, что творилось при дворе, старик решил, что его девочка после окончания пансиона должна вернуться домой, чтобы никогда более отсюда не отлучаться. Но когда возникла угроза скандала вокруг истории с принцем-электом, что еще оставалось отцу Джели, как не отправить дочь в столицу?
В столице никому не было дела до болтовни провинциальных кумушек.
Джели порывисто обняла тетку и снова повернулась к зеркалу, чтобы полюбоваться прекрасным платьем. В окна светило солнце, и золотые нити парчи ярко сверкали. Влада и Джелика уже успели наполнить комнаты всевозможными дамскими штучками, которые в изобилии продавались в Агондоне: кругом лежали шляпные картонки, свертки, шкатулки из ювелирного магазина, коробки с туфлями. А теперь еще это платье! Такой удивительный сюрприз! Разве что-либо еще могло так изумить Джели? Она еще повертелась перед зеркалом, прошлась перед теткой в одну сторону, в другую.
Но вдруг Влада нахмурила брови:
— Но, милочка, кое-чего не хватает!
— Тетя?
Глаза Влады сверкнули. Она сложила руки, а когда разжала их, на ладонях лежало великолепное рубиновое ожерелье. Джели ахнула. Прохладное ожерелье легло вокруг шеи.
Она заплакала от радости и обняла тетку.

Ближе к вечеру, когда они пили чай, тетя Влада снова принялась рассказывать обещанную историю.
— Но для начала я должна кое-что тебе рассказать о себе — совсем немногое, только для того, чтобы поняла историю Йули.
Главная героиня этой истории — Йули, хотя тебе и покажется, что я на какое-то время от нее отвлекусь.
— Только Йули.
— Конечно, Йули. Не я.
— И даже не Марли?
— Марли — другое дело. Но все же это история о Йули, хотя и Марли здесь отведена некоторая роль.

ИСТОРИЯ ЙУЛИ

— Для начала пойми вот что: Йули не была моей сестрой. Не была моей сестрой и Марли. Да от одной мысли об этом они бы так раскричались! Понимаешь, милочка, твоя тетя Влада была незаконнорожденной. Между тем имя ее отца было прекрасно всем известно.
И в этом как раз заключалась главная, скандальная подробность.
Помню, порой, когда нам с девочками исполнилось столько лет, что нам было разрешено садиться за стол вместе со взрослыми, мой дядюшка Онти, бывало, вдруг устремлял на меня такой взгляд… Его глаза становились похожими на увеличительные стекла, с помощью которых он, казалось, был готов сжечь меня. И я сидела и вся дрожала, и все молчали… С ума можно было сойти от этого молчания. Положение в конце концов спасал кто-нибудь из лакеев. Скажет так еле слышно: «Гм-гм… », когда у дядюшки Онти уже, того и гляди, кусок с вилки упадет.
Тогда мой дядюшка качал головой и сокрушенно говорил: «Этому ребенку не стоило рождаться». Вот и все. «Этому ребенку не стоило рождаться».
Бедный дядюшка Онти. Я его боялась с самого начала. Боялась его седой шевелюры, влажных синеватых губ. В самый первый день, когда меня привезли в его дом, он с отвращением отвернулся при виде моей смуглой кожи и стал кричать, чтобы «эту маленькую зензанку увели прочь» с его глаз. Так меня тогда и звали — «маленькая зензанка».
И, пожалуй, я до сих пор ею осталась. Да, я пользуюсь белилами и пудрой, но по цвету моей кожи можно догадаться о моем происхождении.
Но разве это позорно? Мой дядя не желал на меня смотреть, он был готов прогнать меня, как изгнал некогда бог Орок детей своих. Даже тогда я понимала, что это несправедливо. Разве стоило обвинять меня в том, что я существовала? Ведь во мне текла и его кровь!
Влада помедлила, закурила сигару, свернутую из листьев джарвела. Густой дым окутал ее лицо. Она откинулась на спинку дивана.
— Мой дядя Онти был купцом, разбогатевшим на торговле с Зензаном. К тому времени, когда я попала в его дом, он уже отошел от дел и оставил всякие помыслы о торговле. Но впоследствии мне было суждено узнать, что он мечтал не только о том, чтобы стать богачом, но и о том, чтобы стать основателем великой торговой династии. Всю жизнь он трудился ради того, чтобы, как он сам говорил, «поддерживать благосостояние семьи». Разбогатеть ему удалось, и он надеялся, что со временем обретет и дворянский титул — начав жизнь мальчишкой-разносчиком, он закончит ее баронетом. Или даже графом. Подозреваю, его амбиции были безграничны. Но на самом деле кончилось все грустно и горько.
И символом этого горького поражения стала я.
Понимаешь, милочка, в деле сотворения династий есть один важный момент. Решающий момент. Это наследники. Наследники мужского пола. Как выяснилось, такой наследник у дяди был, но он стал величайшим разочарованием для него. Увы, с самого начала интерес моего отца к торговле сосредоточился на красивых безделушках, которые он ввозил из Рэкса, столицы Зензана. Ты, наверное, видела такие: золотое яйцо, а внутри него — еще одно такое же, поменьше. И прочие штучки — декоративные шарики, кресты, короны. Зеркала, каминные часы, музыкальные шкатулки. Они очень дороги. Но мой отец ценил только их красоту. Красота его и погубила.
Можно было предположить, что он станет художником — то есть человеком искусства. В итоге он стал светским повесой, одним из «новых агондонцев», которые столь скандально прославились во времена правления королевы-регентши. Да-да, эти молодые люди даже вращались при дворе королевы-регентши! Но ты, милочка, не можешь помнить от тех временах. В те дни в Агондоне не было здания, в котором бы постоянно давала спектакли рэкская опера. Труппа приезжала в Эджландию только один раз в цикл, и поэтому до того, как они появились не то в девятьсот восемьдесят четвертом, не то в девятьсот восемьдесят пятом цикле, мой отец их не видел ни разу. Да и теперь опера способна вскружить голову молодому человеку. Но мой отец… О, он был просто сражен — костюмами, музыкой, картонными замками. Но больше всего его очаровала некая Гартия Флей.
Ты не слыхала о госпоже Флей, милочка? О, это была такая знаменитость… Вот что такое слава — время уносит ее прочь, как перышко ветер. Но вот о чем я думаю: правда ли то, что смерть нас всех уравнивает? Неужели даже Гартия Флей существовала напрасно? Неужели она ничего после себя не оставила? Я думаю о том, сколько раз мой отец сидел и словно зачарованный слушал ее пение, ее хрустальный голос? Сколько раз он, завороженный, следил за тем, как эта примадонна рэкской оперы опускалась на облаках (сотворенных, естественно, с помощью особой машины) на сцену и пела «Песнь Небес»? Говорили, что будто бы после того, как она допевала свою арию, на сцену дождем падали розы.
Увы, я ее почти совсем не помню. Мне нравится убеждать себя в том, что я вспоминаю ее лицо, но на самом деле я знаю ее только по портрету у меня в медальоне. Это медальон моего отца.
Вот, посмотри, милая. Разве ты видела когда-нибудь более красивую женщину?
После того, как я стала жить в доме у дяди Онти, мне все говорили, что она была куртизанка — гадкая, порочная женщина, которая разрушила жизнь моего отца. Тогда я плакала, а тем, кто терзал меня, нравилось смотреть, как плачу. Но когда мне удавалось спрятаться в каком-нибудь укромном уголке, я снимала медальон и подолгу смотрела на портрет матери. И тогда мне казалось, будто она появляется передо мной и протягивает мне руки, и я припадаю к ее благоуханной груди.
Тут Влада сделала паузу и промокнула глаза кружевным платочком. Затем она взяла у Джели медальон, защелкнула его крышечку и продолжала рассказ:
— Гартия Флей! Некоторые считают, что более блестящей примадонны не было за всю историю рэкской оперы. Во время того театрального сезона она блистала. По слухам, в то время, когда она пела знаменитую арию девственницы из оперы Хофма, даже самые закоренелые развратники плакали навзрыд. Мог ли мой отец устоять против ее чар? Вряд ли. Он безнадежно влюбился в опороченную и умирающую героиню, но реальная Гартия Флей, как выяснилось, вовсе не была скромной девственницей.
Она была, скажем так, женщиной выдающихся дарований.
Но, моя милая, я шокирую тебя этими подробностями! Ограничусь тем, что скажу: многие мужчины, на счету которых было не одно разбитое женское сердце, обнаруживали, что их сердца разбиты Гартией Флей. Но когда театральный сезон отгремел и она вернулась в Рэкс, с собой она увезла моего отца.
Несколько лун спустя родилась я.
Джели с восторгом и даже, пожалуй, с завистью смотрела на тетку. Ей вдруг мучительно захотелось стать зензанской незаконнорожденной. Дитя оперы! Подумать только! Тетка обещала ей, что после выхода в свет они будут постоянно ходить в рэкскую оперу. Это высокое здание, стоявшее неподалеку от Аонских ворот, уже казалось Джели местом удивительным, волшебным, а ведь пока они всего лишь проезжали мимо него в карете эрцгерцога. Джели с восторгом представляла себе ложи, бархатные сиденья, роскошную публику, рассматривающую друг друга в лорнеты.
Рассказ тети Влады только сильнее разжег в душе Джели желание поскорее попасть в оперу.
За окнами будуара Влады падал снег. Джели то почесывала Ринга, то гладила Рина, и все ближе подвигалась к тетке. О, как она ее теперь любила! Подумать только… Чтобы девочка с примесью зензанской крови превратилась в такую красавицу! Какие же горизонты открывались в таком случае перед мисс Джеликой Венс, этой «розой Эджландии»?
— Что случилось потом? — переспросила Влада. — О, ты еще совсем дитя, моя милая. Если бы на твоих плечах лежал такой же груз прожитых лет, какой теперь лежит на моих, ты бы не стала спрашивать. Я родилась в девятьсот восемьдесят пятом цикле. В девятьсот восемьдесят шестом году настало новолуние Эндера — трагическое событие, навсегда вписанное в анналы истории Зензана. Новолуние Эндера! Казалось, время должно было закончиться и начаться вновь после того, как мы изгоним эджландцев из нашей страны!
Они действительно было изгнаны, но, как выяснилось, ненадолго.
Но тогда я была совсем маленькой. Я росла, дыша ароматами рэкской оперы. Мое детство могло стать еще более счастливым, если бы я понимала, что означает для моих родителей одержанная зензанцами победа. Но вышло так, что эта победа принесла нам только горе.
Позднее, моя милая, когда я уже жила в доме у моего дяди, мне часто снился странный сон. Я просыпалась перепуганная, вся дрожала. Во сне мне виделось, что я смотрю с высоты птичьего полета и вижу колонну людей в красных мундирах — бесконечную колонну. Они маршируют, маршируют, они шагают вперед — для того, чтобы кануть в бездну. Бум-бум! Бум-бум — стучали барабаны.
Прошли годы, и как-то раз, вернувшись в Рэкс, я разыскала Эльпетту, старушку, горничную моей матери. К тому времени она была уже совсем плоха, но мать мою помнила и любила. С грустью поведала мне Эльпетта о ее последних днях. Это было тогда, когда было подавлено восстание. Мы с Эльпеттой вместе стояли на балконе в комнате матери. Мать пропала без вести, исчез отец. Мы смотрели вниз, на улицу, по которой маршировали эджландцы. Они входили в опустошенный город. Конечно, милочка, в ту пору королевские воины носили алые мундиры.
Да-да, все кончилось плохо. И восстание, и мое детство. Мою мать убили. Глупая женщина — она пошла на баррикады! Богиней войны Гартия Флей могла стать только в «Войнах титанов» Вассини!
Мой отец? Я больше его никогда не видела. Но позднее узнала, что его сослали на остров Ксоргос. Бедный мой отец! Он прожил в цепях и грязи менее цикла, а мой дядя — мой злой и глупый дядя — даже не попытался добиться его освобождения.
Меня бы забрали вместе с другими сиротами, и моя жизнь могла бы тоже очень скоро оборваться. О, можно было представить, какая судьба меня ждала! Если бы меня сочли хорошенькой, меня сделали бы шлюхой, а нет — так определили бы в судомойки или заставили чистить свиные стойла. Ты бы что предпочла, милочка? А? Умереть где-нибудь в грязном проулке, сгнив от подаренного каким-нибудь солдатом сифилиса? Или подохнуть где-то в необъятных степях Деркольда, упав в снег от бессилия?
Пять сестер Эльпетты умерли на королевских фермах.
Но мне повезло. Все знали меня, «дитя оперы». Пусть мое происхождение было позорным, но все же меня предпочли спасти. Возможно, мне по наследству досталось хоть немного очарования моей матери.
Меня отправили в Агондон, к моему дяде.
Пауза. Влада, казалось, погрузилась в задумчивость. За окнами стемнело. Вошла горничная, зажгла лампы.
Джели решилась обратиться к тетке:
— И вот тогда-то ты познакомилась с Йули, тетя?
— Гм? — Влада встряхнулась. — О милочка, я совсем ничего не рассказала о Йули? Но Йули подождет. А нам пора ужинать.
Больше в тот вечер Влада ничего не рассказывала.

ГЛАВА 27
БАЛ

— Разбойник? О, это просто возмутительно! — вскричала Констанция Чем-Черинг.
Правда, не слишком искренне.
— Возмутительно, — согласился сэр Пеллион и небрежно помахал тростью, рукоятка которой была инкрустирована драгоценными камнями. На ногах старик держался плоховато, поэтому сразу снова оперся на трость. И правильно сделал, иначе, покачнувшись, упал бы прямо на лакея, разносившего ром с Оранди.
Леди Чем-Черинг жадно схватила бокал. Леди Маргрейв упрямо продолжала рассказ:
— Моих дочерей обчистили! Совсем обчистили!
— Не может быть! — пискнул принц Чейнский, который всегда очень быстро напивался на первом в сезоне балу.
— Фредди, я не это имела в виду! Представляете, этот мерзавец потребовал, чтобы бедняжка Байнди отдала ему все свои колечки! А Джемми… О, Джемми всю неделю маялась в лихорадке!
— Значит, у нее он потребовал чего-то еще?
— Быть может, наоборот, не потребовал, — высказал свое предположение лорд Эмпстер. — Но послушайте, Фредди, разве вас не возмущает тот факт, что порядочные женщины не могут безопасно проехать даже по Рэкской дороге? Если уж на самых главных имперских трактах такое творится, то какие же опасности могут подстерегать наших граждан на более далеких путях?
— Милорд, насколько я слышал, нет никого более опасного, нежели пресловутый Боб Багряный.
— Боб Багряный? Как же это? — проворковала леди Чем-Черинг. Она обмахивала веером напудренную грудь и с волнением смотрела в сторону танцующих. Круг за кругом, круг за кругом… звучал голлухский рил.
Но где же эта дрянная девчонка?
Лорд Эмпстер склонился к Фредди Чейну.
— Констанция, — сказал он, — думает, что мы говорим о маленькой птичке. Послушайте, Констанция, — проговорил он и пропел несколько тактов рила, — а вы пустили бы Боба Багряного к себе на грудь?
Он намекнул на старинную песенку «Боб Багряный, свей гнездышко у меня на груди». Несколько циклов назад чаще всего именно эту песенку играла почти каждая юная девушка, усаживаясь за клавикорды. Поколение за поколением воспитанницы пансиона госпожи Квик учили эту песенку.
Увы, шутка оказалась неудачной. Леди Чем-Черинг пробормотала в ответ «да», компания дежурно посмеялась. И все же некий положительный момент в шутке был. Выгибая шею и пытаясь высмотреть среди танцующих дочь, леди Чем-Черинг и не догадалась, что согласилась пригреть у себя на груди знаменитого разбойника, который на протяжении последних лун терроризировал Рэкскую дорогу.
Только о нем теперь все и судачили.
Но леди Чем-Черинг было не до шуток. Куда же подевалась ее несуразная дочь? Что? Это она? Она наступала на ноги юного Пеллигрю? Еще хуже! Она ухитрилась упасть и всему залу продемонстрировать свои нижние юбки. О Тиши! Каждый год эта несносная девица выкидывала какой-нибудь новый номер — казалось, специально для того, чтобы опять не выйти замуж. Какой это невыносимый труд — быть матерью!
Голлухский рил отзвучал. Послышались учтивые аплодисменты. Леди Чем-Черинг еще более часто замахала веером.
В дворцовом бальном зале было жарко, как в преисподней. За окнами все замерзло, даже река, но так хотелось распахнуть окна! В огромных люстрах горело десять тысяч свечей, с них стекал и капал воск. А снизу поднимались горячие запахи от такого же количества тел, затянутых в корсеты, от надушенных париков.
По лицам мужчин и женщин стекали струйки пота, смывавшего толстые слои косметики.
— Ага! — обрадовался Фредди Чейн, услышав, как настраивается оркестр. — Сейчас будет тиралонский ту-степ, верно? — слегка покачиваясь, он припал к плечу леди Чем-Черинг и заглянул в ее танцевальную программку. — Нет, — хихикнул принц. — Вы ни за что не догадаетесь, с кем я танцую.
— Фредди, но вы обещали этот танец Тиши! 
Фредди покраснел.
— Разве джентльмен не обязан поддерживать девушек, у которых сегодня первый бал? А мисс Венс еще так неопытна, понимаете? Послушайте, а ведь она должна была учиться у госпожи Квик вместе с… Ой! Эмпстер, вы меня задели!
На помощь пришла леди Маргрейв.
— Ну а как ваш юный подопечный, лорд Эмпстер?
— Нова? Полагаю, дела у него идут неплохо. Ведь о нем заботится молодой Пеллигрю.
— А я слышал, что он просто-таки… жутко провинциален, — промямлил Фредди.
— Он ведь из Чейна, верно?
— О-о-о! — расхохотался Фредди и, извинившись, удалился.
— Пеллион отзывается о юноше только положительно, — сказал лорд Эмпстер и задумался. — Бедняга Пелл. Я решил, что его непременно нужно чем-то занять, чтобы он отвлекся…
Старик Пеллион покачал головой и достал носовой платок. — О боже… — проговорила леди Маргрейв.
— Фредди! — обернулась зардевшаяся леди Чем-Черинг. — А что, если я предложу вам…
— Он ушел, Констанция.
— Наверняка ищет неопытную девушку, которой так нужна его поддержка? Хмф! А как же быть тем девушкам, чье совершеннолетие уже миновало, но которые уже четыре года не могут найти себе жениха?
— Бедняжка Констанция, — сострадательно проговорил лорд Эмпстер. — Вы устали. Пойдемте немного подышим свежим воздухом. Пусть ваша девочка побудет без присмотра. Она уже достаточно взрослая. Присоединитесь к нам, сэр Пеллем? Думаю, вам тоже не по себе от такой жары.
— О да, оставим молодых, пусть развлекаются. Но все же мне хотелось бы посмотреть на ту, что станет в этом году избранницей короля. Это всегда так волнующе.
Леди Чем-Черинг снова покраснела. Действительно, самым главным моментом бала был парад совершеннолетних девушек. Из этих девушек король выбирал ту, которая должна была станцевать с ним последний вальс. Стать избранницей короля — с незапамятных времен означало огромную удачу. Но теперь эта традиция утратила свою первозданную радость, ведь все знали, что выбор за короля совершают премьер-министр и чопорная представительница госпожи Квик, досточтимая Гарвис. Ходили слухи о том, что она якобы берет взятки. А как иначе объяснить, что в год выхода в свет Тиши Чем-Черинг избранницей короля стала не кто-нибудь, а сама плоскогрудая Тиши?
И при всем том это никак не повлияло на ее светскую карьеру. В том году Тиши тоже ухитрилась упасть и продемонстрировать всему придворному обществу свое нижнее белье, а король, перебравший рома, повалился на нее и по инерции сделал несколько непристойных движений.
Придворные, конечно, сделали вид, что все это безумно весело.

— Ты не устала, милочка?
— О нет! — воскликнула Джелика Венс.
— А знаешь, сколько джентльменов охали и ахали, стоило им только взглянуть на твое золотое платье! Честное слово, я могла бы четыре раза заполнить твою танцевальную программку! Да нет, даже пять!
— О тетя Влада! — Девушка обняла свою новую опекуншу. — Разве когда-нибудь еще в моей жизни был более чудесный вечер? Разве есть кто-нибудь прекрасней моей тетушки?
Тетя Влада рассмеялась, порывисто поцеловала девушку и сказала:
— Будет тебе, моя прелесть. Не стоит растрачивать твое обаяние на старуху! Вон идет принц Чейнский.
Джели взволнованно обернулась. Перед ней возникло прекрасное видение. Видение поклонилось ей и, согнув руку в локте, пригласило на танец. Оркестр грянул тиралонский ту-степ.
— Но, леди Флей, — начал галантно беседу Фредди, — как же вы могли столь долго прятать от нас это дивное создание? Заявляю: если не она станет королевской избранницей, то… я буду очень удивлен.
— Не опасайтесь, избранницей станет именно она, — заверила принца Влада, сверкнув изумрудами и взмахнув прекрасными перьями на шляпе. Издалека ее тоже можно было принять за юную красавицу, которой предстояло первое в жизни приключение.
Фредди повел Джелику по начищенному до блеска паркету. Влада проводила их снисходительной улыбкой.
У стены, позади нее в креслах-каталках сидели двое — не то стариков, не то старушек. Первый из них был почти слеп, второй — глух, а носы у обоих съела оспа. Поскольку другие развлечения им были недоступны, они жадно обсуждали придворные сплетни, причем так громко, что их могли слышать даже те, о ком они болтали.
— Это немилосердно! Такая юная, нежная девочка угодила прямо в зубы этой подколодной змее!
— Ну, уж прямо-таки в зубы?
— Не сомневайся! Кстати, знаешь, если бы не она, то внучка Пеллигрю по сей день была бы жива! Бедный сэр Пеллион не в силах даже заговорить с этой женщиной.
— Вот уж действительно… Но как только он мог допустить такую глупость — доверить свою внучку какой-то проститутке!
— Ну, скажем, не «какой-то»…
— О да! Ведь она — зензанка!
— Вот-вот. Когда зензанцы бунтуют, мы посылаем туда войско. Неужто на Владу Флей тоже стоит войском идти?
— А говорят, что она — наглая баба.
— Еще бы. С кем у нее нынче интрижка?
— Как — с кем? С эрцгерцогом Ирионским, с кем же еще?
— С Ирионским? Ага, стало быть, разгорелся старый огонек!
— Не может быть! Разве у них уже что-то было?
— Дружочек, когда тебе будет столько лет, сколько мне, ты поймешь, что в жизни нет ничего нового. История то и дело повторяется.
— Вот бы моя молодость повторилась… А что это играют? Лексионский менуэт?
— Нет, тиралонский ту-степ.
— Ну какие же тусклые цвета!
Влада Флей только улыбалась. Но вот она поймала на себе чей-то взгляд с другого конца зала, и лицо ее стало суровым.

* * *

— Наверное, он очень большой?
— Гм?
— Чейн большой?
— О, огромный!
— И, наверное, земля там богатая?
— Да, там полным-полно меди. И золота тоже. Это не вам я наступил на ногу?
— Я и не заметила, принц.
— Зовите меня Фредди. Знаете, такую пляску в Чейне танцевали бы крестьяне, честное слово! А это… Разве это аристократы? Смерды! А разве это наряды? Обноски!
— Правда? О принц, вы так прекрасно танцуете!
— Фредди. Но нет, моя девочка, на самом деле я просто умею хорошо притворяться. Я ведь такой же провинциал, как и… как и вы.
— Не может быть!
— Может. Не скажу, чтобы в последние несколько циклов я тут проводил много времени.
— Но ведь вы — принц.
— Древний титул. Увы, за ним ничего нет. Власть отдана империи… уже много эпициклов назад. Конечно, между нами, милая, но я такой же принц, как ваша… тетя Влада — аристократка. Понимаете, что я имею в виду?
— Принц, не уверена!
— Фредди. Зовите меня Фредди. Плевать я хотел на мой титул. Но, между прочим, вы — просто сногсшибательная девочка.
— Ой, моя нога! Фредди, а король — как он выглядит? На этот вопрос трудно было ответить, не солгав. Но Фредди нынче врать был не настроен. Ох, эти девушки, впервые оказавшиеся при дворе! Им все казалось волшебным, все, что они видели! Они были в восторге, у них кружились головы от обилия огней, от звуков музыки, от яркости окружавшей их толпы. Только потом у них открывались глаза, и они видели все таким, каким оно было на самом деле. И они понимали, что бальный зал старомоден и некрасив, что тут ничего не изменилось со времен королевы-регентши. Они видели потускневшие оранжево-коричневые обои, за годы пропитавшиеся дымом и пылью.
А король? Но пусть эта девушка сама узнает о короле! С того дня, как стражники увели в темницу его бывшую возлюбленную, он еще сильнее пристрастился к рому. Но если задуматься, как иначе мог распорядиться премьер-министр?
Бедная, бедная мисс Венс! Ответив на ее вопрос, Фредди поставил под угрозу проведение парада совершеннолетних.

Твой план осуществляется успешно.
Только это он и хотел сказать своим долгим жгучим взглядом? Мелькали танцующие пары, а он не спускал глаз со жрицы Хары — вернее, с Влады Флей. Она смело встретила его взгляд.
Мой план осуществляется успешно? Может быть, может быть. И больше тебе нечего сказать мне, старый жулик?
Но тут лорд Эмпстер отвернулся к своей компании, и они направились в фойе, где было попрохладнее. Жрица… но нет, простите, мы должны называть ее Владой… Влада чуть не расхохоталась. Его компания! Эта сучка Констанция Чем-Черинг. Тупая как пробка леди Маргрейв. Старикан сэр Пеллион.
И ты сам, респектабельный вельможа. Доверенное лицо Транимеля, никак не меньше. Но кто ты еще? Что бы они все сказали, если бы узнали, кто ты на самом деле?
Жгучие мысли Влады устремились через переполненный людьми зал.
Затем ее лицо немного смягчилось, а существо, которое носило это лицо, словно маску, сосредоточило свое внимание на юной девушке. Прыжок, поворот, прыжок, поворот… Джели двигалась в танце с удивительной грацией. О, она еще совсем дитя!
Влада вздохнула. Она полюбила эту девушку, она не смогла бы этого отрицать. Быть может, она чем-то напоминала ее саму. Однако Джели была для нее инструментом, на котором Влада намеревалась сыграть.
Об этом Влада Флей забывать не намерена.
Завоевать доверие девушки оказалось проще простого. Юная мисс Венс была невинна, как только что начавшийся день, как бы ни старалась казаться иной. Она была невинна и наивна. Из-за своей невинности она видела в такой женщине, как Влада Флей, только ее утонченность, а по наивности своей полагала, что, немножко поупражнявшись, и сама очень скоро сможет обзавестись такой же утонченностью.
Что ж, может быть, и смогла бы. Ей мало что еще оставалось.
Казалось, Джели и не подозревала о собственном шатком положении в обществе. Выросшая без матери, воспитанная в пансионе, во многом напоминавшем тюрьму… Задумывалась ли эта девочка когда-нибудь о том, что до нее никому нет дела? Влада едва не рассмеялась. Хватило одного-единственного визита к Джорвелу — ее любовнику в незапамятные времена, — чтобы он передал ей племянницу с рук на руки, словно подарок.
«Я так переживаю за девочку, Джорвел. Как она взойдет на сцену высшего света, если ею руководит только провинциальная, малограмотная дуэнья?»
Сначала Джорвел заупрямился: «Ты изменилась, Влада». Но разве она изменилась? Она всегда была ярой поборницей справедливости. И если племяннице Джорвела суждено было стать орудием для осуществления справедливости — что ж, значит, так тому и быть.
Влада вытащила из сумочки платочек. «Я стала сентиментальна с годами, Джорвел. И слезлива — так слезлива… неужели ты не позволишь мне проявить мои — увы! — неосуществленные материнские чувства… теперь, когда у меня отняли мою бедняжку Пеллисенту?!»

Двое молодых людей в роскошных париках. Один из них, пожалуй, несколько полноват, а другой, наоборот, излишне худощав. Но на толстом — корсет, а на тонком — камзол с подложенными плечами. Надо сказать, он уже вполне освоился с новым нарядом. Он почти не танцует и почти все время держится у стены. Он как-то слишком внимательно разглядывает блестящую толпу придворных. Он так наивен… Но что взять с кузена из провинции? Его полноватый спутник, наоборот, только что оттанцевал с юной девушкой, а вернувшись, застал своего друга на том же самом месте. Тот наблюдал за людьми и налегал на пунш.
Толстый: — Ты бы поосторожнее с пуншем.
Тонкий: — Мне жарко.
Толстый: — Это я танцевал, а не ты. Ох, эта Тиши Чем-Черинг мне все ноги оттоптала. Но куда деваться, твой дядя так настаивал…
Тонкий: — У меня такое ощущение, что ты готов сделать все, чего хочет мой дядя, Пелл. Что ты о нем думаешь?
Толстый: — Об Эмпи? Он отличный малый.
Тонкий: — Знаешь, порой мне кажется… будто я его как бы… не совсем четко вижу. Понимаешь, что я имею в виду?
Толстый (взяв друга за руку): — Я тебя совсем не понимаю, Нова. Ну, пойдем, хватит прятаться в тени.
Тонкий: — Тут нет никакой тени.
Толстый: — Ну, стены есть. Надо прогуляться, Нова! Ты стеснителен, да? Это нужно из тебя выбить. Если ты намерен блистать в агондонском свете.
Тонкий: — Не уверен, что мне этого хочется.
Толстый: — Ерунда! Всем этого хочется. Просто ты еще немного провинциален, вот и все. Но разве ты не ходил на балы у себя в… Чейне?
Тонкий: — Один раз.
Толстый: — Всего один раз?
Тонкий: — Бал был очень провинциальный.
Толстый: — Только не говори этого при Фредди! Но разве прошлой ночью ты не танцевал?
Тонкий: — Я сидел в уголке.
Толстый: — Нова, я тебе не верю! Готов об заклад побиться, вчера ты держал за руку молодую даму.
Тонкий (покраснев): — Ну, ладно, я действительно держал за руку молодую даму.
Толстый: — Или двух молодых дам?
Тонкий: — Нет, только одну. Пелл, а кто эта девушка?
Толстый: — Та, что танцует с вашим принцем?
Тонкий: — Нашим принцем?
Толстый: — С Фредди Чейном! Да ты что, Нова? Это мисс Венс. Племянница эрцгерцога Ирионского. Ты не знал о ней?
Тонкий (пытливо): — Ирионского?
Толстый (озадаченно): — Гм… Знаешь, некоторые говорят, что в этом году она непременно станет избранницей короля. И еще: ее программка была заполнена мгновенно. Начиная с самого первого танца. Да, это не бедняжка Тиши Чем-Черинг! Нова, ты что так глаза вытаращил? Того и гляди вывалятся! Послушай, это тебе не Чейн.
Тонкий: — Что?
Толстый: — Не провинция, говорю! Это королевский дворец.
Тонкий (смущенно): — А когда он появится? Король?
Толстый: — Только ближе к концу бала. А мой дед рассказывал мне, что в былые времена он танцевал от начала до конца. То есть не он, а король танцевал. Тот король, который у нас был тогда.
Тонкий (остановившись и разглядывая обои): — Ты заметил, какого цвета эти обои?
Толстый: — Что?
Тонкий: — Обои.
Толстый: — Они оранжевые. Ну… коричневые.
Тонкий: — Они алые, Пелл. Они потускнели от времени и дыма. Почему во дворце так все запущено, как ты думаешь?
Толстый: — Запущено? Тут великолепно! Что бы говорил о дворце молодой человек из Чейна! Знаешь, Нова, порой ты очень смешно стоишь. Поза у тебя потешная.
Тонкий: — Ты о чем?
Толстый: — Ну, как будто ты калека. Как будто на костыли опираешься. Наверное, это у тебя тоже провинциальное. А мисс Венс — первая красавица на этом балу, правда? Подумать только, а мне пришлось танцевать с Тиши!

— Ой, тут холодно!
Констанция Чем-Черинг зябко поежилась.
— Право, Констанция! Если мы вернемся в зал, там вам опять станет жарко.
— Метения, вы так назойливо практичны.
Лорд Эмпстер улыбнулся. Между тем так и было. В фойе было настолько же прохладно, насколько было жарко в бальном зале. Бальный зал располагался в самой старой части дворца. Этот большой зал Аона Железнорукого не предназначался для светских утех. А фойе с тех пор не переделывали — представить только, со времен Аона Железнорукого!
— Наверное, от этих доспехов, что стоят вдоль стен, еще холоднее, — высказалась леди Маргрейв.
— Да нет, скорее все-таки дует из амбразур, — отозвался лорд Эмпстер.
— Да еще эта каменная скамья! — проворчала леди Чем-Черинг.
Сэр Пеллион шумно высморкался в большой носовой платок.
— Лучше бы тут на стены что-нибудь повесили, — отметила леди Маргрейв, окинув взглядом каменные стены.
— Ваш муж, любезная госпожа, сказал бы то же самое.
— Право же, лорд Эмпстер! Вы же понимаете, что я имела в виду какие-нибудь красивые гобелены. А мой муж сейчас выполняет одно очень опасное поручение, а вы, между прочим, отозвались о нем без подобающего уважения.
— Вот именно, Метения, — подхватила леди Чем-Черинг, допив остатки рома с Оранди. — Сомневаюсь, чтобы лорд Маргрейв хоть кого-нибудь в жизни самолично повесил. Он инспектор тюрем, всего лишь инспектор, верно, Элсен?
Леди Маргрейв поднялась с неудобной скамьи.
— Констанция, послушать вас, так получается, что мой супруг занимает не самый важный пост. Вынуждена напомнить вам, что на него возложена огромная, просто-таки огромная ответственность. Его послали в Тарн!
— В Тарн? — Леди Чем-Черинг наморщила лоб и заметно покраснела.
— Ну что, теплее, Констанция? Ведь вашего дружка сослали в Тарн, не так ли?
— Каноника Фиваля…
— О, теперь он наверняка проповедник! Интересно, такой ли же он ловелас теперь, каким был в столице? С этим в дальних провинциях, полагаю, туго. Или он размышляет об интрижках с молочницами?
Леди Чем-Черинг пропустила весь этот язвительный пассаж мимо ушей.
— Каноник Фиваль, — сдержанно проговорила она, — не был никуда сослан, Метения. Ему была дана возможность продвинуться по службе. Сделать что-нибудь полезное.
— Ради разнообразия.
— Хорошо. Пускай — ради разнообразия.
Лорд Эмпстер улыбнулся. Все отлично знали, что Эй Фиваль стал причиной слухов вокруг Констанции Чем-Черинг. Эй Фиваль вообще щедро сеял слухи своим поведением в свете. Но Констанция была особенной женщиной. Ее называли «храмовницей». Она была набожнейшей агонисткой. Ее глубоко возмущала одна возможность подозрения, что она смогла произвести на свет незаконнорожденного ребенка!
Но так это было или нет на самом деле, ярость ее была столь велика, что у архимаксимата не осталось иного выбора, кроме как вышвырнуть Фиваля во тьму внешнюю. Констанция торжествовала. Однако назвать эту страницу в ее карьере в высшем свете безоблачной было никак нельзя. Некоторые, следует признать, были рады исчезновению Фиваля. И понять этих людей можно: он был глуп, слишком задирал нос и постоянно распускал сплетни. Он подвергал риску чужие репутации, преследуя личные цели.
Да кто он был такой, если на то пошло? Сын какой-то обедневшей болезненной аристократки? Можно считать — никто! Но если были те, кто от всей души приветствовал его исчезновение из Агондона, то надо признать, что находились и другие, кто искренне страдал, что теперь нет рядом столь привлекательного духовного наставника. И эти другие призывали всевозможные бедствия на головы той, что стала причиной его изгнания.
Бедняжка Констанция! Как она была глупа!
— Что? Что вы сказали? — Сэр Пеллион очнулся от дремоты. Компания перестала обращать на него внимание. Будь они повнимательнее, они бы могли подумать, что старик помер. — Вашего супруга сослали?
Лорд Эмпстер вздохнул.
— Супруг Констанции умер четыре цикла назад, сэр Пеллион, и вы об этом прекрасно знаете. Сослали мужа леди Маргрейв.
— Нет! Не говорите так! О бедная, бедная леди! — Старик схватил леди Маргрейв за руку и принялся покрывать ее поцелуями. Нет, он определенно свихнулся после гибели своей никчемной внучки. — О, какую несправедливость обрушивает на нас этот жестокий мир! И знаете, говорят, скоро опять будет война!
— Мой муж вовсе не в ссылке, — огрызнулась леди Маргрейв и отдернула руку. Она могла бы еще долго распространяться по поводу благороднейшей миссии своего супруга, но никто не желал ее слушать. Лорд Эмпстер решительно сменил тему разговора и обратился к старику Пеллиону:
— Зензанскую кампанию вы склонны называть несправедливостью? Это при том, что бунтовщики поклялись не ведать сна и покоя, пока не отвоюют Рэкс?
Сэр Пеллион ужасно испугался.
— Нет-нет, что вы! Я вовсе не это имел в виду! Вы... вы меня неправильно поняли!
Он снова поднес к глазам необъятный носовой платок.
— Метения, вы жестоки, — отметила леди Чем-Черинг.
— Жесток? Разве нам всем сейчас не стоит печься о том, чтобы каждый подданный королевства был верен власти?
Леди Чем-Черинг подозрительно посмотрела на него. Она знала Метению Эмпстера уже… она уже и сама забыла, сколько лет. Но случалось, она вдруг переставала его понимать. Совсем переставала. Наверное, она могла бы что-то сказать, но тут из бального зала опрометью выскочила ее несуразная дочка.
— Мамочка, вот ты где! Как ты могла меня бросить? О Фредди! Фредди! — Она, заливаясь слезами, припала к груди матери.
— О господи, — прошамкал сэр Пеллион. — Что это такое с бедной девочкой?
— Это все Фредди, — решила леди Маргрейв. — Он с ней не танцует.
Что тут можно было сказать? Сэр Пеллион громко высморкался и рассудительно проговорил:
— Но, детка, ты ведь так некрасива. Просто чудовищно некрасива.

— Подумать только, нацепила парчовое платье, — послышался чей-то шипящий шепот. — Думает, небось, что оно ей к лицу!
— Знаю я, что она думает. Но только она ошибается. Мне она всегда казалась уродиной.
— Она всегда так измывалась над бедненькой Пелли Пеллигрю.
— Вот-вот. И над бедненькой Катти.
— Катти? А где же Катти Вильдроп?
— А ты не слышала? Она уже выскочила замуж!
— За какого-нибудь провинциала? Ну уж нет!
— Да, за какого-то зануду из Орандии — так говорит Джели.
— Вот глупенькая Катти! А ты слышала про младшую сестренку Геки Квисто?
— Джильду? Она что, тоже пропала?
— Ее родственники стараются замять это дело. Но я слышала, что ее изнасиловали…
— Нет!
Девушки жестоко рассмеялись. Сверкающие, светящиеся в своих бальных нарядах, прекрасные цветы заведения госпожи Квик выстроились двумя длинными параллельными рядами в центре бального зала. Все ожидали появления его королевского величества. Вечер тянулся долго, и если некоторые из цветов уже успели немного увянуть, они старательно это скрывали. Им предстояла проба сил, близился решающий момент. Все взгляды были устремлены на них. Озабоченные матроны сновали возле девушек, орудуя пуховками, одергивая юбки, соскребая с платьев воск, накапавший с люстр. Оркестр умолк, слышался только приглушенный гомон.
— Тетя Влада, — прошептала Джели. — Мне так страшно!
— Милая, позволь, я тебя еще разок поцелую! Ты ведь помнишь все шаги, верно? Поклон? Ну конечно, помнишь. Ну, не хмурься! Сегодня — начало твоей блестящей карьеры!
— Тетя, вы уверены?
— Уверена ли я? Да ты только посмотри на всех этих дурнушек, а потом посмотри на себя!
— Это всегда так волнующе, правда? — сказал кто-то за их спинами.
Констанция Чем-Черинг вся напряглась. К ее удивлению, Элсен Маргрейв взяла ее за руку и крепко сжала.
— Помнишь наш год, Констанция? Тогда король Джегенем был принцем, наследником, верно? Помнишь королеву-регентшу? Она восседает на троне, такая величественная, а ее сын расхаживает вдоль рядов красоток… О, кто бы мог подумать, что он выберет меня?
— Он и не выбрал, Элсен.
— Он очень долго передо мной простоял! Помнишь, какие у него тогда были мечтательные глаза?
— Бедняжка Элсен! Какая жалость, что тебе пришлось выйти замуж за другого!
— Констанция, право! Но кого же в том году выбрал король?
— Будет тебе, Элсен! Неужели ты забыла? Ты еще потом долго ходила вся зеленая от зависти. Король выбрал Лоленду Майнз.
— Лоленду? Но она многого не достигла, правда ведь?
— Она вышла замуж за эрцгерцога Ирионского.
— Джорвела Икзитера? Не говори глупостей.
— За его отца, Элсен. Он умер много лет назад. И она тоже.
— О Констанция! — простонала леди Маргрейв. — Какие же мы с тобой уже старые…
— Элсен, ты напилась. А теперь помолчи. Идет его величество.
Лакей дважды ударил об пол жезлом. Зазвучали фанфары, торжественно запели виолы, распахнулись золоченые створки дверей.
Королевская процессия!
Сердца девушек часто забились. Под руку с королем шла закованная в серо-стальное платье госпожа Квик. Это было единственное за год появление на публике. И если многие девушки зарделись и встали чуть ли не по стойке «смирно», то побудило их к этому скорее не появление короля, а появление их строгой директрисы. А образ его величества для девушек виделся, как нечто туманное в синей бархатной мантии, отороченной горностаем. Он был так непостижим, что на него и смотреть-то было страшно.
Поэтому относительно перемены в облике короля начали переговариваться не девушки, а все остальные.
— Батюшки… — прошептал лорд Эмпстер. — Он даже не качается! Куда подевалась краснота на щеках? Где его двойной подбородок?
— Метения, не думаете же вы…
— Думаю, Констанция.
— Что такое? — прошипела леди Маргрейв.
— Элсен, неужели ты не видишь? Король не пьян.
— Да не может такого быть!
С милой улыбкой его королевское величество отпустил руку госпожи Квик. Стальная фигура остановилась возле начала «аллеи». Из всех присутствующих взгляд ее на пару мгновений задержался лишь на единственной персоне. На куртизанке Владе Флей.
Было время, когда Великая Наставница самолично представляла взращенные ею цветы монарху. Но уже много циклов подряд эта обязанность была возложена на ее верную заместительницу, досточтимую Гарвис. Та торжественно, словно декламируя стихи, произносила имя за именем, и девушки по очереди выходили вперед и делали реверансы, скромно потупившись.
— Мисс Хаския Бишли… Леди Бертен Бичвуд-Баунс… Ее королевское высочество Кареллен, принцесса Нижнего Лексиона… Мисс Альфредина Флонс… Мисс Этельреда Флонс… Мисс Регина Хэмхок… Ее превосходительство Тристана Гарион-Заксон…
Сердца юных девушек учащенно бились. Стать избранницей короля! Разве могло быть в жизни женщины более высокое блаженство? Но о том, что это блаженство может ничего и не дать в жизни, знало только одно некрасивое, несчастное создание, которое шмыгало носом где-то посреди толпы.
Только одна из красавиц, выстроившихся перед его величеством, могла стать его партнершей по танцу. Однако все сомнения отпали, когда король остановился перед ослепительным видением в платье из золотой парчи. Досточтимая Гарвис чуть ниже склонила голову и назвала имя девушки.
Влада Флей улыбнулась. Взгляд ее победно метнулся вдоль линии девушек. Она постаралась встретиться глазами с Джели, потом — с госпожой Квик. Виолы заиграли танцевальную мелодию. Король повернулся, повернулся еще раз — того требовала традиция. Он протянул руки.
У Джели закружилась голова. Как зачарованная она закрыла глаза и тоже протянула руки, ожидая прикосновения рук короля.
Все сразу загомонили. Музыка умолкла, послышались сдавленные восклицание.
Джели открыла глаза.
Что же случилось? Что могло случиться? По бальному залу, раздвигая толпу, словно густую траву, шла грудастая рыжая женщина в оборванном платье, растрепанная. От нее дурно пахло. К платью тут и там прилипла гнилая солома. Придворные делали попытки броситься к ней и задержать ее, но стражники таких попыток не предпринимали. Король протянул руки к оборванке:
— Мэдди!
— Сир, сир!
В мертвенной тишине король обнял узницу, обернул ее полой мантии. Когда она, наконец, отстранилась, ее огромные груди чуть не вывалились из слишком тугого корсажа. Король обвел взглядом зал и вдруг строптиво топнул.
— Оркестр! Играйте! — рявкнул он.
Далеко не сразу оправившись от потрясения, один за другим музыканты начали играть. Постепенно начала вырисовываться мелодия знаменитого вальса Шуварта. Стройные ряды девушек рассыпались. Одни плакали, другие бросились бежать, третьи в ужасе взирали на то, как король со своей жуткой партнершей кружат по паркету.
Затем, один за другим, к ним начали присоединяться придворные.
Фредди Чейн схватил за руку первую попавшуюся из «новеньких». Так же поступил и Пеллем Пеллигрю, и его друг, молодой человек, которого Пеллем называл Новой. Мисс Джелика Венс даже не сразу поняла, что танцует.
Фредди?
Но это был не Фредди.
— Вы плачете. Не плачьте.
— Что?
— Вы такая красивая.
— Кто вы такой? — Джели утерла слезы с глаз, нахмурилась и посмотрела в горящие глаза своего партнера. — Вы… протеже лорда Эмпстера? Отпустите меня! Кто вам сказал, что вы можете танцевать со мной?
— Но ведь мы должны танцевать, правда? Думаю, король этого желает.
— Король! Меня еще ни разу в жизни так не унижали!
— А кто эта женщина?
— Понятия не имею. И о вас я тоже понятия не имею.
— Но вы ведь только что сказали, что я — протеже лорда Эмпстера.
— Протеже, вот именно. То есть вы — кто угодно. А не могла я вас где-то видеть раньше?
— Никогда. Зовите меня Новой. А знаете… У вас глаза сверкают, словно драгоценные камни.
— Мне кажется, что вы очень назойливый молодой человек.
— Вовсе нет. Я ужасно стеснителен. Вам стоит избавить меня от стеснительности.
— От чего избавить?
— От всего, что вам во мне не нравится.
— Я не говорила, что вы мне не нравитесь. Я сказала, что я вас не знаю.
— Значит, я вам нравлюсь?
— Вы уверены, что мы никогда прежде не встречались?
Но конечно, они никогда не встречались. По прошествии времени Джем будет удивляться тому, почему вдруг его так потянуло к его светловолосой белокожей кузине. Быть может, то был зов крови. Но нет, тут было и нечто большее. Зов желания. Казалось, что-то у него внутри вдруг обрело свободу. Он неожиданно почувствовал, что уже слишком долго, тщетно, напрасно любит девушку, которой больше не существует. Безусловно, он упросил Пелла удостовериться в том, нет ли среди новеньких на этом балу некоей мисс Вольверон. Даже теперь в мечтах Джем представлял, как смотрит, стоя у дальней стены зала, в таинственные, загадочные глаза Каты. Но Ката исчезла, как будто ее не было никогда, и теперь, вспоминая об их встрече в Варби, Джем, можно сказать, ощущал облегчение. Та девушка не была Катой, она не была его Катой. Что еще оставалось Джему, как не забыть о прошлом? Ката была воспоминанием, которое он всегда будет хранить как сокровище, но теперь ему следовало крепко запереть дверь, которая уводила к тому воспоминанию.
И теперь в его сердце открывалась другая дверца.
Но в эту ночь ей не суждено было открыться шире. Неожиданно, перекрывая музыку, прозвучал истошный вопль, а за ним — утробный вой. Танцующие остановились. Зал огласили стоны и крики.
Куда подевалась Джели, Джем так и не понял. Он обернулся и застыл на месте. Танцующие в страхе расступились. На полу лежала жуткая подруга короля. Она была мертва. Тот, кто ее умертвил, выпрямился, сжимая в руке окровавленный кинжал. Джем впервые видел этого высокого худощавого старика в ярко-красном балахоне. Но нет, не красным был его балахон. Он был белым, залитым кровью.

* * *

Только потом Джем понял, что случилось. Видимо, король дал приказ, чтобы его возлюбленную привели к нему из темницы. Желал ли он таким образом открыто продемонстрировать свою любовь к этой женщине? Как бы то ни было, стражники его приказ исполнили, рискуя вызвать гнев премьер-министра. Увидев, что его предали, Транимель решил отомстить немедленно. Он бросился к своей жертве, расталкивая танцующих, и нанес удар.
Гордо выпрямившись, он обвел толпу придворных ледяным взглядом.
— Король вне себя, — объявил Транимель, — от осознания опасности, которой он чудом избежал. — Он брезгливо перевернул ногой тело несчастной женщины и, возвысив голос до громоподобного крика, продолжил: — Вражеская лазутчица! Эта коварная кокотка была подослана зензанцами, она была наделена злобной силой, против которой не мог устоять даже король! Не бойтесь, сир, вы будете отомщены! Все зензанские твари падут, как пала эта мерзкая шлюха!
Окровавленный Брат злобно пнул безжизненный труп. Король безутешно рыдал. Джем, как и многие другие, еле стоял на ногах от страха. Он сразу почувствовал, что Транимель обладает чудовищной силой. Силой, которой нужна абсолютная власть.
Но вот гроза утихла — столь же внезапно, как и вспыхнула. Брат уронил кинжал на пол и отвернулся.
— Скорее принесите рома с Оранди, дабы успокоить его величество.

ГЛАВА 28
У ЭРДОНСКОГО ДЕРЕВА

Джем изучал науку аристократизма. Лорд Эмпстер засадил его за штудирование толстенных фолиантов по истории, языкам, филологии, философии. Оставаясь один-одинешенек в библиотеке, молодой человек послушно листал огромные книги, удивляясь тому, как тяжелы их страницы и как мелок и неразборчив шрифт. Джем всматривался изо всех сил, но его только сильнее клонило ко сну. Если Джем знал, что его никто не увидит, он забивался в пыльный уголок, подальше от блестящей кожи и сверкающего золота переплетов. Здесь, на полке у самого пола, он разыскал потрепанные томики, которых мог бы и не заметить. Изо всей литературы, собранной в библиотеке, эти книги Джем полюбил больше других, хотя переплеты у них были дешевые, а названия выцвели от времени.
Это были романы Силверби, популярные во времена королевы-регентши. Пелл — узнай он о том, к какому чтению пристрастился Джем — посмеялся бы над другом, и все же что-то в романах сэра Бартеля Силверби волновало Джема почти так же сильно, как события реальной жизни.
В романах Силверби дерзкие молодые люди, носившие имена вроде Скитальца или виконта Виля Вентуры, выполняли опаснейшие приказы, бились на мечах со злобными противниками во имя справедливости, правды и любви. В романе «Преступление и испытания» герою, молодому лорду, которого его коварный братец объявил бастардом, удалось доказать благородство своего происхождения только тогда, когда он совершил опасное странствие к самым дальним пределам Ана-Зензана, то есть дальше владений, где обитали почитатели Вианы. В «Принце мечей» только юный представитель аристократического рода дерзнул выступить против мерзавца Скайла Кельминг-Скайла, который не только шельмовал при игре в карты и был отъявленным лжецом. Он был начисто лишен какого бы то ни было благородства даже в поединках, и умерщвлял своих противников рапирой, кончик которой был смазан ядом. Короче говоря, герои у Силверби всегда были молодыми людьми, наделенными изумительным благородством. При этом суетный свет относился к ним с презрением, не зная о том, каковы они на самом деле. Но в конце романов честь героев всегда вознаграждалась любовью благородной, чистой юной дамы.
Порой такие концовки романов вызывали у Джема грусть, и он погружался в раздумья о молодой даме, которую он потерял. Милая Ката! Как он скучал по ней! Но потом Джем начинал думать о грядущих приключениях, и тогда будущее казалось ему более радужным.
В романе под названием «От нищего до короля» лишенный наследства наследник престола был вынужден отправиться к морю и перенес множество опаснейших испытаний, прежде чем, наконец, попал в свое королевство. Какое-то время Джем страстно мечтал о море и воображал опасности, которые ждут его в дальних странах.
Как-то раз во время прогулки верхом вместе с Пеллом Джем особенно внимательно вгляделся вдаль — туда, где обрывались укрепленные стены острова. День клонился к вечеру, в воздухе повисла мгла, но все же вдалеке была видна сверкающая, искрящаяся поверхность Эджландского залива. Джем впервые задумался о том, как необычен залив.
До того, как Джем попал в Агондон, он видел море только на картинках в старинных книгах или на закопченных полотнах, что висели на стенах в замке. Тогда Джем, словно зачарованный, подолгу смотрел на застывшие в своем таинственном движении волны, увенчанные белыми барашками, на корабли с парусами, надутыми ветром. В одной истории из «Мифолегикона» рассказывалось о том, как некое громадное чудовище, порождение Зла, вынырнуло из глубин неподалеку от побережья и разрушило рыбацкую деревушку. За что, почему — этого Джем уже не мог вспомнить. На картинке, сопровождавшей эту историю, море — стихия, в которой обитал страшный змей-великан, было изображено в виде темного яростного пламени. Такого моря Джем пока ни разу не видел, но гадал, не случится ли ему когда-нибудь увидеть настолько разбушевавшееся море. Эджландский залив казался ему пока всего лишь скучной неподвижной лужей, тянувшейся от топкого берега.
И еще ему казалось, что по поверхности залива можно было бы прогуляться пешком.
— Пелл, что такое море? — неожиданно спросил Джем. Вопрос был дурацкий, и Джем это понимал, но с другой стороны, почему такой уж дурацкий? Что такое море? Что такое небо? Быть может, других вопросов и не существовало. Джем думал о мальчике-нищем, который стал королем, и как-то раз додумался до того, что для того чтобы он сам сумел пройти все отпущенные на его долю испытания, ему следует пересечь это нудное подвижное пространство, отделявшее одну часть суши от другой. И тогда он понял, что море — это то же самое, что любая дорога, что, извиваясь, уводит к тайнам и приключением — как та белесая пыльная дорога, что вела через зеленые холмы из страны его детства.
После того дня Джем часто ходил к докам и подолгу разглядывал скрипучие корабли, замысловатую паутину такелажа, флаги и потрепанные паруса, хлопающие на ветру. Глаза Джема загорались, его охватывал трепет при виде тяжелых якорных цепей и канатов, похожих на свернувшихся чешуйчатых змей. Джем наблюдал за странными людьми — у них были татуировки на руках и длинные волосы, заплетенные в косицы. Эти люди сгружали с кораблей бочонки. Как-то раз к нему подошел незнакомый джентльмен в парике и с деревянным протезом и дружелюбно поинтересовался, не ищет ли он, как пройти по причалу.
Джем смутился и ответил отрицательно.
— Ну, так вы решаться, юноша, решаться! — воскликнул незнакомец. У него был невероятно большой красный нос и маленькие сверкающие глазки. Он наклонился и осторожно постучал пальцем по лбу Джема. — Я буду капитан Порло, Фарис Порло, хозяин «Катаэйн».
— «Катаэйн»?
— Ну-ка, дайте я угадать… Вы будете молодой торговец и собираться отправляться первый морской путь? О, я хорошо помнить тот дни. Когда я бывай молодой и зеленый! Вот посмотреть на мой корабль! — Джем залюбовался фигурой на носу корабля. Это была женщина, и вправду чем-то напоминавшая Кату. — На мой корабль вы можете доплывай до самый дальний берег… До далекий страны, где солнце стоит в зенит, до неведомый острова на запад. Что вам сказать… За хороший деньги можно отправляйся далеко-далеко, подальше эти несчастные земли Эль-Орок!
Джем задумался. Он кое-что читал по географии. Как только в книгах вставал вопрос о том, что лежит за пределами Четырех Земель, текст становился туманным, карты превращались в малопонятные наброски, попадались намеки на то, что там лежат земли бесформенные и хаотичные и что обитают там Порождения Зла.
Но капитан не унимался.
— Поглядеть на «Катаэйн»! Разве такой корабль не может плавать, где захотеть? На ней вы можно полететь, как на сосеникском ковре, к дворцы халифов, к злобные колдуны, джинны, евнухи и прекрасные женщины, чьи лица скрывать чадры. Про такие вы только читать в книжки. Ну, решаться, молодой человек! Хотеть посмотреть на страны, что лежать за морем?
— Любезный господин, — порывисто отвечал Джем, — обладай я состоянием, часть которого я бы вам уплатил, я бы, не задумываясь, отправился с вами. Однако разговариваете вы странно. Догадываюсь: вы — иноземец. Скажите, под каким флагом плавает ваша «Катаэйн»?
— Под какой флаг? Ну, так мы в Эджландия, правда? Потому моя «Катаэйн» плавать под Эджард Синий. — Тут капитан добавил шепотом: — Но родом мой корабль из страна, где нет никакой король.
— Есть такая страна?
— О да, и королева там тоже нет, хотя там бывай много деревянный женщина. — Капитан кивком указал на фигуру на носу корабля. — Который мог подумать, что она — госпожа. Думай-думай, мечтай, пока ее не окати соленый волна. Тогда все мечты кончайся.
— Так, значит, ваша страна — это море?
— Говорить же, в наша страна не бывай король! — негромко ответил капитан. — Зачем нам король, когда у нас бывай небо и море?
Джем задумчиво уставился в сторону горизонта. Серая мгла клубилась над водами залива. Он бы продолжил разговор с капитаном, но стало холодать, и что-то в том тоне, которым с ним разговаривал этот человек, начало Джема пугать. В ответ на последний вопрос Джем только натянуто улыбнулся и торопливо попрощался с новым знакомым.
— Прощайте, молодой торговец! — добродушно отозвался капитан. — Запоминайте мой имя: Порло, капитан Фарис Порло! Скоро я увидеть вас на борт «Катаэйн», я в этом не сомневайся!
«Катаэйн»… Джем поспешно зашагал прочь, а название корабля эхом звучало за его спиной, отлетая от смоленых бортов кораблей, стенок доков и складов. Встреча взволновала Джема. Разыскав карету, где его поджидал успевший заскучать Пелл, Джем невольно обернулся и торопливо зашагал обратно. Ему так захотелось спросить: «Почему ваш корабль называется «Катаэйн», капитан?»
Но когда он вернулся на причал, капитана нигде не было. На следующий день Джем снова пришел на причал и с необъяснимым волнением стал искать нового знакомого. Но, увы, он узнал, что «Катаэйн» ушла в плавание к скалистому зензанскому берегу, через пролив между Варлем и Тиралосом.

Но образ моря, как бы оно ни притягивало к себе Джема, высох, будто лужица после дождя, когда Джем дочитал «От нищего до короля» и перешел к роману под названием «Тень Эрдонского дерева». В этой книге — пожалуй, самой мрачной из романов Силверби — героя должны повесить за преступление, которого он, конечно же, не совершал. Роман начинался и завершался угрюмой массовой сценой возле печально знаменитого дерева на дороге, ведущей к Рэксу. Там население Агондона собиралось, чтобы поглазеть на публичные экзекуции. Развлечение это имело давнюю традицию, но не отличалось разнообразием. В последние годы светская публика подустала от публичных казней. Ей стало казаться, что сборища у Эрдонского дерева отдают провинциальностью. Но время от времени к месту казни на Рэкской дороге съезжались и дорогие кареты. После того как лорд Варри Вигнэл убил любовника своей жены и был приговорен к повешению, он произнес с эшафота потрясающие по своему остроумию эпиграммы, которые
(по свидетельству критиков) могли посрамить даже профессиональных комиков из королевского театра на Джуви-Лейн. Но, увы, редко попадались преступники такого сорта, и к тому же существовали, в конце концов, пределы (так сказал бы Пелл) извращенности, с коей можно было наблюдать за подобным зрелищем. Чаще всего зрелище состояло в том, что какого-нибудь грязного бродягу привозили к дереву в цепях, затем зачитывали перечень его преступлений, а потом вздергивали на виселице, и он препротивно, совсем неэстетично болтал в воздухе ногами. Словом, Пелл придерживался мнения, что «Дерево» — это развлечение для плебеев, и не советовал Джему туда отправляться.
Так уж вышло, что однажды вечером, в тот день, на который были назначены повешения, Джем ускользнул из дома один. Зачем это ему понадобилось, он бы и сам толком ответить не сумел. Скорее всего, он захотел своими глазами увидеть сцену, описанную в романе Силверби. В романе Эрдонское дерево ассоциировалось с печальным благородством, высокими чувствами и порывами. Джему не хотелось верить в сухую насмешливость Пелла.
Добравшись, наконец, до городской окраины, он проголодался и устал, а его шикарный костюм от Квисто запылился. Однако дорогу он нашел без труда. Многие шли в ту же сторону. У Эрдонского дерева собралась большая толпа. Похоже, большей частью эти люди были пьяны. Они шутили, смеялись, распевали непристойные песенки. И вот, грохоча и раскачиваясь, к дереву подкатили тюремные повозки, народ окружил их, громко гомоня. Зеваки стали швырять в узников гнилые яблоки и помидоры.
Как неприятно это выглядело! В книге «Тень Эрдонского дерева» при появлении осужденного на смерть Ривза Скитальца толпа умолкла. Трудно было представить, чтобы эта толпа утихла при появлении кого бы то ни было! Кроме того, преступники сегодня были самые обыкновенные: несколько бездомных с дамбы, несколько зензанцев, пара шлюх и еще пара-тройка ваганов.
Мальчишка за спиной у Джема провыл:
— А я слыхал, что изловили самого Боба Багряного!
— Так только изменники болтают! — послышался чей-то голос с другой стороны.
— Сам изменник! — злобно отозвался кто-то.
— Изменник? Да Боб — герой! — возмутился кто-то еще.
Джем попытался протиснуться вперед, подальше от места, где того и гляди могла вспыхнуть потасовка. С двух сторон его зажали старик и женщина — бедные крестьяне. Они были грязны, от них дурно пахло, дни переругивались. Джема замутило от их запаха. Он пытался прорваться вперед, но эти двое его не замечали, не замечали и того, как он шикарно одет.
— Подумать только, а ведь я помню, как убили короля!
— Короля? Да не убивали никакого короля, карга ты старая!
— Это кого ты старой каргой обозвал? — брызгая слюной, возмутилась женщина, рванулась к старику и схватила его за бакенбарды.
Они принялись толкать и колотить друг дружку. Старик не слишком уверенно держал глиняную кружку с элем. Как только женщина набросилась на него, он стал обиваться и кричать, поливая при этом Джема элем:
— У него ж маска была на лице, или нет?
— А ты думаешь, они бы стали показывать его лицо таким, как ты? Просто его уважили, понял? Уважили короля!
— Уважили? Ха! Уважили, называется, — к Эрдонскому дереву приволокли! Говорю тебе, старуха, никакой это был не король!
— А почему ж тогда говорили, что это король, если это был не король?
— Вот ведь тупая старуха! Разве ты не знаешь, что Алый король мертв.
— Это что ты такое несешь? С чего это он мертв?
— Да если бы Алый король был живой, разве у нас был бы теперь Синий?
— Старик вонючий, ты что, не знаешь, что Алый король был изменник?
— Изменник? Как это король может быть изменником? Но старуха не была расположена к логике.
— Красномундирник! Красномундирник! — радостно завопила она, словно и впрямь была бы рада отдать своего супруга на растерзание толпе.
Джем снова попытался прорваться вперед, но было уже поздно. Первая повозка подкатила к Эрдонскому дереву, толпа рванулась в ту сторону. Что же он натворил, этот бездомный замарашка? Быть может, что-то украл из кружки для пожертвований, а может быть, изнасиловал дочку какого-то дворянина. Как бы то ни было, толпа не успокоится, пока этот несчастный не будет болтаться на дереве.
Одетый в черную сутану каноник слишком затянул оглашение приговора, который пытался обратить в нравственный урок.
— Вздернуть его! — послышались выкрики из толпы. — Вздернуть, вздернуть!
И тут Джем увидел нечто необычное. Когда толпа поспешила к дереву, он оказался совсем близко к первым рядам, рядом с повозками, которые доставили к дереву свой скорбный груз. Присев, чтобы уклониться от града гнилых яблок и помидоров, Джем заметил лицо человека, стоявшего по другую сторону от повозок. Человек этот, вытянув шею, старался рассмотреть узников.
Лицо его было знакомо Джему. Смуглое лицо.
— Радж! — волнуясь, крикнул Джем. — Радж!
Но если это и был Раджал, он стоял слишком далеко, и Джему трудно было быстро протолкаться к нему. Он пытался протиснуться, но был вознагражден злобными криками:
— Эй, потише!
— Ишь, думает, богатенький, так и пихаться можно!
— Эй, молодой-красивый, куда так спешишь?
Грубые руки хватали Джема за полы камзола, кто-то нацелился кулаком прямо ему в лицо, в парик ему угодили помидором. Он отчаянно старался выбраться из толпы. С каким облегчением он вздохнул, когда услышал, как щелкнул кнут над головами зевак и знакомый голос окликнул его:
— Нова!
В первое мгновение Джем подумал, что это Раджал. Но это был не он.
— Нова!
— Пелл!

ГЛАВА 29
ОМУТ

— Еще.
— Ты блефуешь.
— Еще.
— Ну ладно…
— Нет!
— Вот так!
Джели, радостно смеясь, собрала теткины карты. Зеленое сукно с той стороны, где сидела Влада, опустело. Уже не в первый раз Джели забирала все взятки.
— А ты быстро учишься, моя девочка!
— Тетя, а вы мне не подыгрываете? 
Влада сверкнула глазами.
— Но, детка, как же я могу тебе подыгрывать? Просто тебе помогает королева мечей. Ты знаешь о том, что она тебе помогает?
Джели этого не знала.
Утром в дом был доставлен спинет, чтобы Джели могла упражняться в игре. Пока она к инструменту не садилась, а тетя Влада пересела на маленькую, обтянутую бархатом табуретку.
— Не знакома ли тебе песенка под названием «Королева мечей», милочка? Бессмертные стихи мисс Сорретти, посвященные, — многозначительно улыбнулась она, — девушке, которую звали так же, как тебя. Ну, разве это не странно?
И Влада запела. Пусть ее голос был немного низковат для мелодии багатели, но можно было не сомневаться в том, что она — достойная дочь Гартии Флей:

Каждый вечер играем мы в карты с тобой. 
Джели, тайну свою, умоляю, открой! 
Как ты делаешь так, расскажи поскорей, 
Что приходит к тебе королева мечей?

Я слежу за тобой всякий раз, всякий раз, 
Каждый вечер с тебя не спускаю я глаз. 
Подобраться пытаюсь к загадке твоей, 
Но опять у тебя королева мечей!

Я колоду тасую и этак, и так,
Жду, когда же, дружок, попадешь ты впросак,
Не мигая, слежу за рукою твоей…
Но опять у тебя королева мечей!

Очарованная песней, Джели обвела комнату задумчивым взглядом. Тут-то она и заметила, что с Рингом что-то не так. Хвост у него дергался, усы трепетали. Черный кот описывал круги по ковру, пробираясь между разбросанными вещами. Время от времени он останавливался, заглядывал в шляпную картонку, под диван или в маленькие туннели, образованные складками ткани. Вскоре кот забрался под ломберный столик, но когда Джели наклонилась, чтобы погладить его, кот сердито навострил уши.
Что же могло быть не так?

Как-то раз, когда спор из-за взяток зашел, 
Я тайком уронила королеву под стол, 
Но подвох ты заметила сразу же. «Ой! 
Карты явно у нас не хватает одной!»

Влада закрыла глаза. Пожалуй, она пела эту забавную песенку слишком чувственно. Она не замечала Ринга.
Так что Джели пришлось самой догадываться о том, что же случилось с котом.
— Это из-за Рина! — воскликнула она. — Бедняга Ринг! Ты его потерял!
Джели мигом опустилась на колени и поползла по полу возле ног впавшей в забытье Влады. Вошедшая в комнату горничная была несколько озадачена.

Я устала страдать над загадкой твоей
И пометила я королеву мечей,
Снова карты сданы. Как же так? Боже мой!
Вижу тайный свой знак я на карте другой!

Слушатель действительно мог бы уловить в голосе Влады некое сходство с непревзойденным вокалом Гартии Флей, но, увы, Влада никогда не училась пению и, скорее всего, явно давно не упражнялась. Горничная, которая, похоже, была не в восторге от новой госпожи, была готова заткнуть уши. Но этого ей сделать не дали, а вовлекли вот в какой диалог.
Мисс: — Эльпетта?
Горничная: — Мисс?
Мисс: — Эльпетта…
Горничная: — Мисс, тут нету никакой Эльпетты.
Мисс: — Тетя Влада говорит, что всех горничных надо называть Эльпеттами.
Горничная: — Прошу прощения, мисс, но я не стану откликаться на зензанское имя. Я порядочная эджландская женщина. И зовут меня Бертен Спратт, а по-другому звать будете, так я не отзовусь.
Мисс: — Меня не интересует твое глупое имя!
Горничная: — Глупое? Не глупее некоторых.
Мисс: — Я же сказала: оно меня не интересует! Эльпетта… Бертен… Ты видела мышь?
Горничная: — Мышь, мисс?

И, не веря глазам, вижу я пред собой 
Королеву. Увы, она масти иной. 
Быть не может! Послушай, тут что-то не так! 
Как на ней оказался мой собственный знак?

Мисс: — Белую мышку. Она откликается на кличку Рин.
Горничная: — Откликается? Впервые слышу. Но чтобы сделать вам приятное, мисс, скажу: такую мышь я выбросила нынче утром.
Мисс: — Выбросила? Что значит «выбросила», Бертен?
Горничная: — Я нашла белую мышь в мышеловке. У нее шея была сломана, и всякое такое. Уж слишком жадно она набросилась на мой варбийский сыр. Ну, я и выбросила эту мышь из окошка, мисс, как выбрасываю всякую пакость, которая бегает по дому эрцгерцога. Мелкую пакость, само собой.
Мисс: — Гадкая женщина! Гадкая, гадкая! Прочь с глаз моих! Прочь, слышишь?
(Горничная выходит, хлопает дверью.)
Крупная пакость (играя импровизированный пассаж): — Бертен Спратт, тоже мне! Ее зовут Ванта Шесси. Пошла вещички складывать — это варльские бабы всегда так делают. Между прочим, в свое время, в заведении у Чоки, она была одной из лучших.
Джели (растерянно): — У Чоки? А кто такой Чоки?
Ее таинственная тетка: — Я слишком тороплю события, детка. Со временем ты все поймешь.
(Влада резко меняет тональность. До сих пор она аккомпанировала себе в соль-мажоре и вдруг решает перепрыгнуть в ре-бемоль. Модуляция ей не удается, но Влада принадлежит к разряду людей, которые полагают, что им все доступно.)

Эта тайна покоя никак не дает. 
Почему, почему же тебе так везет? 
Неужели все дело в удаче твоей? 
Вот опять у тебя королева мечей!

(Песенке конец. Джели плачет, а Владе, похоже, совершенно безразлична судьба Рина.)
Однако она озабочена плачем Джели.
Влада: — Милочка, ну позволь, я тебя утешу. Пойди ко мне. Сядь рядышком с тетей Владой.
Джели: — Тетя?
Тетя: — Милая?
Джели: — Может быть, вы расскажете мне историю?
Тетя: — Чтобы ты немножко развеселилась?
Джели: — Чтобы я развеселилась.
Тетя: — Что ж, пожалуй, я могла бы рассказать тебе историю…
Джели: — Миленькая тетя Влада! Неужели все тети такие миленькие?
Тетя (с едва заметной улыбкой): — А ты поняла, моя милая, что моими тетками были Йули и Марли? Ведь они были сестрами моего отца.

ИСТОРИЯ ЙУЛИ

— Но, конечно, назвать их тетками означало бы создать неправильное впечатление. Они были просто девочками, ненамного старше меня. И они были красивы. Они были, пожалуй, самыми красивыми среди девочек своего возраста. Даже теперь, стоит мне вспомнить о них, сердце мое бьется чаще… когда я вспоминаю об их внешности. Они были высокими, светловолосыми, а я была маленького роста, и волосы у меня были каштановыми. Они говорили, что я похожа на крестьянку. Наверное, они были правы. Они были гордые, самоуверенные, бесстрашные. А я… комок нервов. Ведь я даже из детской боялась выйти и спуститься по лестнице, чтобы лишний раз не скрипнуть половицей!
Старшей была Йулинда, она же была самой заносчивой. Но можно не сомневаться: Марлия была самой красивой. Знаешь, некоторые говорили, что Йули была как бы наброском для шедевра, которым являлась Марли. Но с другой стороны, когда обе девушки так ярки, стоит ли делать какие-то сравнения? Нет-нет, они обе были замечательные красавицы. Все говорили: через несколько лет они покорят агондонский высший свет. Представляешь, еще за несколько лет до их совершеннолетия мужчины стремились попасть в дом дядюшки Онти только для того, чтобы хоть одним глазком взглянуть на них! Он то и дело выслушивал просьбы выдать девушек замуж. Менее заботливый отец давно бы уже согласился на более или менее удачное предложение.
Но после того, как его единственный сын так ужасно разочаровал его, дядя Онти решил, что его дочери ни на шаг не отступят от пути истинного. Сначала они должны были с триумфом выйти в свет (по идее, Йули должно было хоть что-то перепасть от фурора, который могла произвести Марли), затем должны были последовать триумфальные свадьбы (Йули здесь тоже отводилась вспомогательная роль). Дядя Онти любил порой помечтать о том, что его Марли возьмет в жены сам принц Джегенем. Его Марли могла стать королевой Эджландии!
Ну а мне отводилась роль гувернантки или компаньонки.
— Бедная тетя Владочка! Как вам, наверное, было обидно!
— Обидно? Вовсе нет, милочка. Ты забываешь, что в то время я была совершенно очарована моими тетками, более похожими на кузин. Понимать, что во всем уступаешь Йули и Марли, — это было так естественно, как видеть, что трава зеленая, небо — голубое, а солнце всходит и заходит. Они были жестоки со мной, но разве я могла обвинять их в жестокости? Тогда, в детстве, мне казалось, что я заслужила такое отношение.
Перед этими девочками открывались радужные… нет, блестящие перспективы. Но сначала, до того, как суждено было осуществиться мечтам моего деда, должны были миновать долгие циклы, сезоны затвора. Ничто не должно было помешать его плану, и потому он держал девочек вдали от света. Но как бы то ни было, боюсь, нельзя сказать, чтобы девочки были так уж невинны.
— Тетя Влада! — округлила глаза Джели. Ее тетка рассмеялась.
— Нет, Джели, я говорю вовсе не о девственной завесе, беречь которую вас наверняка денно и нощно призывали в пансионе госпожи Квик. Что такое невинность? Разве истинная невинность — не душевный настрой? Разве не из-за этого настроя ничто в природе так не прекрасно, как истинно невинная девочка?
— Но тетя Влада, не хотите же вы сказать…
Даже теперь, прожив бок о бок с теткой несколько лун, Джели оставалась во многом верна устоявшимся правилам.
— Милая моя, то, что называешь невинностью ты, я утратила очень скоро после того, как покинула дом моего деда, которого звала дядей. Я была предоставлена самой себе и вынуждена была сама утверждаться в этом мире. — Тетя Влада откинулась на спинку дивана и закурила сигару. — Но сейчас я говорю о невинности иного сорта. Это та невинность, посягнуть на которую не способен ни один мужчина, и все же она может растаять, как снег. И жар, который топит этот снег, исходит изнутри. Никто и не думает о том, чтобы сберечь эту невинность, потому что о ее исчезновении догадываются только тогда, когда ее уже нет. Но я уверена в том, что все это тебе прекрасно известно, моя милая. Если не умом, то сердцем ты меня точно понимаешь. — Тетя Влада склонилась, погладила кудряшки Джели. — Какие чудные колечки… Знаешь, у Марли были такие же волосы.
Джели изумленно смотрела на тетку. А та, глубоко затянувшись сигарой из листьев джарвела, продолжала свой рассказ. Вскоре глубокое контральто Влады и душистый запах дыма погрузили Джели в полудремоту.

— Мой дядя жил в большом доме на берегу озера, по другую сторону реки, протекавшей через Агондон. Тогда это было возможно, потому что еще не был построен Новый Город.
Джели попыталась представить себе такое время, но у нее ничего не вышло.
— Я тебе рассказывала о наших прогулках у озера? Если мы ходили с нянькой, то прогулки получались чопорными и скучными, но когда старушка усаживалась под дерево и дремала, мои кузины принимались мучить меня. Иногда они устраивали за мной погоню, а я должна была прятаться. Больше всего им нравилось загонять меня так далеко, чтобы спрятаться мне было негде. Если же я все-таки пряталась, они не говорили няньке, где я, а говорили, что я убежала, а куда — они понятия не имеют. Как она тогда сердилась! Были у них и другие игры, цель которых заключалась в том, чтобы заставить меня посильнее испачкаться, потому что нянька терпеть не могла перепачкавшихся детей. Тогда ее ярость была подобна гневу верховного бога, узнавшего о том, что ваганский бог без его ведома сотворил Землю. Помнится, как-то раз девочки затолкали меня в камыши у берега. Мое белое платьице стало мокрым и грязным! О, как меня в тот день наказала нянька!
Но вот когда приехал Пелл, все стало немного лучше.
— Пелл?
— О, не тот молодой человек, о котором ты подумала. Я говорю о его двоюродном деде.
— О сэре Пеллионе?
— Нет, не о Пеллионе. О его старшем брате — Пеллеасе.
— О Пеллеасе?
Джели была весьма озадачена, но лишних вопросов не задавала, поскольку пребывала в полусонном состоянии. Она рассеянно гладила Ринга. Кот перестал рыскать по комнате и прыгнул на диван. Джели надеялась, что кот согреется у огня и перестанет так переживать из-за потери друга.
— Милый кузен Пелл! — воскликнула тетя Влада. — Одно время дядя Онти его очень жаловал. Он надеялся, что Пелл — сын его сестры — сможет заменить утраченного им наследника.
Он доверял Пеллу и любил его. А я как его любила! Когда приезжал Пелл, дядя Онти разрешал нам гулять с ним без няньки. Нянька, конечно, ворчала, но ее никто не слушал. Какую свободу мы тогда обретали! Как мы резвились! Как танцевали! То есть… как танцевали Йули и Марли. Но все же кузен Пелл заботился о том, чтобы я тоже принимала участие в играх. Помнится, мне даже стало казаться, что мои кузины-тетки меня в конце концов полюбят. Развязав ленты на шляпах, размахивая руками, мы играли и играли все вместе, пока тянулся теплый сезон Терона.
Один день запомнился мне особенно. Нянька никогда не разрешала нам подходить к озеру, хотя у того берега, что был дальше от дома, была привязана лодка с веслами. Слуги поговаривали о том, что озеро опасно. Якобы давным-давно, когда наша нянька еще была молода, озеро пытался переплыть один лакей и утонул. Вроде бы его утянули на дно мощные течения на самой середине озера. Но когда мы сказали об этом Пеллу, он только рассмеялся, усадил нас в лодку, и мы уплыли от берега. Как славно шевелил ветерок золотистые кудряшки Марли! Она лениво наматывала локоны на пальцы и улыбалась. Даже Йули была весела и добродушна. Она запела старинную балладу приятным, звонким голоском. Как мы были счастливы! Еще долго потом мне казалось, что тот вечер был самым счастливым в моей жизни.
— Это было только раз, тетя Влада?
— Что, милая?
— Только раз вы катались по озеру?
— О да. Больше ни разу.
— Но почему, тетя?
— Понимаешь, милочка, когда мы выплыли на середину, Пелл вдруг встревожился. «Посмотрите! — крикнул он и дал знак Йули, чтобы она перестала петь. — Видите омут?» Йули нахмурилась. Марли перестала накручивать локон на палец. Мы все посмотрели в ту сторону, куда указывал Пелл, и увидели в самой середине озера таинственный водоворот. Я от страха закричала. Эта воронка могла всех нас затянуть, и все же на какое-то мгновение мне вдруг мучительно захотелось исчезнуть в глубине озера!
Пелл стал быстро грести в обратную сторону и успел вовремя увести лодку от водоворота. Мы все были напуганы. Но пока
Пелл вел лодку к берегу, он настоятельно порекомендовал нам поразмышлять над увиденным. Легкомысленно и глупо мы подплыли почти к самой воронке, не веря рассказам стариков. Получалось… эта мысль меня просто ошеломила… получалось, что что-то в нас стремилось к этому страшному месту?
В ту ночь я долго лежала без сна и все думала о том, какой странный выдался день. Сначала я представляла себе ту идиллию, которую нам показал Пелл, — мягкое, нежное солнце, душистые цветы на берегу, от которого мы уплывали все дальше, прохладная вода, лилии, тростники, радужные стрекозы. Я снова слышала милую песню Йули, звучавшую в такт со скрипом уключин. А потом я снова видела перед собой темную бездну водоворота. Потом я плакала и думала о том уроке, который преподал нам Пелл. Смысла этого урока я так и не поняла до конца, но осознала, что он очень важен.
Потом я решила, что кузен Пелл — величайший в моей жизни учитель.
Джели, испуганная рассказом, попыталась представить себе водоворот. Потом попыталась представить себе урок.
— А Йули и Марли? Они что подумали?
— Они? Они разозлились. Вечером они сказали няньке, что сделал Пелл. И нянька утром все рассказала дяде Онти. Дядя Онти дал волю праведному гневу. Подумать только — его доченьки, его драгоценные, обожаемые доченьки были так близко к смерти! Пелл был незамедлительно изгнан из дома, и ему было запрещено впредь здесь появляться.
Бедняга Пелл! Подумать только — ведь я мечтала о том, что в один прекрасный день выйду за него замуж! Конечно, это все были мои фантазии. Несколько лун спустя он утонул во время морской прогулки вместе со своим старым другом, соучеником. Его брату, сэру Пеллиону, весьма недостает его мудрости. Вот он меня, боюсь, никогда не любил и считал кокоткой. Так думали обо мне многие с тех пор, как я покинула дом дяди Онти.

— Бедный Пелл! Бедный, бедный Пелл!
На этом история в тот вечер оборвалась. Джели расплакалась. Тетка наклонилась к ней, собираясь обнять, но в этот миг с сигары Влады упал скопившийся на ее кончике пепел и послышался странный стук в окно. Джели вздрогнула, но в следующее мгновение лицо ее озарилось изумлением и радостью. В окошко стучал клювом пестрый венайский голубок.
Тетя Влада проворно отворила створку окна. Джели подумала, что голубок сразу упорхнет, но птица, напротив, весело взлетела и уселась на руку Влады.
— Ой, тетя, он ручной!
— Ручной? — рассмеялась Влада. — Но, милая моя, разве ты его не узнаешь?
— Тетя Влада?
— Это же Рин, милочка! Разве ты не видишь, что это Рин? 
А птичка, словно бы для того, чтобы выразить согласие, разразилась мелодичной трелью.

ГЛАВА 30
ПЕЧАЛИ И РАДОСТИ ДОСТОЧТИМОГО ДЖАМБЛА

— Пелл?
Наши герои — в библиотеке лорда Эмпстера. Джем пробует курить сигару из листьев джарвела. Пелл всегда носит с собой небольшой серебряный портсигар, который прячет в карман шикарного жилета. Открывается крышка портсигара с помощью потайной кнопочки. Дзынь! — звякает пружинка. Джему это ужасно нравится. С одной стороны лежат более светлые сигареты, а с другой — более крепкие сигары. Пелл говорит, что курение — неотъемлемый атрибут светского молодого человека. Разве ему не поручено обучать Джема всему, что должен знать и уметь светский молодой человек?
Джем глубоко затягивается и старается не раскашляться. Ему кажется, что не раскашляться очень важно. И так уже сегодня он успел осрамиться. Когда они пробирались через толпу к карете Пелла, простолюдины осыпали их насмешками. «Я так и думал, что найду тебя здесь, — ворчал Пелл. — Теперь, надеюсь, ты понимаешь, что сэр Бартель Силверби был просто романтиком?» Сначала Джем был слишком расстроен и отвечал другу сдержанно, теперь он мог бы сказать больше.
— Пелл? — предпринимает он новую попытку обратиться к другу.
Пелл молчит. Положив ноги на стул, Пелл покачивается в глубоком кресле и просматривает журнал. Его сигара давно погасла, над тиралосским ковром угрожающе зависла трубочка пепла. Вечереет. Молчаливые слуги зажгли лампы и задернули шторы. Приятно блестят кожа и красное дерево.
Листья джарвела — это не табак. У Джема кружится голова, он закрывает глаза, снова открывает, таящийся в темноте золотистый блеск мебели вдруг превращается в яркую вспышку. Пелл хохочет и протягивает Джему журнал:
— Посмотри!
Досточтимый Джамбл вышел поохотиться. Хитрый лис, изображенный в самом низу картинки, исчезает в чаще леса.
Джем тоже смеется. Его полноватый приятель так похож на досточтимого Джамбла!
Смеяться-то Джем смеется, но за его смехом прячется тревога. Он протирает глаза. Что с ним случилось? Раньше, думая об Агондоне, он представлял себе, что в этом городе его жизнь как бы сконцентрируется, приобретет четкие очертания. Прошло уже несколько лун с тех пор, как юноша, одетый в грязные лохмотья, поднялся по ступеням парадного крыльца к двери этого дома. Теперь этот юноша одет в тугие шелковые штаны, расшитый камзол. Его зовут Нова Эмпстер, он — протеже лорда Эмпстера. Он многое приобрел, но что он потерял?
Он в безопасности. Да, в безопасности. Но что-то не так. По ночам, лежа на нежных простынях, Джем мечтает о предстоящих испытаниях. Ему кажется, что его опекун лишает его каких бы то ни было испытаний. Тогда Джем стискивает в пальцах свое тайное сокровище. Сейчас это самый обычный камень, каких много валяется на дороге… Но Джем помнит, как он светился, как он наполнял весь мир своим властным темно-лиловым пламенем!
Как-то ночью, когда Джему снился тревожный сон, ему почудилось, что его опекун стоит рядом с кроватью и что его рука тянется к чехольчику с кристаллом. Но когда он очнулся, рядом с ним никого не было.
Кто он такой, этот лорд Эмпстер? Кто он такой на самом деле?
Джема охватывает дрожь. Ему страшно. Быть может, произошла какая-то ошибка? «Я перепутал дом. А где-то меня с нетерпением ждет настоящий Эмпстер. А здесь меня держат как узника, опутали шелковыми путами, но я все равно остаюсь узником».
Конечно, все эти мысли приходят к Джему под действием джарвела, но в какое-то мгновение ему кажется, что все это правда. Что известно лорду Эмпстеру об испытании, которое предстоит Джему? До сих пор он не сказал об этом ни слова, ни единого слова! Что бы он ни говорил Джему, его слова были подобны дыму, который быстро таял без следа. Джема окружали молчаливые слуги. В тот день он, не говоря ни слова, пошел туда, куда его повели, и уселся в горячую ванну.
Что изменилось с тех пор? Горели канделябры в коридорах, сверкало позолоченное стекло в окнах, сиял мрамор, мягко блестело красное дерево… Что еще? Заросший сад… Пелл, а у Пелла свои дежурные фразы, похожие на заклинания. «Погляди, Нова! Мой портной прислал тебе новый костюм. Джем, закурим еще по сигаре?» Они ездили верхом, катались на коньках по замерзшей реке в сезон Короса, разъезжали в шикарной карете Пелла, и Пелл, снимая шляпу, приветствовал дам и кричал «привет!» другим молодым людям. В дни Канунов они стояли рядом в храме, и Пелл распевал молитвы и гимны с удивительным чувством — Джему так никогда не удавалось петь. Да, они уже многое успели, но сколько еще предстояло успеть. Оллонские увеселительные сады! Рэкская опера!
Эта была ловушка. Наверняка это была ловушка. Но каждый вечер, когда Пелл уезжал к себе домой по улице Давалон, Джем провожал его тоскливым взглядом. Думая о Пелле, Джем считал его глупцом, напыщенным, вздорным типом, который, говоря: «Алый король изменник», — так и думает. И все же Джем скучал по нему и всякий раз ждал его возвращения.
— Пелл, — пытается обратиться к другу Джем. — Что ты знаешь о лорде Эмпстере?
— Ну, Нова… Это ужасно смешной вопрос.
И Джему кажется, что он слышит вдалеке смех.

Более поздний час. Джем слышит звон колоколов, доносящийся из храмов по берегу Риэля.
Динь-дон. Динь-дон.
Джем поднимает голову. Пелл спит, сидя в кресле. Журнальчик под названием «Печали и радости господина Джамбла» упал на пол.
Динь-дон. Динь-дон.
Джем подходит к окну. Торопливо, боясь, что ему в любое мгновение может стать дурно, он раздвигает тяжелые бархатные шторы, открывает балконную дверь.
Он выходит на балкон. Как холодно! Джем смотрит на небо. Полная луна!
Джем отводит взгляд. Где-то он прочел или услышал о том, что на полную луну смотреть нельзя. Но почему? Этого Джем не знает. Он начинает считать удары полночных колоколов.
Пять. Шесть. Семь. Восемь.
Его охватывает глубочайшая тоска. Он думает о сцене у Эрдонского дерева. Он вспоминает о капитане Порло. О юноше, похожем на Раджала, о фигуре на носу корабля, похожей на Кату.
Колокол бьет. Девять, десять, одиннадцать. Джему становится страшно. Он словно бы угодил в мир теней, где теперь не может случиться ничего настоящего.
Его мутит. Желудок просто выворачивает наизнанку. Он наклоняется над поручнем балкона, но спасительная тошнота не приходит. Джем туманным взором смотрит вниз, на улицу. Выпал снег. Улица Давалон бела как мел.
Колокол бьет. Одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать.
Если бы Джем так сильно не перегнулся через поручень, он бы ни за что не заметил фигуру человека, крадущегося вдоль стены.
Человека в плаще с капюшоном и широкополой шляпе.
Зачем бы это лорду Эмпстеру выходить… одному, без кареты, в такую холодную ночь? И вечерняя служба давно закончилась…
Джем хмурится.
Колокол бьет в пятнадцатый раз.
У Джема мелькает мысль: не отправиться ли тайком следом за опекуном по темной улице? Быть может, и это всего лишь иллюзия, вызванная тем, что он накурился джарвела, но Джему кажется, что он слышит песню. Мелодия парит в воздухе, как эхо колокольного звона. Джем напрягает слух, и ему чудится, что он где-то уже слышал эту песню, но он не помнит, когда и где.
Что это за слова?

Как угадаешь, что с ветки сорвешь, 
Если под дерево смеха придешь? 
Истины влаги ты лучше испей 
Вместе с четой королевской мечей!

Что это может значить?
Джем вдруг бледнеет, снова наклоняется. Спасительная тошнота все-таки пришла к нему.

ГЛАВА 31
ЧЕЛОВЕК-ЯЩЕРИЦА

— Карты крапленые!
Молодой лейтенант вскочил из-за стола и чуть было не перевернул его. По зеленому сукну расплескался эль. Послышались шутки, свист, насмешливые аплодисменты. Разгневанный лейтенант вертелся в одну сторону, в другую, хватался за рукоять шпаги. А тот тип, что вызвал его ярость, расфранченный молодой человек, пару мгновений смотрел на лейтенанта, не мигая, и вдруг резко вскочил на ноги и схватил его за горло.
— Ребятки! Ребятки! — прозвучал театрально-наигранный крик. Издал его жутко некрасивый мужчина в длинном, расшитом золотой нитью камзоле. В его губах, чем-то напоминавших рот ящерицы, была зажата толстая сигара из листьев джарвела, на каждом из скрюченных пальцев сверкали золотые или серебряные перстни. Он быстро собрал со стола карты, из-за которых разгорелся спор.
— А теперь садитесь, ребятки, ну что вы! У Чоки — и чтобы карты были крапленые? Сроду ничего подобного не слыхивал!
Старик не носил парика, голова у него была лысая, в пятнышках, а кожа на лице напоминала смятый пергамент. Любому из молодых людей ничего не стоило оттолкнуть его, но его липкий голосок подействовал на них подобно заклинанию и заставил притихнуть разбушевавшиеся страсти.
Молодые люди смущенно уселись за стол.
Старик ухмыльнулся, щелкнул пальцами, крикнул подбежавшему слуге:
— Эля! Эля всем!
В зале зааплодировали.
Вот такую сцену наблюдал Джем однажды поздно вечером во время последней луны года. Был день Кануна. День получился долгим, и весь этот день Джем провел в компании Пелла. После утренней службы в храме, сменив черные одежды на нарядные костюмы, друзья нанесли несколько визитов вежливости юным дамам, знакомым Пелла, затем отправились в Оллонский павильон, где пообедали отбивными, которые запивали пуншем и элем, поиграли в квотис, постреляли в глиняных уток, погуляли, раскланиваясь с девушками (уже не так учтиво, как раньше), которых разленившиеся после обеда дуэньи, если можно так выразиться, «спустили с короткого поводка».
А когда стемнело, друзья вернулись в центр города и завернули на улицу Лунд, где их поджидал господин Квисто, специально открывший в столь поздний час мастерскую, несмотря на то, что был день Кануна. Джема ожидала очередная примерка праздничного костюма. Затем они побывали у профессора Мерколя, старичка, преподавателя университета, где учился Пелл, выпили в уютной аудитории по бокалу тиралосского, после чего все вместе отправились в гости к леди Чем-Черинг. Там подавали мясо лисы под варльским соусом. Мясо оказалось немного пережаренным. От леди Чем-Черинг друзья пошли в ресторан «Свинья и подвязка», где снова заправились отбивными и элем, потом заглянули в театр, и поспели туда вовремя — успели услышать мисс Тильси Фэш, которую называли заксонским соловушкой. Она как раз пела в своей знаменитой интерпретации песенку «Старый шут короля».
Вероятно, из-за того, что представление так разволновало Пелла, выйдя из театра, он сказал:
— Что-то мне пока не хочется спать. Не заглянуть ли нам к Чоки?
— К Чоки?
Они пошли пешком, лавируя между красивыми особняками, которых было много в центре Старого Города. Вечерняя служба давно закончилась, на улицах попадались только аристократы.
Заведение Чоки, согласно объяснениям Пелла, было неким клубом, который имели обыкновение посещать самые утонченные молодые люди в Агондоне. Джем представил себе торжественный портик, массивное крыльцо… ну, может быть, еще тяжелые двери, украшенные драгоценными камнями и испещренные древними символами.
А Пелл свернул в узкий переулок и подвел Джема к двери, над которой горел один-единственный тусклый фонарь. Джем удивился. Неужели они шли сюда? Пелл постучал условным стуком, в двери открылось окошечко. Холодные, неприветливые глаза выглянули оттуда, послышалось недовольное ворчание. Затем дверь была отперта, и молодые люди вошли.
— Заведение Чоки, — негромко проговорил Пелл, — неотъемлемый этап воспитания молодого аристократа. Но лучше было бы, Нова, чтобы ты ничего не рассказывал Эмпи про то, что мы здесь были. Обещаешь?
Джем пообещал.

— Господин Пеллигрю! — подвывая, воскликнул Чоки, когда молодые люди спустились по ступеням в полуподвальный зал.
Старик, похожий на ящерицу, жадно схватил Пелла за руки, крикнул слуге, чтобы тот взял у гостей плащи и перчатки. Почти столь же пьяный, как те молодые люди, что сидели за столиками, лакей в потрепанной ливрее поухаживал за Пеллом и Джемом.
— А кто ваш юный приятель? — заискивающе поинтересовался Чоки. — Господин Эмпстер? Вот не знал, что у старины Эмпи есть родственники. Из Чейна, говорите? Ну, тогда все понятно. Моя покойная женушка любила говаривать, что жизнь в провинции можно уподобить — она так и говорила «уподобить» — смерти заживо. И знаете, я так думаю, она была права. В этом, по крайней мере. Так что, молодой человек, добро пожаловать в настоящую жизнь!
С этими словами человечек, похожий на ящерицу, гордо обвел рукой свои владения.
Неуверенно оглядевшись по сторонам, Джем на несколько мгновений окунулся в любопытную иллюзию. Освещение здесь было тусклым, в воздухе, словно густой туман, клубился табачный дым. Разглядеть что-либо дальше, чем в двух шагах, было просто невозможно. А Джему показалось, что тесный зал повторяется бесконечно, он увидел множество игральных столов, молодых офицеров, вельмож и даже священников. Все они смеялись, сидели в непринужденных позах, курили сигары из джарвела, пили эль, играли в карты.
На какое-то мгновение у Джема вдруг мелькнула мысль: а что, если этот подвал тянется без конца под землей? Только петом, когда глаза его немного привыкли к дыму, он увидел себя самого, такого несуразного в шикарной одежде, и понял, что стены в заведении Чоки были зеркальными.
Большая часть того, что происходило потом, казалась Джему сном — сном тревожным, неспокойным. Когда снятся такие сны, человек, бывает, просыпается, но только для того, чтобы затем снова погрузиться в пучину сновидений.
По крайней мере, у Джема были именно такие ощущения. А вот Пелл, похоже, пребывал в привычной стихии.
Друзья оказались за одним столом с теми двумя молодыми людьми, что повздорили из-за карт. Джарвел и наполненная свежим элем кружка успокоили лейтенанта. Его визави, напротив, остался мрачен и сидел, набычившись, после того как Чоки конфисковал его колоду карт. На столе перед ним поблескивали сложенные столбиком монеты. Время от времени он накрывал деньги руками и негромко ругался.
На груди у мрачного молодого человека сверкал и переливался галстук из золотой парчи.
— Будьте снисходительны к господину Бергроуву, — прошептал Чоки. — У него были неприятности. Очень плохо пошли у него дела в Варби в этом году.
— О?
Подробности были опущены, но господин Жак Бергроув все же поерзал на стуле и проговорил:
— Жутко жаль вашу маленькую сестренку, Пеллигрю. Я уехал сразу после того, как это стряслось.
— Будет вам, Жак. Не стоит, — успокоил его Пелл и прошептал на ухо Джему: — Жак опять вляпался. И наверняка из-за дамы! А Чоки всегда готов утешить своих мальчиков. Знаешь, говорят, что он на короткой ноге с самим премьер-министром!
Джем с изумлением наблюдал за хозяином. Для человека, призвание которого — ублажать аристократов, Чоки на редкость небрежно относился к собственному внешнему виду. Вероятно, его камзол некогда был великолепен, о чем можно было догадаться по отдельным сохранившимся жемчужинкам и золотым нитям, но теперь это было нечто бесформенное, закопченное, заляпанное жиром, прожженное сигарами. Под камзолом на Чоки была… пижама, колом стоявшая от пота и мочи. Когда старик зашаркал к двери, чтобы встретить новых гостей, Джем заметил, что тот в шлепанцах на босу ногу. Голые лодыжки Чоки оказались сильно распухшими, на них зрели нарывы. Джем с отвращением отвернулся.
— А почему его зовут Чоки?
— А это надо у девочек спросить.
— У девочек? 
Пелл не ответил.
— Ты играй, давай. Правила помнишь, Нова?
Карты легли на зеленое сукно. Джем с трудом понимал правила игры. Он взял со стола карты. Пятерка перьев, четверка мечей, восьмерка колец… Что они значили, эти карты?
Играли они в игру под названием «Судьба Орокона», правила Пелл объяснял Джему раньше, но Джему плохо давались подобные игры. Ему казалось, что он никогда не сумеет уразуметь сложнейшую систему блефования и торговли, благодаря которой игрок должен был собрать полный набор карт с изображениями богов. Даже сами картинки на картах почему-то тревожили Джема. На одной карте был изображен… арлекин!
На всякий случай Джем выложил одну карту картинкой вверх.
— Ваганское отребье, — пробурчал Жак Бергроув. Почему — этого Джем не понял.
— Нова, не надо! — вскричал Пелл, наклонился и просмотрел карты друга. — Не стоит пока сбрасывать «бродячие» карты.
— Бродячие?
— Дайте-ка огня, кто-нибудь, — попросил лейтенант.
Он был долговязый, угловатый и какой-то нервный. Нервничал он явно не потому, что накачался элем и обкурился джарвела. И глаза у него были печальные.
— Ваганское отребье, — повторил Жак Бергроув, глядя на разноцветную фигурку арлекина, и порядочно хлебнул из кружки. Эль пролился ему на галстук, он выругался. — И когда только их всех перебьют, хотел бы я знать?
— Тогда, когда мы перебьем зензанцев, — устало проговорил лейтенант с таким видом, словно на этот вопрос ему доводилось отвечать не впервые. — Надо соблюдать очередность. Жак, дай огонька, пожалуйста!
Жак Бергроув не обратил на его просьбу никакого внимания.
— Если бы я мог, — заявил он, — я бы всех ваганов из этой земли выдрал бы, как сорняки, и спалил бы к такой-то матери!
— Развоевался… — усмехнулся лейтенант и знаком подозвал слугу с огнивом. — Жака однажды призвали… в гвардию синемундирников, представляете? И что же вы думаете? Он откупился! Да, на словах он у нас еще как воюет! — Лейтенант невесело рассмеялся и затянулся новой сигарой. — Твой ход, Жак.
— Я тебе всю правду скажу, — пьяно покачиваясь, пробормотал Бергроув. — Это ваганы, подлецы, над твоей сестрой надругались.
— Это неправда! — не выдержал Джем и вскочил, весь дрожа от возмущения. Он не сразу понял.
Жак…
А ведь он сразу подумал, что в этом типе что-то ему знакомо.
— Ребятки! Ребятки! — захлопотал Чоки, стараясь погасить очередной скандал. — Будет вам, юный Эмпстер, не стоит расстраиваться! Господин Бергроув у нас нынче не в духе, вот и все. Похоже, ему здорово досталось, и еще досталось бы, если бы мне не доложили. Мог бы и поблагодарить, но разве я дождался от него благодарности? Но ведь я от своих мальчиков добродетелей не жду, а жду только пороков, только пороков!
С этими словами Чоки разразился хриплым хохотом. Джем был вынужден тоже посмеяться из вежливости.
Пелл был потрясен. Он старался успокоиться, но порой им овладевали мысли о бедняжке Пелли. О, если бы он тогда мог оказаться в Варби!
Он встряхнулся, сдержал подступившие слезы.
— Ну, так вот, значит… — подал голос лейтенант. С каждой минутой в нем оставалось все меньше и меньше городского лоска. — Ваш дружок, надеюсь, не любитель ваганов, а? Ну и правильно. Пускай их старики любят, уроды…
— Ну, будет, будет, — проворковал Чоки. — Вечер только начинается. Не споете ли для нас, господин Пеллигрю? Создайте настроеньице, уважьте. Вы же знаете, как мы все обожаем ваше пение.
Карточная игра была прервана. Пелл, радуясь возможности покинуть компанию, направился к обшарпанным клавикордам в углу. Непонятно откуда доносились нестройные звуки ансамбля виол. Пелл стал играть вместе с музыкантами, музыка зазвучала веселее. Среди прочих талантов Пеллема числился и могучий баритон. Нынче утром Джем слышал, как Пелл зычно распевал канонические молитвы, и молитвы в его исполнении звучали торжественно. Теперь, когда Пелл перешел на лирический репертуар и завел трогательную балладу, которую они с Джемом чуть раньше слушали в театре, баллада в его исполнении уподобилась военному маршу. Слушатели раскачивали в такт кружками и подпевали в припевах:

Было дело, шут умел 
Короля развеселить, 
А теперь он постарел, 
Нету силушки шутить! 
Еле видит, еле слышит, 
Еле он, болезный, дышит, 
Нету силушки шутить!

Джем и не заметил, как услужливый Чоки отвел его от стола и усадил на диван, уложил его голову на мягкие подушки. Кто-то расшнуровал его ботинки, кто-то вложил в пальцы сигару. Джем медленно, осторожно затянулся. Лампы теперь горели еще более тускло. Заведение Чоки превратилось из игорного зала в темную колдовскую пещеру, где раскачивались из стороны в сторону молодые мужчины — кто пьяный, кто обкурившийся наркотических листьев.
А потом Джем заметил и еще одну перемену.
К раскачивающимся мужчинам потянулись женщины. Откуда они взялись? Одетые в легкомысленные пеньюары, они зазывно покачивали бедрами. Джему они представлялись призраками, видениями, а вот остальные, похоже, не испытывали никаких сомнений в их материальности. Мужчины присвистывали, обнимали женщин, хлопали по бедрам.
Сердце Джема сжалось от безотчетного страха.
Пелл уже не играл на клавикордах, снова звучали только фальшивящие виолы. Джем, повернув голову, увидел, что его друг крутанулся на вертящемся стульчике и оказался в объятиях одной прелестницы. Зеркала удваивали, бесконечно умножали сцены объятий, поцелуев, грубых ласк. Все больше становилось в зале призрачно-белых фигур в пеньюарах. Женщины падали в кресла, растягивались на диванах, вспрыгивали на столы, залитые элем.
Но эти призраки быстро обретали плоть. Стоны и визг сливались с пением виол, подолы белых пеньюаров взлетали вверх или трещали по швам. Тут и там сновал, облизывая свои змеиные губы, Чоки. Вот его противная физиономия повисла над Джемом, скрюченные пальцы стали гладить его, ласкать. Джем смутился, вздрогнул. Ему бы вскочить с дивана, но Джорвел лишил его подвижности.
— Господин Эмпстер, вы, похоже, новичок в мире наслаждений? Это не беда. Для чего еще нужен Чоки, как не для того, чтобы всему обучать молодежь?
В шепоте Чоки звучала безграничная доброжелательность. Он завел руку за спину, и словно по волшебству с ним рядом оказалась совсем юная стройная девушка. Светлые волосы занавесом закрывали ее лицо.
— Самая новенькая. Новенькая — для новеньких. Ну-ка, покажись, Джильда, пусть господин тебя хорошенько рассмотрит. Прелестная девочка, правда? Я ее давно заприметил. Она еще та штучка, не смотрите, что скромничает. Я ей так и говорил: не сбережешь невинность, окажешься у Чоки. Уж и не знаю, как мне благодарить того молодого офицера, что ее обработал! Ну, хороша, господин Эмпстер? В заведении у Чоки дурного не предложат. У меня девиз такой: за хорошие денежки — хороший товар…
Продолжая бормотать, Чоки отступил, а девушка опустилась на диван рядом с Джемом и принялась без смущения расстегивать его модные брюки.
— Вот так, так… — прошелестел шепот Чоки.
Девушка наклонилась и поцеловала Джема в губы. Ее длинные волосы защекотали его шею.
Прилив желания сокрушил все преграды. Сколько времени миновало после тех дней, когда Джем предавался восторгам любви с Катой? Он дал клятву хранить ей верность, но что толку? Увидит ли он ее когда-нибудь вновь? Она, во всяком случае, не осталась ему верна!
На миг перед мысленным взором Джема возникло видение Каты. Ее лицо… памятные очертания тела. Но прилив страсти снова разрушил все барьеры, размыл видение.
То, что происходило теперь, было слишком реально.
Джем уже не сомневался: через пару мгновений девушка окажется под ним и он удовлетворит свое желание. В последний миг перед тем, как это произошло, Джем бросил взгляд в сторону клавикордов и увидел, что его друг, сжимая в объятиях одну из кокоток, предается любовным утехам прямо на музыкальном инструменте.
Зал оглашался нестройными аккордами.

Потом Джем будет сожалеть об этой ночи. Думая о ней, он будет чувствовать, что что-то потерял. 
Но только порой и не подолгу. 
Он еще побывает в заведении Чоки.

ГЛАВА 32
ВСТРЕЧА НА ЛЬДУ

— Какая грация!
— Какая точность!
— Как плавно они скользят!
— Даже Фредди довольно изящен, правда?
— Фредди всегда изящен. Это его главное занятие в жизни.
— Я всегда знала, что он — ограниченный тип.
Разговор вели леди Чем-Черинг, леди Маргрейв, лорд Эмпстер и Тиши. С ними рядом сидел и сэр Пеллион, но он в беседе не участвовал. Был день праздника, устроенного леди Чем-Черинг. Со знаменитой стеклянной террасы дома Чем-Черингов открывался прекрасный вид на замерзший Риэль, где кое-кто из приглашенной молодежи катался на коньках.
— Я волнуюсь за Фредди, — сказала леди Маргрейв. — Стоит ли ему уделять такое внимание этой девице?
— Не знаю, зачем мама ее приглашает. Она ведь никто, совсем никто, правда?
— Это не совсем так, милочка. Но тревожусь я не столько из-за этой девушки… Неужели вам непременно было нужно приглашать эту так называемую тетку Владу, Констанция?
— Трудно было бы пригласить девушку без нее. А так хочется сделать приятное Фредди.
— А я-то думала, что вы хотите, чтобы он загрустил.
— Метения, вы совершенно напрасно так говорите. Если вам показалось, что я имею какие-то намерения относительно Фредди, то мне очень жаль.
Бедняжка Тиши опустила глаза.
— И все же принц Чейнский — украшение для любой компании.
— Желаете сохранить его в качестве трофея?
— От вас ничего не скроешь, Метения. Как я рада тому, что уже немолода! Высший свет теперь уже не тот, как прежде.
Леди Чем-Черинг не в первый раз оглянулась. В гостиной, устроившись в уголке у камина, Влада Флей вела оживленную беседу с архимаксиматом.
Глазки главы церкви агонистов сверкали. Он уютно сложил руки на округлившемся после обильного ужина животе. Время от времени его живот подрагивал наподобие груды желе в ответ на очередную шутку собеседницы. «Подумать только! — подумала Чем-Черинг. — Я дожила до того, что вижу это!» Но что и говорить, в свете все перемешалось в последнее время. Чего можно было ждать, если самые высокородные особы позволяют себе столь вопиющее нарушение каких бы то ни было правил!
Леди Маргрейв заметила:
— Ваш юный протеже стал настоящим джентльменом, лорд Эмпстер.
— И верно! — подхватила леди Чем-Черинг, радуясь смене темы разговора. — И не подумаешь, что это молодой человек, которого я видела на балу. Он стал как бы ниже ростом, пополнел, и лицо у него стало румяное.
— Это Пеллем Пеллигрю, мама. Похоже, тебе стоит надеть очки.
— Тиши, тебе отлично известно, что очки у меня просто для украшения.
Однако Констанция все же поднесла к глазам лорнет, из-за чего вдруг стала очень похожей на дочь. После первого в сезоне бала Тиши стала носить очки в роговой оправе, а волосы гладко зачесывала назад и скручивала в узел.
— Ах да, — проговорила ее мать. — Мальчики просто неразлучны, верно? Всегда так приятно видеть веселящихся благовоспитанных молодых людей, правда, сэр Пеллион? У молодых все впереди…
Сэр Пеллион подслеповато прищурился. Все попытки расшевелить его были безуспешны. Он совершенно не вписывался в праздничную атмосферу. Впереди были пять дней говения, которые истинно верующие люди посвящали посту и молитве. Так разве не надо сейчас хоть немного повеселиться? Понятно, от Тиши не стоило ждать особого веселья. А вот гости, по мнению леди Чем-Черинг, могли бы себя вести иначе. Принять приглашение, за которое половина Агондона была готова драться, для того чтобы потом сидеть и помалкивать? Нет, это уж слишком. Ну, сколько можно сочувствовать старику? Одной только мысли о бедняжке Пеллисенте хватало для того, чтобы он начинал шмыгать носом. И не такой уж у него был жуткий нос — припудрил бы, так и вполне прилично бы выглядел. Понятно — гибель девочки была настоящей трагедией, но не до скончания же веков из-за этого горевать!
— Увы, я помню об одной благовоспитанной девушке, которой уже более не веселиться никогда, — вздохнул сэр Пеллион и промокнул глаза носовым платком.
— А мне знакома одна, которая и вовсе никогда не веселится, — пробормотала леди Чем-Черинг и бросила недовольный взгляд на дочь.
Тиши покраснела и уткнулась в толстую книгу, лежавшую у нее на коленях.
Она сердито перевернула страницу.

— Какая точность!
— Какая грация!
— С ума сойти! Хороша девушка, а?
— Я ее первым заметил! 
Пелл рассмеялся.
— Бери ее, Нова. Если сумеешь! С меня же хватит дамочек Чоки, пока дело не дойдет до необходимости обзавестись наследником. Но… быть может, мисс Венс предназначена для Фредди Чейна?
— Этого жирдяя? Но что ей может в нем понравиться?
— Он принц. Кроме того, и полные мужчины бывают не лишены обаяния.
Джем зарделся.
— Ну, конечно! Но…
— Но! — Пелл снова рассмеялся и процитировал строфу:

Как мыслит женщина, мужчине не понять, 
И женщине его не разгадать. 
Загадки друг для друга. Потому 
Его так тянет к ней, ее — к нему.

— Пелл, потрясающе!
— Это Коппергейт, если честно. Но если бы ты побольше учился, Нова, ты бы тоже знал эти стихи.
— Но!
Тут уж они оба расхохотались. Друзья отдыхали, сидя рядышком на набережной у личной пристани Чем-Черингов. За их спиной плавно изгибающаяся лестница уходила к дому. Перед ними скользили по льду на коньках сливки агондонского высшего общества, золотая молодежь Эджландии. Герцогиня Вантаж, маркиз Гева-Харион, лорд Ксоргос, наследник графа Каскоса, принцесса Нижнего Лексиона, герцогиня Фаргольд, юная Эрина Альдермайл, братья Вентурон и сестры Флонс, мисс Хаския Бишли, леди Бертен Бичвуд-Баунс…
Да-да, золотая эджландская молодежь, и все же на этом роскошном фоне была заметна носившаяся по катку, подобно комете, в мехах цвета снега, мисс Джелика Венс. Ее можно было назвать королевой катка, а Фредди Чейн… О, Фредди Чейн рядом с ней выглядел не более чем консортом.
Джем не отводил от девушки восхищенного взгляда. Что такого было в его кузине? Была ли она первой красавицей года? Вовсе нет. Можно ли было назвать ее выдающейся личностью? Тоже нет. Если присмотреться к ней повнимательнее, можно было увидеть, что в ее привлекательных чертах есть что-то пресное. Уже многие, многие из девушек, чей выход в свет состоялся в этом сезоне, кокетливо улыбались «Нове Эмпстеру». Мисс Альфредина Флонс всегда краснела и опускала глаза, когда появлялся Нова, а, по мнению Пелла, мисс Альфредина ни в чем не уступала Джелике Венс.
Порой Джему приходила мысль о том, что Джелика наделена каким-то особым даром. В прошлый день Кануна во время службы в храме он в этом убедился наверняка. Они с Пеллом опоздали к началу и, тактично извиняясь, пробрались на свои места — на скамью как раз позади той, где сидела Джелика. Молодые люди чуть ли не бегом добирались до храма. Они тяжело дышали, сердца их часто бились… В храм они отправились прямо от Чоки, где всю ночь опытные кокотки возводили их к вершинам наслаждения. И вот, озаренная дивным светом, лившимся из витражных окон, Джели едва заметно повернула головку и взглянула в глаза Джема. И все. Этот взгляд мог означать все — и ничего. Она тут же отвернулась, но Джему и этого хватило. Всю службу, до самого конца он дрожал от желания.
С воспоминаниями вернулось и желание.
— Это тебе не девочка у Чоки.
— Ты о чем, Пелл?
— Знаешь, Нова, — негромко проговорил Пелл, — девушки из высшего общества совсем другие, и обращаться с ними надо не так, как с девицами из заведения Чоки. Чоки оказывает нам удивительные услуги, и хвала ему за это, но у него не научишься тому, как обращаться со светскими девицами. Я просто решил, что нужно сказать тебе об этом, Нова. Чтобы ты не перепутал.
— Пелл! Ты думаешь, я совсем дурак! — возмутился Джем.
— Я просто думаю, что ты распетушился. 
Пелл рассмеялся и хлопнул Джема по бедру. Джем тоже рассмеялся.
— Это опасно, когда так холодно. — И с удивительным для толстяка изяществом Пелл скользнул на лед. — Давай еще круг, — предложил он. — А потом будет ваганское представление.
— Ваганское представление?
— А я тебе не сказал? Это у госпожи Чем давняя традиция. Она всегда приглашает «Серебряных масок», специально для гостей.
С этими словами Пелл укатил на середину катка. Джем бросился за ним. На коньки он встал недавно и поэтому догнал друга не сразу. Однако стоило отдать ему должное — он делал в катании большие успехи. Ему так нравилось это ощущение легкости скольжения, этой скорости бега! Вспоминая о прежней своей жизни — жизни калеки, — Джем громко смеялся. Он с радостью предавался танцу на льду, и этот танец казался ему куда более изящным, чем те, что танцевали на балах во дворце Короса.

Кружился, кружился замороженный мир — дом Чем-Черингов, дома по соседству — массивные, величественные здесь, у подножия острова. Новый Город изящно поднимался вверх от набережной Риэля. Слева виднелся старый мост, за ним — дома, дома, дома, на юге красовалась легкая арка моста Регента, обозначавшая границу между роскошными кварталами и доками.
Вращаясь на коньках, Джем видел это все сразу, и в ясном морозном воздухе все виделось так ярко… Но Джем видел не только это — он видел свою хорошенькую кузину, которая вращалась по другой орбите и все время оставалась недоступной.
О Джели, Джели!
Неужели она на самом деле влюблена во Фредди Чейна?
Принц поймал ее за руку, они едва не оступились, рассмеялись. Вот она вырвалась и устремилась вперед — пушистая комета, такая быстрая… Принц мог бы догнать ее, но тут появилась дерзкая мисс Бишли и ухватила его под руку. На стеклянной террасе прозвонил колокольчик.
«Дети, — как бы сказал его звон, — пора домой!»
Но вертится и носится по катку серебристая комета, и Джем не может оторвать глаз от нее.
О Джели…
— Пора, Нова! — кричит появившийся рядом с Джемом Пелл.
— Она исчезла!
— Гм?
Джем отталкивает Пелла, тот шлепается на лед, а Джем несется прочь, к арке моста Регента.
— Она убежала слишком далеко! — кричит Джем, обернувшись через плечо. — Это опасно!
Пелл только вздыхает и потирает спину. Братья Вентурон помогают ему подняться на ноги.
— А мне что-то не кажется, что мисс Венс грозит беда. Как по-вашему, Ульгар?
— Меня зовут Радди.
— То есть?
— Я не Ульгар.
— Прошу прощения. Никак не научусь вас различать. Наверное, это непросто — иметь брата-близнеца.
Пелл осматривается. Солнце садится. Он прикрывает глаза. Вскоре река из серебристой станет золотой, вспыхнет червонным золотом. Разведя острия коньков в стороны, он замирает и смотрит в сторону моста Регента, затем взгляд его скользит вдоль дамбы, где снуют повозки и экипажи, где стоят деревья с облетевшими листьями. Другие конькобежцы уже послушно взбираются вверх по извилистой лестнице. Поблескивают лезвия коньков, которые молодые люди держат в руках, затянутых в теплые перчатки.
— Пойдем, Пелл! — окликает кто-то Пеллема, но тот не поворачивает головы.
Его вдруг охватывает безмолвие, нежданное одиночество. Налетает со стороны залива порыв холодного ветра, ветер свистит под мостом, и от его свиста становится тревожно. «Я не тот, каким кажусь», — думает Пелл, и эта мысль его пугает. Что это может значить? Он прекрасно отдает себе отчет в том, что со времени гибели сестры всего лишь плывет по течению жизни. Но не раньше ли это с ним началось? И если раньше, то когда именно?
Конечно же, тогда, когда он нашел своего повелителя. Пелл называл этого аристократа «Эмпи», мог за глаза подшучивать над ним, но с самого начала его покровитель внушал ему тревогу.
Вот как это началось. Пелл с опаской заглянул в подернутые дымкой глаза. Эмпи — Эмпстер медленно отвел в сторону трубку, медленно выдохнул дым. «Я знаю тебя, Пеллем Пеллигрю. Приди ко мне, и твоя робость растает, как снег. Приди ко мне, и твое неуклюжее тело обретет изящество и легкость. Приди ко мне, и ты познаешь любовь женщин. Ты только должен служить мне, Пеллигрю, больше от тебя ничего не требуется».
Но кому он стал служить? Чему — Добру или Злу? Для большинства людей Эмпстер был верным престолу вельможей, вполне надежным и основательным представителем определенного социального круга. Но для более проницательных людей он был и кое-кем еще. Кое-кем еще. Нова это тоже заметил. Пелл это понял. Но если Нова мог говорить об этом, то Пелл не мог. Что-то мешало ему — словно какая-то пелена сразу окутывала персону лорда Эмпстера.
И потом, кто такой этот Нова?
«Приезжает мой юный протеже, Пеллигрю. Ты позаботишься о нем. Можешь считать себя, если хочешь, в некотором роде мужчиной-дуэньей. (Помнится, тогда Пелл рассмеялся) Но имей в виду: мой протеже никогда не будет считать тебя таковым. Ты его друг, Пеллигрю, его верный друг».
Его верный друг… но ведь это так и было! Пелл вдруг поежился от холода и более пристально вгляделся в поднимающуюся ото льда дымку.
— Нова! — прокричал он и был уже готов броситься вслед за другом.
Но этого не потребовалось. Из дымки, раскрывшейся, словно занавес, вынырнули две фигуры. Рука в руке, они стремительно пролетели под аркой моста. Садящееся солнце позолотило их, и они стали похожими на богов. Пелл почему-то испугался — так испугался, что неизвестно почему вдруг снова шлепнулся на лед.
— Еще раз — и лед треснет, Пелл, — рассмеялся Джем, пробегая мимо.
Глаза его победно сверкали. Девица Венс тоже рассмеялась — звонко, по-девичьи.
Пеллу стало обидно.
— Можно ли мне будет навестить вас? — донесся до него голос друга, который помогал юной леди взойти на причал.
Пелл остался один-одинешенек на катке. Начало смеркаться. С дамбы доносился скрип колес. А совсем близко вдруг послышался птичий посвист. Давным-давно Пелл не слышал голоска этой птички.
Ти-вить! Ти-вить!
На Пелла с любопытством смотрела пташка под названием «Боб Багряный».
— Да ну тебя. Ти-вить! — передразнил птичку Пелл.

ГЛАВА 33
ЗОЛОТОЙ С ЗЕЛЕНЫМ

— Как изящно!
— Как тонко!
— Лучше «Масок» нет никого, верно?
Укутавшись в меха, гости расселись вдоль стен стеклянной террасы, нависавшей над двором дома Чем-Черингов. У дальней стены расположился ваганский оркестр. Дудочки, пастушьи рожки, гиттерны, так называемые Харионы, флейты Оранди и флейты Короса вели странную мелодию.
Вдоль стен горели светильники, в которые были подброшены медленно горевшие веточки особых ароматических растений. По террасе распространялся тягучий, дурманящий запах. А по каменным плитам двора с легкостью привидений скользили танцоры в масках и лиловых колпаках. Вперед, назад, в сторону, вперед… руки танцующих двигались в лад. Только за счет неустанного труда можно было достичь такой необыкновенной гармонии, а, глядя на выступление труппы, можно было подумать, что все это дается актерам без всякого труда. Казалось, что они не только движутся в унисон, что они так же мыслят. Лиловые плащи развевались за спинами танцующих, создавая впечатление волн моря.
А через мгновение лиловые актеры исчезли, и их сменили другие, одетые в зеленые плащи. И никто бы не смог точно сказать, в какой момент исчезли лиловые.
Джем не смотрел на представление. Он пробирался сквозь толпу гостей следом за Джели.
— Вы не ответили на мой вопрос, — настойчиво проговорил он.
— Вопрос? — Джели не обернулась. Она вдруг повела себя холодно. Она жалела о том, что на катке позволила этому молодому человеку излишнюю фамильярность. На лестнице она отняла у него руку, а войдя в дом, тут же поспешила вернуться к своей эксцентричной спутнице.
Неужели она на самом деле держала его за руку?
Джем в безумном порыве схватил Джели за руку.
— Я спросил, можно ли мне навестить вас. 
Джели сверкнула глазами.
— Нас никогда не бывает дома.
— Я знаю, где вы живете. Буду стоять рядом с домом и ждать.
— Вы слишком назойливы. Но в этом случае вы будете выглядеть не только назойливо, но и глупо.
Последнюю фразу произнесла не Джели, а Влада. Джем покраснел и отпустил руку кузины. Толпа сомкнулась. Джели скрылась из глаз.
А во дворе сменяли друг друга танцоры в алых, синих, золотых плащах. Затем появился Черный Страж с длинным, составленным из сегментов телом. Он извивался и пытался изловить Жонглера-Попрыгунчика. Вокруг жонглера сновали обезьянки, но жонглер не уронил ни одного из своих разноцветных шариков. С террасы во двор дождем сыпались золотые монеты. Аристократы отвечали щедростью на каждый удачный трюк. Можно было представить, что к концу представления двор будет просто-таки вымощен золотом.
Леди Чем-Черинг бросила крону.
— Посмотришь на них — и вспомнишь детство, — вздохнула она.
— Вы провели детство среди ваганов? Признаться, Констанция, я и не знал, что вы — дитя табора.
— Метения, я вовсе не это имела в виду, и вы это прекрасно знаете. Разве вы не помните ту роскошную ваганку? Ярмарку, которую раньше ежегодно устраивали на Оллонских полях? «Маски» тогда были свежеиспеченной труппой, их было меньше, но какое это было зрелище! Помните тот год, когда впервые привезли льва из Унанг-Лиа? Как мы боялись этого льва, пока не узнали, что у него вырваны зубы и когти… — Леди Чем-Черинг печально вздохнула. — Теперь поля замостили. А какими счастливыми мы были тогда, в теплые дни сезона Терона. Наденем соломенные шляпки — и бегом на ярмарку! Это ведь было еще до того, как возвели мост Регента. Приходилось переправляться на пароме.
— Вы сказали «мы»?
— Вы ведь помните, Элсен, правда? Кто еще был с нами тогда… Мейзи Тарфут, Эйри Гева-Харион, Делия Флонс и… кто же еще, Элсен? А это что еще? Влада Флей? Вот уж действительно…
Констанция не смогла удержаться от неодобрительного взгляда. На другом конце террасы «пресловутая» гордо возвышалась над своей юной племянницей и архимаксиматом. Все, что сопутствовало этой женщине, было вызывающе. Даже меховое манто, представлявшее собой мозаику мехов лисы, медведя и тигра. Такое редко можно было увидеть на ком-либо из женщин, приглашенных в доме леди Чем-Черинг.
— Что же это за общество, — проворчала леди Чем-Черинг, — где какая-то куртизанка, и к тому же с примесью зензанской крови, способна пробиться в высший свет, и за счет чего? Исключительно за счет своей пресловутости!
— Но ведь вы ее пригласили, Констанция.
— Да, но… каждый должен знать свое место!
Лорд Эмпстер только улыбнулся. Бедняжка Констанция! Некогда она не стала бы вот так сурово обрушиваться на общество. Некогда она царила в агондонском высшем свете, словно королева, а ее роскошный особняк был как бы вторым в столице дворцом. В те времена только те, кто мог без труда доказать свое высокое аристократическое происхождение, имели право переступить порог этого дома. Приглашения на приемы, написанные очаровательным девичьим почерком на позолоченных карточках, ценили наравне с драгоценностями.
Теперь… Осталась роскошь, остался аристократизм, но сердцевина высшего общества как бы опустела, будто ее чем-то разъело. По сравнению с шикарными домами Нового Города особняк Чем-Черингов выглядел старомодным и маленьким, да и хозяйка его утратила былую свежесть. Когда-то имя ее произносили с благоговейным трепетом, а теперь порой оно звучало с плохо скрываемым сожалением. На вечеринках у леди Вентурон царствовали искусство и музыка. У баронессы Больбарр — молодость, красота, любовь. А что ценилось и лелеялось в доме у леди Чем-Черинг, кроме благородного происхождения и обладания состоянием?

На приемах у Ч. не блистайте умом, 
Лучше громче звените тугим кошельком.

Так написал Коппергейт. Констанция, что удивительно, сначала сочла этот стишок за комплимент.
Каноник Фиваль обожал цитировать это стихотворение. Он был заядлым сплетником и никогда по-настоящему не принадлежал к дому Чем-Черингов, где блюли незыблемые традиции и сопротивлялись всему новому. Но если друзья Констанции испытали облегчение из-за того, что Фиваль удалился с горизонта, они все же отдавали себе отчет в том, что та угроза, которую он собой являл, не исчезла вместе с ним. Да и стоило ли вообще отсылать его в такую даль? Дамы, поклонницы Фиваля, затаили обиду на Констанцию. Ощущение было такое, что ее царствование близится к концу.
— Чем просто из кожи вон лезет, верно? — прошептал кто-то из молодых прощелыг.
— Ты так думаешь? Тогда при чем здесь «Серебряные маски», спрашивается? Все уже сто раз их видели!
Но нет, не все.
Сначала Джем почти не смотрел на идущее под балконом представление. Он не спускал глаз с Джели, с милой Джели, которая была так далеко — на другом краю террасы. Девушка отличалась переменчивостью, но разве он мог винить ее в этом? «Наверное, — думал Джем, — она увидела во мне что-то порочное». Сколько раз, находясь в заведении у Чоки в объятиях той или другой из тамошних кокоток, он представлял на ее месте Джели.
Джему вдруг стало ужасно стыдно.
— Вот ты где, Нова.
Пожалуй, в голосе Пелла прозвучал упрек. Тяжело дыша, он устроился рядом с другом.
— Как вижу, твой роман с девицей Венс оказался непрочным. Или я ошибаюсь?
— Что?
— Ну, ты паршивец, Нова! Дай-ка я угадаю… Ты попользовал ее под мостом, верно? Холодно, небось, было? Ну, то есть некоторые части ее тела могли… тихо, тихо, я ведь просто пошутил!
А внизу, во дворе фигуры в золотистых и серебристых одеждах выстраивались в пятиконечную звезду. На остриях каждого из пяти ее лучей прыгали в огненные обручи львы. Снова хлынул вниз дождь золотых монет. Внимание всех было приковано к представлению, и никто не обратил внимания на то, что Нова Эмпстер схватил своего друга за горло.
— Как ты смеешь говорить такое о мисс Венс! Неужели у тебя нет ни капли уважения к порядочным женщинам?
— Порядочным? — побледнев, съязвил Пелл. — Нова, неужели у Чоки ты ничему не научился?
— Ты мне противен.
— Что-что?
— Ты думаешь, что ты такой утонченный, такой модный! А на самом деле ты грязный развратник, вот ты кто!
Пелл был настолько шокирован, что даже не нашелся, что и ответить, хотя вполне мог бы заявить, что если это и так, то же самое можно было бы сказать и о Нове.
Он, задыхаясь, отступил, а Джем оттолкнул его и устремил жадный взгляд на Джели. Повинуясь порыву, он мысленно отрекся от своих прегрешений. Он решил, что теперь, как герои Силверби, станет достойным своей возлюбленной, будет служить ей, страдать за нее. Но примет ли Джели его любовь? Джели внимательно следила за представлением. Джем заметил неприятную усмешку тетки Влады и поспешно перевел взгляд на танцоров.
— Нова, — обратился к нему Пелл. — Поверь, я уважаю порядочных женщин. Уважаю настолько, что в один прекрасный день женюсь именно на порядочной. Я просто шутил, Нова.
Толку от его слов не было ровным счетом никакого.
Джем, не мигая, смотрел на пятиконечную звезду во дворе. Звезда горела подобно яркому, удивительному видению. Вперед вышли высоченные фигуры на ходулях, заполнили пространство внутри звезды. Люди, стоявшие на ходулях, надели огромные страшноватого вида головы из папье-маше, раскрашенные в цвета одежд первых танцоров — лиловые, зеленые, алые, синие, золотые.
Такая красота — а впереди было еще так много всего: приручение единорога, танец Прозрения, знаменитый хоровод Судьбы, а в финале должны были появиться «Судьба в синем» и «Решимость в алом». Это был тот же самый спектакль, который разыгрывали Джем, Радж и Мила в Варби, только обставлен он был настолько роскошно, что сравнивать эти два представления не стоило. Из-под ног танцоров ввысь взметнулась стая ярких птиц.
Джем ахнул от восторга. Он мгновенно забылся и погрузился в созерцание прекрасного зрелища. И верно, не было актеров лучше «Масок»! Звенели и звенели бубны, пели рожки, лился дождь золотых монет, а ему навстречу стремились ароматы благовоний, казавшиеся еще более резкими в морозном воздухе.
И все же представление закончилось слишком быстро. Как ни великолепно оно было, «Маски» сумели добиться того, что зрителям хотелось смотреть еще и еще. Когда актер, представлявший «Судьбу в синем», скакавший на единороге, заколол своего соперника золотым копьем, двор заполнила вся труппа. Актеры взбежали вверх по ступеням и начали восхитительный, зажигательный общий танец.
А потом они исчезли. Остались лишь факелы, испускавшие запахи благовоний.
А потом и факелы погасли.
Все было кончено.
Но нет! Последовал краткий выход «на бис». Такого удовольствия удостаивался мало кто из зрителей. Сердце Констанции Чем-Черинг наполнилось гордостью. Появился светильник — в самой середине двора. Через мгновение рядом с ним возникли две фигуры. Первый актер был худощавый высокий старик в облегающем разноцветном трико, которое только подчеркивало его старческую сутулость. Таинственно сверкала при свете факела его маска.
Джем, не отрываясь, глядел на старика. Очарование сменилось страхом.
— А ведь я почти забыл… — сказал он вслух.
— Нова? — радостно спросил Пелл, надеясь, что у друга поменялось настроение.
Под громкие аплодисменты к арлекину присоединился паяц. Леди Чем-Черинг промокнула платочком глаза. Это были старейшие актеры в труппе — единственные ветераны, которые участвовали еще в представлениях на Оллонских полях. Теперь они в спектаклях участия не принимали и трудились большей частью за кулисами, как режиссеры-постановщики.
— Я их испугался, — пробормотал Нова. — А тебе как кажется, может от них и вправду быть какое-то зло?
— Нова, о чем ты говоришь?
Старые актеры обменялись торжественными приветствиями, с приличествующим их возрасту изяществом отвесили почтенной публике поклоны, после чего их окружили актеры помоложе, налетевшие подобно порыву ветра. Просторные зеленые костюмы сделали актеров подобными сорванным с деревьев зеленым листьям.
Танцоры повели хоровод вокруг стариков. Круг за кругом, круг за кругом, и вот танцоры расступились, и оказалось, что между арлекином и паяцем стоит кто-то третий. Это был красивый юноша в зеленом с золотом костюме. Даже маска у него была зеленая с золотом, украшенная двумя ветвистыми рогами. Один рог зеленый, другой — золотой.
Все это время звучала приглушенная, легкая ваганская музыка, теперь же грянули тяжелые, звучные аккорды гиттерн, завели мелодию звонкие флейты Короса, и юноша, стоявший между арлекином и паяцем, запел. Голос у него был одновременно высоким и мягким, приятным, но приправленным необычной печалью. Он пел, медленно отступая назад, а арлекин сопровождал его пение экспансивными жестами, от которых сам юноша воздерживался. Казалось, этот юноша как бы служит голосом, отделенным от тела арлекина.

Как угадаешь, что с ветки сорвешь, 
Если под дерево смеха придешь? 
Истины влаги ты лучше испей 
Вместе с четой королевской мечей!

Эту песню Джем слышал и раньше, но ни разу — сначала и до конца. Отдельные куплеты казались ему совершенно бессмысленными. Вскоре он понял, что и в целом песня довольно-таки бессмысленна. И все же он слушал эти малопонятные куплеты, объятый странными чарами. Вскоре он уже почти не смотрел на оживленную пантомиму арлекина. Его взгляд приковал к себе певец, отступивший в тень.

Нынче не знаешь — узнаешь потом. 
Что там за доски, поросшие мхом? 
Встань на колени. Молитву воспой 
Вместе с мечей королевской четой.

Да, чушь какая-то, и все же Джем в растерянности размышлял над этими странными словами. Король и королева мечей… Кто же это такие?
Но ответ на этот вопрос был вскоре дан. Из-под арок, окружавших двор, к центру потянулись актеры, наряженные в костюмы, представлявшие собой тонкие прямоугольники, прицепленные к груди и спине. Прямоугольники были раскрашены, как игральные карты.
«Ну конечно! Колода карт!»
Леди Маргрейв, большая любительница азартных игр, бросила вниз целый тираль.
Монетка летела, вертелась и сверкала.
Жажду познания как утолить? Истину пьешь, а все хочется пить. Будь терпелив. Все откроется, жди! Только смотри короля не серди.
Но все-таки — что это означало?
Медленно, постепенно пришло к Джему осознание того, что песенка эта вовсе не такая уж безделица, как казалось на первый взгляд. В ней был скрыт какой-то тайный смысл, и этот тайный смысл что-то важное означал именно для него.
Но что?
На миг наполненная людьми терраса перестала существовать, и Джему почудилось, будто юноша в зеленом с золотом костюме поет для него одного:

Как нетерпенье твое не понять? 
Хочется, вижу, шкатулки взломать?
Лучше не трогай — и сам жив не будешь, 
И короля с королевой погубишь!

Звучал куплет за куплетом, и паяц отошел в сторону. Он играл — казалось, он делал это не нарочно, как бы рассеянно — с маленькой птичкой. Это был радужный голубок — точно такой же, как Эо Милы. К одной из его лапок был привязан шнурок, намотанный на катушку. Паяц незаметно крутил катушку. Птица описывала крут за кругом, все выше и выше. Песня близилась к концу. Прозвучал финальный аккорд. Арлекин поклонится — и птица взмоет в небо, обретя свободу.

А устоишь — вот тогда и возьмешь
Все, что под деревом смеха найдешь, 
Все, что увидишь ты в сказочном сне 
В царстве мечей, в запредельной стране!

— Нова! — легонько толкнул локтем Пелл своего друга.
Песня отзвучала. Птица улетела, грянули овации, снова посыпалось во двор золото. Но Джем, не отрываясь, смотрел туда, где стоял актер в зеленом с золотом костюме. Арлекин и паяц вели себя так, словно это они заработали аплодисменты. Юноша оставался бесстрастен.
А потом произошло это…
За одно мгновение перед тем, как исчезнуть, юноша вдруг неожиданно взмахнул руками. Слетел с его плеч плащ, упала рогатая маска… Юноша был одет в костюм арлекина!
Джем от неожиданности вскрикнул.
Пелл расхохотался.
— Пожалуй, ты надышался благовоний. Потише, Нова, мисс Венс на тебя смотрит.
Но Джем забыл о девушке. Сейчас он думал только о предстоящих ему испытаниях, о странных силах, орудием которых он, похоже, стал. Погрузившись в раздумья об этой тайне, он вдруг понял, что должен найти некий ключ, разгадку, и как только он эту разгадку найдет — тогда конец его сомнениям.
Кто, кроме арлекина, мог подарить ему разгадку?
Он резко развернулся.
— Я должен с ним встретиться!
— С кем? — Пелл схватил его за руку, но Джем вырвался и бросился к выходу с террасы, грубо расталкивая гостей. Затем он бегом помчался вниз по лестнице и у самого ее подножия едва не упал, запнувшись.
Тяжело дыша, он остановился во дворе.

Наступила странная, неожиданная тишина. Джем огляделся по сторонам. Золотые монеты устилали мостовую, еще горел светильник в центре двора. Джем оглянулся. Гости с галереи ушли. Чернело небо, падал густой снег.
Послышался звук шагов.
Джем обернулся. Во двор выбежали мальчики-ваганы и принялись метлами с длинными рукоятками сметать монеты в горку. Рядом с ними сновали другие мальчишки, собиравшие монеты в небольшие кожаные мешочки.
Они не замечали Джема.
Джем кашлянул:
— Я ищу арлекина.
— То есть меня? — прозвучал знакомый голос.
Джем вздрогнул. Он думал, что юноша ушел вместе с остальными актерами, а оказывается, он отстал. Разноцветная фигурка в серебряной маске вышла из тени.
Джем прошептал:
— Ты не тот, кого я ищу.
— А ты в этом так уверен?
Джем нисколько в этом не сомневался. Это был не его арлекин, и думать было нечего. Этот арлекин был моложе, ниже ростом, более смуглый. Напрашивалась странная мысль… Это был словно арлекин-старик, чудом омоложенный. Могли ли существовать две ипостаси одного и того же человека одновременно?
Звякали монетки, падая в кожаные мешки.
Юноша подошел ближе. Голос его был так мучительно знаком Джему.
— А я тебя заметил в публике. Ты ведь знаешь, кто я такой, верно?
Молчание.
— Не узнаешь?
Юноша подошел вплотную к Джему, пошел по кругу. Джем схватил его за руку.
— Зачем же так грубо, Нова?
— Радж?!
Юноша опустил маску.

ГЛАВА 34
«КВИК!» — ЧИРИКНУЛА ПТИЧКА

— Тетя Влада!
— Да, моя милая?
— Этот молодой человек…
— Какой именно, милая?
— Тетя, вы понимаете какой.
— Верно ли я понимаю, что ты говоришь о юном протеже лорда Эмпстера?
— Он слишком настойчив, правда?
— Я ему так и сказала.
— И еще вы ему сказали, что он глуп.
— Верно.
Тетя Влада улыбнулась. Праздник закончился. Укутавшись в узорчатые шали, обняв друг дружку за талию, Влада и Джели сидели в карете эрцгерцога, взбиравшейся по круто уходящим вверх улицам острова. Вечерняя служба давно завершилась, простого люда на улицах почти не осталось. Лишь время от времени позванивали колокола.
— А почему, тетя?
— Почему я назвала его глупцом? Ну, скажем… потому, что он дерзнул коснуться края твоих одежд.
Джели не припоминала, чтобы такое имело место, но она не стала заострять на этом внимания и сказала:
— Но ведь он вполне порядочный молодой человек, правда?
— Милочка, на свете полным-полно порядочных молодых людей! Разве моей девочке не предназначено нечто большее?
— Большее?
— Чей-то протеже из провинции? Да кто он такой? Никто! Дорогая, в доме у леди Чем ты произвела потрясающее впечатление. Констанция Чем-Черинг меня терпеть не может, и все же была вынуждена пригласить меня на эту вечеринку. Из вежливости. Ни в коем случае она не принадлежит к людям, которые что-либо делают из вежливости. Она пригласила меня для того, чтобы иметь возможность пригласить тебя. У мисс Джелики Венс уже складывается репутация.
Джели выглядела так, словно не была в этом слишком уверена. Тетя Влада улыбнулась.
— Милочка, я этим словом обозначаю совсем не то, что им обозначала госпожа Квик! Нет-нет! Моя миссия состоит в том, чтобы превратить мисс Джелику Венс в самую желанную красавицу среди девушек ее возраста. И она такой станет. Даже не сомневайся, так и будет!
— О тетя, почему вы так добры ко мне?
— Я добра к тебе? Но, милочка, разве, будучи добра к тебе, я не добра и к себе?
Джели не совсем поняла ответ, но он ей почему-то все равно понравился. Она прижалась к тетке и размечталась. Перед ее мысленным взором представали чудесные, пусть и несколько туманные видения. Именно их туманность и придавала им оттенок волшебства. Так совершенно по-особому выглядит золотая корона, на которую падает слепящий глаза луч солнца.
Вскоре о протеже лорда Эмпстера было забыто. Он лишь ненадолго позабавил Джели, не более того.
Когда Джели в ту ночь улеглась в кровать и выпила горячего молока, она не смогла заснуть. Она была слишком взволнована. Тетя Влада, улыбаясь, села на край ее кровати и стала гладить ее руки и волосы. Ринг забрался в изножье кровати и свернулся клубочком. Рин уселся на тумбочку и умиротворенно ворковал.
— Миленькая тетя Влада! — вздохнула Джели. — Если бы папа с самого начала отдал меня на воспитание к вам! Сколько же лет прошло напрасно! Подумать только, ведь я целый цикл томилась в пансионе госпожи Квик!
— Не считай, что эти годы прошли напрасно, милая. Все-таки что ни говори, а кое-каким полезным вещам у госпожи Квик учат. Разве ты не уверенно пользуешься ножом для рыбы? Разве ты не способна взойти вверх по лестнице, положив на голову томик Коппергейта? Нет-нет, давай не будем слишком строги к твоей старой учительнице.
Джели не смогла удержаться от смеха. Какими же далекими казались ей теперь ее пансионские годы!
— А вы учились у госпожи Квик, тетя Влада? — спросила она, поскольку ей показалось, что тетка хорошо ознакомлена с тем, чему учили девушек в пансионе.
— У Квик? Ну что ты, милочка! Госпожа Квик уже не молода, это верно, но не настолько же она стара! В те годы, когда я жила рядом с Йули и Марли, ни у кого и в мыслях не было отсылать девушек куда-либо из дома. Нас обучали дома, если обучали вообще.
Однако мой дедушка Онти, которого, как ты помнишь, я называла дядюшкой, был человеком более или менее просвещенным. Можно даже сказать, что его просвещенность возымела отдаленные последствия.
— Как это, тетя Влада?

ИСТОРИЯ ЙУЛИ (окончание)

— Ты знаешь, что дядюшка Онти желал для своих дочек всего самого лучшего. Когда приблизилось время совершеннолетия Йули, он стал заботиться о том, чтобы она не была похожа на своих глупых, невежественных ровесниц. Для того чтобы подчеркнуть уровень невежества юных девушек, он любил стукнуть за обедом по столу и возмущенно заявить, что эти девицы не способны даже найти на карте Агондон!
Йули при таких речах отца краснела. И Марли тоже.
И тогда дядя Онти решил нанять учителя. Наиболее подходящей кандидатурой на этот пост ему показался молодой священник. Такого в те дни можно было отыскать в стенах Школы Храмовников. Архимаксимат такого молодого человека нашел и снабдил его наилучшими рекомендациями. Этот молодой человек был серьезен, набожен, и самая мысль о телесной нечистоте была ему противна. Можешь себе представить — по крайней мере, архимаксимат заверял в этом дядюшку Онти, — этот юноша якобы даже не различал своих учащихся по полу! Звали его Сайлас Вольверон.
— Какое смешное имя, тетя.
— Тебе так кажется, милая? Такие имена частенько встречаются среди набожных провинциалов. Там, откуда он был родом, этот Сайлас Вольверон, всех мальчиков нарекали такими тяжеловесными именами. Эбенезер, Натаниан и даже Полтисс! Но мы не звали его по имени. Звали мы его «кандидатом» или «кандидатом Вольвероном», ибо таков был его церковный титул. Он пока не прошел обряд Посвящения в духовный сан.
Очень скоро наша детская превратилась в школьный класс, заполнилась учебниками, тетрадями и досками, чернильницами и партами. Дядюшка Онти не желал и слышать о каких-либо отказах от учебы. Мы, все трое, садились за уроки каждое утро, кроме дней Канунов.
Помню, как стонали Йули и Марли в первое утро, когда мы сидели в нашем классе в ожидании кандидата Вольверона. Каков он будет собой? Йули и Марли соревновались между собой, придумывая его внешность. По их мнению, к нам должен был явиться жутко жирный малый со щеками красными, как кирпич, и блестящей лысиной. Вдобавок от него должно было противно пахнуть потом. А явился бледный стройный юноша с глазами с поволокой и курчавыми черными волосами. Сестры были просто потрясены.
Пойми, милочка, я не хочу, чтобы ты подумала, что Сайлас Вольверон был необыкновенно красив. Нет, он был приятной наружности, но во многом вполне обычен. Ты просто должна понять, что Йули и Марли до него почти совсем не видели мужчин. Мужчин настоящих.
— Но, тетя, ведь этого человека тоже нельзя было счесть настоящим…
— Верно, поскольку он принял обет безбрачия. Я имела в виду мужчин вообще.
— Но… — нахмурилась Джели, — а как же кузен Пелл?
— Пелла девушки считали братом, и, кроме того, он им разонравился. Нет, я все же должна сказать, что кандидат Вольверон стал предметом обожания сестер. Теперь по ночам они перестали мучить меня (не помню, говорила я тебе или нет, что мы спали в одной комнате?). Теперь они подолгу не спали и взволнованно шептались о том, какой душка наш учитель.
Началось все, конечно, как забавная игра. Но, моя милая, то, что началось как игра, может впоследствии превратиться в нечто весьма и весьма серьезное! Кандидат Вольверон был так тонок, так чувствителен! Йули потешалась над тем, как легко его вогнать в краску. А Марли, вздыхая, говорила о том, как ей нравится его острый кадык, о том, как он смешно подпрыгивает. И как только он не порежется этим кадыком!
Им нравилась эта игра, а молодой человек был такой прекрасной игрушкой! И скоро ставки начали расти. Как-то раз вечером в сезон Короса — о, как хорошо я помню холодное сверкание снега! — кандидат Вольверон, остановившись возле парты Йули, чтобы объяснить той какой-то сложный момент в геометрии, положил руку рядом с ее грифельной доской. Сам он при этом явно ничего не имел в виду, но Йули, как бы случайно, положила свою руку поверх его руки. Вольверон побагровел от смущения и отдернул руку. Такая мелочь! Все произошло мгновенно! Один раз тикнули часы, один раз треснул в печи уголек.
Но это было только начало, самое начало.
После этого случая девочки принялись испытывать терпение кандидата Вольверона. И если Йули коснулась его руки, то Марли предпочитала задеть юбкой его колени. Вскоре жизнь этого юноши превратилась в сплошные мучения. Пожалуй, даже в сплошные искушения, поскольку он то и дело краснел.
Конечно, если бы дядюшка Онти хотя бы на миг представил, что приглашенный им педагог вызывает у его дочурок такие страсти, кандидат Вольверон был бы вышвырнут из дома с таким же треском, с каким в свое время был изгнан Пелл. Однако дядюшка Онти, как я теперь понимаю, был человеком, лишенным особой прозорливости. Он верил рекомендациям архимаксимата. Разве тот не убеждал его в том, что кандидат Вольверон не способен понять, какого пола его учащиеся? И вот порой, встретив учителя в прихожей, дядюшка Онти спрашивал, усмехаясь: «Ну, кандидат, как там ваши мальчики?» Этот вопрос дядюшка Онти просто обожал, а кандидат Вольверон, наверное, думал, что его работодатель слегка свихнулся.
О да, это была игра, чудесная игра, придуманная девочками для того, чтобы развеять скуку жизни в большом унылом доме в те дни, когда замерзало озеро, а снега сезона Короса укрывали землю толстым белым одеялом. Но когда на смену морозам приходили жаркие дни сезона Терона, эта игра приобретала более зловещую окраску.
Помнится, я думала, что возглавляла нападки на Вольверона Йули, а Марли только подыгрывала сестре, но была готова остановиться, если бы дело зашло слишком далеко. Я ошибалась.
Однако я должна была бы объяснить тебе, что кандидат Вольверон был молодым человеком, обладавшим удивительными моральными качествами. То есть не просто казался человеком чистым и непорочным, он таким и был. Нет-нет, он вовсе не был каким-нибудь коварным искусителем, рядившимся в сутану набожности. У меня никогда и сомнений не возникало в том, что обет безбрачия он принял искренне. Увы, он не учел существования таких коварных созданий, как Йули и Марли. Можешь себе представить, эти противные девчонки решили, что их учителю не стоило давать такого обета! И они дали друг дружке другой обет: они поклялись, что заставят учителя нарушить его клятву.
Они стали еще более открыто искушать его. Я ведь уже говорила тебе, милая, что Йули и Марли вовсе не были такими уж невинными девочками. И вот то, что поначалу было всего лишь ребячеством, переросло в настоящую порочность. Девочки искали любую возможность остаться с кандидатом Вольвероном наедине. Как только стало теплее, Йули уговорила отца, чтобы тот позволил проводить занятия вне дома. Дядюшка Онти, воплощенная наивность, был только рад тому, что его дочери посвятят себя изучению природы. «Подумать только, — возмущался он порой, — нынешние барышни не способны отличить корень лопуха от корня лютика!»
Пожалуй, наши уроки в дни сезона Терона бывали настоящими мучениями для кандидата Вольверона. Порой мы гуляли вдоль берега озера, иногда останавливаясь, чтобы полюбоваться тростниками, ароматно пахнущими цветами или скорбно повисшими ветвями ивы. Стоило плеснуть в озере рыбешке, сверкнуть алым с серебром плавником — и Йули приходила в восторг. Она хватала кандидата Вольверона за руку, тащила к воде и требовала, чтобы он удовлетворил ее любопытство.
Кроме прогулок вдоль озера, случались прогулки по лесу. В то время все пространство от Варбийской долины до Оллонских топей было покрыто лесами. Из окон дома дядюшки Онти можно было полюбоваться не только зеркалом озера, но и верхушками деревьев на поросших лесом бесчисленных холмах. Поначалу мне не очень-то верилось в то, что дядюшка Онти позволит нам удаляться за пределы своего поместья. Однако на его взгляд, поросшие лесом холмы как раз таки входили в его угодья, а, кроме того, разве нам, его мальчикам, как он нас теперь называл, что-либо могло грозить в компании с кандидатом Вольвероном?
Прогулки по лесу для меня были наиболее мучительны. Только мысль о том, что этого не одобрит наш учитель, останавливала девочек, и они не приставали ко мне, как прежде. Они вообще вели себя тихо и благонравно, всячески старались выглядеть привлекательно и невинно. То есть, наверное, им казалось, что они выглядят невинно. А на самом деле, как бы и кто бы ни посмотрел на происходящее, он сразу бы понял, что Йули и Марли стали просто-таки дерзки в своих нападках на учителя. О, как они умели смущенно потупиться, когда он к ним обращался! Как они хватали его за руку, оступившись на неровной тропинке! Как-то раз после ливня только обнаружение тропинки, что вела в обход, спасло молодого человека, а не то ему пришлось бы переносить девочек через лужу на руках!
Тетя Влада улыбнулась и чуть не рассмеялась, а Джели рассердилась.
— Послушайте, тетя, я просто ничего не понимаю! Неужели этот человек был настолько глуп? Неужели он не видел проделок этих девчонок?
Улыбка Влады стала печальной.
— Ах, моя милая, мы должны вспомнить о том, что кандидат Вольверон был молодым человеком редкостной невинности. Боюсь, в наши дни такого уже не встретишь даже в стенах Школы Храмовников. Разве наш учитель был способен заподозрить подобные коварные замыслы у своих учениц? Думаю, он почитал их чистыми и наивными созданиями и все их проделки приписывал неведению и нечаянностям.
Как мне хотелось утешить его! Но между тем кандидат Вольверон был на редкость послушным молодым человеком, а дядюшка Онти строго-настрого наказал ему уделять самое минимальное внимание девчонке-зензанке. Очень часто обо мне забывали, и я оставалась одна на какой-нибудь полянке, а Йули и Марли уходили с учителем вперед, и каждая старалась схватить его за руку. С грустью смотрела я вниз, на белые стены дома дядюшки Онти. Какую тоску познала я в те дни, какое одиночество! Но как давно, кажется теперь, это было! Как давно!
Сезон был в разгаре, но все уловки девчонок вызывали у кандидата Вольверона только румянец и легкое смущение. Вскоре девочки стали предпринимать попытки по очереди увести учителя подальше в лес. Может быть, они слишком много времени проводили вместе? Может быть, оставшись с кем-то из них наедине, он бы хоть как-то среагировал на это? «Главное, — говорила Йули, — заставить его оступиться, чтобы потом можно было посмеяться над его обетом». Она, правда, не думала, а что же произойдет, если кандидат Вольверон возьмет да и влюбится в Марли. Мучить других — это занятие объединяло сестер. Но зависть, словно подколодная змея, подстерегала их.
Как-то раз поздно вечером, лежа в постели, Йули изложила коварный план. Приближался день Посвящения нашего учителя. Следовало принять более срочные меры. План заключался в том, чтобы Марли отвлекла учителя — увела вперед, заговорила зубы, а в это время Йули должна была вывихнуть ногу. Взаправду ли она собиралась вывихнуть ногу или намеревалась притвориться, этого я точно не знаю. Мне же следовало побежать вперед, догнать учителя и позвать его обратно. Это, как говорила Йули, придаст ситуации больше достоверности. Почему-то Йули не сомневалась в том, что полученная ею травма разбудит новое чувство в сердце кандидата Вольверона. Не сомневалась она и в том, что он непременно должен будет отнести ее на руках до самого дома.
Конечно, я в осуществлении этого плана участвовать не хотела. Но как я могла противиться? Ведь если бы я ослушалась, Йули и Марли прижали бы меня к кровати и отстегали бы поясами своих пеньюаров.
Все началось, как было задумано. На следующий день мы снова отправились в лес. В условленное время, получив знак от Йули, Марли стала расспрашивать учителя о каком-то растении, которое она заприметила днем раньше. Она вроде бы совершенно невинно ваяла его за руку и увела вперед. Вскоре они исчезли в лесу.
Мы с Йули ждали. Она в тот день была особенно счастлива. Еще чуть-чуть — и стала бы мне улыбаться. Она с мечтательным видом опустилась на упавшее дерево и устремила взгляд на отцовский дом. Она стала говорить о том, как мечтает в один прекрасный день стать хозяйкой этого дома. И больше ей ничего в жизни не хотелось.
А я спросила: «Сестрица, но разве ты не хочешь, чтобы кандидат Вольверон стал хозяином этого дома?»
Ты должна понять, милая, что в ту пору я была — сама невинность. Йули же раздраженно взглянула на меня и ничего не сказала.
Довольно скоро она велела мне пойти и разыскать учителя.
«Но, сестрица Йули, — возразила я, — ведь ты еще не поранила ногу!»
«Вот ведь глупая зензанка! — рассердилась Йули. — Иди, иди же! Ступай!»
Я пошла. Я притворилась, что испугалась, и стала окликать учителя. Но никто не отзывался. Я пошла дальше в глубь леса. Вскоре я перестала видеть Йули, но так и не нашла Марли и учителя. А еще через какое-то время исчез из виду дом. Но я упорно шла вперед, хотя мне было очень, очень страшно.
Я оказалась в незнакомой части леса. Ветви и кусты сплелись так густо, что полностью преградили дорогу. Мне пришлось продираться сквозь них.
И тут я увидела их. Вернее, сначала я услышала странное всхлипывание… или посапывание — такие звуки издают раненые звери. Я, как ты уже заметила, всегда относилась к зверям с особенной нежностью, — сказала Влада и погладила шею Ринга, — потому ты можешь представить, как я встревожилась. «Неужели, — подумала я, — какой-нибудь олененок или лисенок угодил в капкан?»
Должна тебе сказать, что сначала я не поверила своим глазам. Кандидат Вольверон стоял на коленях перед Марли, обнимал ее талию и рыдал. Я поняла, что происходит некое объяснение. «Моя прекрасная, — говорил он. — Моя милая Марли!» Сердце мое часто-часто забилось, я зажала рот ладонью и решила, что должна уйти незаметно и ни в коем случае не рассказывать Йули о том, что видела.
Но я не знала, что Йули надоело ждать, и она решила пойти за мной, а план с вывихом лодыжки отложить на другой день. И вот я отвернулась; чтобы уйти, и увидела ее. Она разжала было губы, намереваясь сурово отчитать меня за долгое отсутствие, но вместо резких слов с губ ее сорвался дикий крик, потому что она увидела сквозь листву то же самое, что увидела я. Она разрыдалась и была готова бежать, но тут у нее подвернулась нога, и она упала в колючие кусты.
Бедная Йули! Сбылась ее мечта. Кандидат Вольверон нес ее до дома на руках. Но не такого спасения она ждала. Молодой человек так дрожал от стыда, что едва мог удержать свою ношу. Надо сказать, он вообще не отличался завидной крепостью. Распухшую лодыжку Йули царапали ветки, а когда мы начали спускаться с холма, пошел дождь. Кандидат Вольверон едва не поскользнулся и чуть было не упал.
Мы с Марли отстали. Она молчала.
С этого дня я внимательно следила за сестрами. Йули пролежала в постели всего несколько дней. Под действием мази все ее ссадины и царапины скоро зажили, а вывих оказался не слишком серьезным. Но этих несколько дней хватило для того, чтобы чувства ее сестры и учителя друг к другу окрепли.
Зависть! Какое это опасное, ужасное чувство! Как оно разъедает душу! Надеюсь, ты, моя дорогая, ни к кому не испытываешь такого чувства?
Джели покачала головой:
— О нет, тетя Влада!
Тетя Влада улыбнулась и продолжала рассказ:
— Игра была окончена. Вернее сказать, происходящее перестало быть игрой. Йули настроилась против сестры. О, как хорошо я помню одну сцену… Это случилось утром в классе, который когда-то служил нам детской. Солнце заливало комнату утренним светом. Порой я прищуривалась и видела на месте досок, парт и чернильниц старенькую лошадь-качалку Йули, большую куклу Марли с улыбающейся мордашкой, и тогда мне становилось грустно.
Йули специально зазвала сестру туда. Она еще только-только начала вставать с постели и ходила с трудом. Царапины на ее лице еще не зажили, и нянька смазывала их какой-то лиловой настойкой. Еще никогда бедняжка Йули не выглядела так уродливо, еще никогда не было так очевидно, насколько Марли красивее ее.
— Сестра, — сказала Йули. — Ты нарушила клятву и испортила нашу игру.
— Но почему же, сестрица? — возразила Марли. — Разве ты не говорила, что он должен как-то проявить себя?
— Да, но разве ты тайком не разжигала в нем страсти? Тут уж Марли не выдержала:
— Мне вовсе не было нужды разжигать в нем страсть. Он меня любит, и мы поженимся!
Йули ахнула.
— Сестра, скажи, что ты шутишь! 
Но это была не шутка.
Изуродованная сестра ошеломленно смотрела на Марли, а та выкладывала ей невероятную правду. Действительно, поначалу она, как и Йули, просто мучила несчастного Сайласа.
— Она назвала его по имени?
— Именно так, моя милая. Как видишь, все успело зайти довольно далеко. Сайлас любил ее — так она говорила, и намерения у него были самые благочестивые. Йули стала пытаться отговорить сестру. Что скажет отец? Неужели девушке, которая могла бы возлечь на брачное ложе с самим королем, стоило бросать все ради какого-то бедного храмовника-провинциала? Отец бы ни за что не согласился на такой союз.
«Отец может соглашаться или не соглашаться сколько ему угодно, — фыркнула Марли. — Я все равно выйду за Сайласа. Через одну луну должно состояться его Посвящение. Но теперь оно не состоится совсем. Завтра Сайлас должен пойти к архимаксимату и попросить, чтобы его освободили ото всех обязательств. Мы быстренько поженимся и уедем».
«Но что вы станете делать? Как будете жить?» «Сайлас посвятит свою жизнь науке. В той далекой провинции, откуда он родом, он откроет небольшой пансион. Я стану его помощницей. Какое мне дело до радостей светской жизни, когда в меня влюблен такой мужчина? О сестра, как это вышло славно — все, что ты задумала только для забавы!»
«Сестрица, это безумие!» — вскричала Йули, но Марли не пожелала ее слушать. Кандидат Вольверон ждал в саду, готовый начать уроки.
Но в тот день пошла с ним только Марли.
Оставшись одна, Йули дала волю страстям. Она ругалась. Она рыдала. Она стонала. Но что делать, ей было яснее ясного. Дурочка Марли! Все разболтала! «Я пойду к отцу! — закричала Йули. — Неужто он не положит конец этому безумию?! Еще как положит! Он запрет Марли в ее комнате и скорее уморит голодом, чем позволит связать судьбу с каким-то нищим провинциалом! А его… его отец вышвырнет на улицу!»
Увы, Йули не повезло. В тот день Онти не было дома. Он уехал с визитом к какому-то старому товарищу по торговым делам. Его отсутствие стало роковым. В ярости, потом в тоске, потом — мучаясь от боли, потом — страдая от страха, Йули бродила вокруг дома. Устав, она потребовала у няньки кресло-каталку и велела, чтобы я катала ее вдоль озера. Нянька стала было возражать, но Йули так накричала на нее, что бедная старушка залилась слезами.
Мы отправились в путь по берегу озера. Как трудно находиться рядом с изуродованной и озлобленной девчонкой! Сезон Терона клонился к концу. Озеро подернулось рябью, холодный ветер шелестел в ветвях ив и в тростнике. Где же была Марли… Марли и ее возлюбленный? Йули со злобой представляла их в лесу, где они отыскали потаенную пещеру и предавались там порочным удовольствиям.
В ту пору ни я, ни Йули понятия не имели о том, что собой представляют подобные удовольствия. Но одна мысль о них пугала нас.
Но вышло так, что мы неожиданно наткнулись на них. Помнишь нашу старую лодку, привязанную у дальнего берега озера? Марли и ее возлюбленный лежали на дне лодки, обнявшись, и спали.
Какой у них был счастливый вид!
Это зрелище вызвало у Йули страшную вспышку гнева, что она даже не нашла слов. Она поднялась с кресла. Хромая, подошла к лодке, уставилась на влюбленных. Она не стала ни плакать, ни кричать. Она тут же отвернулась, и лицо у нее стало белое-белое. Она опустилась в кресло и тихо велела мне везти ее дальше.
Мы снова тронулись в путь вдоль берега. Я устала, а на небе собрались темные тучи. Да, сезон Терона почти закончился. Упали первые капли дождя, и я стала умолять Йули позволить мне отвезти ее домой. Она сердито велела мне замолчать. Когда мы снова оказались около маленькой пристани, мне стало не по себе. Йули вдруг стала такой спокойной! Я молилась о том, чтобы влюбленные успели уйти.
Но когда мы подошли к пристани вплотную, Йули подняла руку и знаком велела мне остановиться. Она встала, а я чуть было сама не повалилась в кресло от усталости. Йули подошла к лодке и бесшумно, чтобы не разбудить влюбленных, вынула весла из уключин. Затем она отвязала лодку и легонько подтолкнула ее. Затем она вернулась, села в кресло и велела мне везти ее дальше.
Ты спросишь, милая, почему я исполнила ее приказ? Столько лет прошло, а я до сих пор не в силах ответить на этот вопрос. Но вот я говорю об этом сейчас, признаюсь тебе в том, что не знаю, как ответить, но ведь я смутно вспоминаю о таинственном уроке, преподанном нам кузеном Пеллом. Вспоминаю, милая! Разве я не знала все это время о том, что нечто во мне стремится к страшной воронке? Когда-то я думала о том, что мне хочется самой исчезнуть, погрузиться в ужас этого водоворота! Но теперь я понимаю, что в жизни много водоворотов, в которые можно угодить, и для этого совсем не обязательно тонуть.
Мы уже успели обойти половину озера, когда услышали крики и плеск воды. Кандидат Вольверон выпрыгнул из лодки. Думаю, он решил позвать кого-нибудь на помощь. Увы, героя из него не получилось. Он в отчаянии колотил своими тоненькими руками по воде, стараясь отплыть от жадного жерла водоворота. Марли он оставил в лодке, и лодка подплывала все ближе и ближе к черному горлу омута. Марли не умела плавать. Дергаясь, словно какая-то дурацкая кукла, она металась по качающейся лодке. И вот, наконец, слишком поздно, я бросилась в озеро. Но что я могла сделать? Через несколько мгновений лодка вместе с дико кричавшей Марли исчезла в воронке омута.
Все это время Йули сидела в кресле, не шевелясь, как мертвая.
Все произошло мгновенно. К тому времени, как из дому прибежали слуги, сделать что-либо уже было невозможно. В смысле — для Марли. Кандидата Вольверона вытащили из озера. Он наглотался воды и рыдал. Естественно, он был уволен. Только уважение к архимаксимату, как я понимаю, удержало моего деда от судебного разбирательства. Правды он, естественно, так и не узнал. Убитый горем, он вскоре умер.
И вот Йули стала хозяйкой, самой настоящей хозяйкой в отцовском доме. Какие мысли владели ею, когда она стала наследницей? Трудно вообразить. После похорон Онти я с ней не разговаривала. Я получила наследство от моего отца Конечно, маленькое, но я намеревалась распорядиться им с умом и не желала никакой помощи от Йули. Но конечно, я еще много раз потом видела ее в обществе.
— Но, тетя, что с ней стало? Она вышла замуж? 
Тетя Влада рассмеялась.
— Ты прекрасно знаешь, что с ней случилось, милочка! Быть может, из-за чувства вины Йули вспомнила о мечте своей сестры и ее возлюбленного открыть маленький пансион. Быть может, она все время с тоской вспоминала наш класс, где она когда-то наслаждалась тем, что мучила своего учителя. Как бы то ни было, она превратила дом своего отца в пансион для девочек из высшего общества.
Но вот озера она сохранять не стала, и потому за высокими белеными стенами забора теперь лежат болота. Джели привстала, в изумлении приоткрыв рот.
— Так значит, Йули — это…
— Ну конечно, моя милая! Разве я забыла сказать тебе фамилию моего деда? Его фамилия Квик, милочка. Квик. Квик
Тут Рин взлетел и уселся на плечо тети Влады и стал повторять, как попугай:
— Квик! Квик!
А Влада рассмеялась, запрокинув голову, — так беззаботно, словно вся эта история была всего лишь забавной шуткой.

ГЛАВА 35
ДЖЕМА ВЫЗЫВАЮТ НА ДУЭЛЬ

— …Коппергейт? Послушайте, сэр, но ведь нужно иметь хоть долю критического отношения к литературе! Мой старый приятель Фарли Чем-Черинг сказал бы о Коппергейте, что его стихи скрипучи, как дверь, которую давно следовало бы смазать!
— …Мэррик? Мэррик! Ну, что вам сказать… Его «Король мечей» — сущая показуха, ни капли истинного чувства. Я уже, между прочим, сказал Рени Больбарр, что если я бы пожелал, чтобы меня напоили, поколотили и одарили наплевательским отношением, то я бы предпочел все это получить у Чоки, а не в Королевском театре на Джуви-Лейн!
— …Любезный доктор, верится с трудом! Вы готовы взять за образец «Дискурс о свободе» Витония? Но ведь это чисто теоретическая работа, в ней описываются условия жизни, которых просто невозможно ожидать в наше время — то есть в Эпоху Искупления! Неужели в богохульстве своем вы готовы отречься от «Эль-Орокона», где утверждается, что все мы должны нести бремя печали?
— Они сегодня в ударе, — усмехнулся Радж.
Кофейня была переполнена. Переулок, что вился от ворот университета, занесло снегом, а здесь в заведении под названием «У Вебстера» было тепло, и даже скорее жарко, чему в немалой степени способствовали горячие споры, раскаленные подстать пылающим очагам и подогретые заксонским вином.
— Сегодня? — переспросил Джем. Разговаривали они с Раджем после представления. — Стало быть, ты уже какое-то время находишься в Агондоне? И у Эрдонского дерева я тебя видел? Радж, наши с тобой пути пересекаются, словно мы вьем паутину!
— Я знал, что рано или поздно ты меня найдешь. Просто было интересно, когда.
— Ты знал, что я в Агондоне!
— Я видел тебя! Да вот хотя бы вчера. Выглянул из окна гостиницы «Ройял» и тебя увидел.
Джем не нашел, что и сказать, а Радж усмехнулся.
— Да, самая шикарная гостиница в Агондоне, Нова. Купить недвижимость нам не позволено, но снять мы можем самые лучшие номера.
Джем понимал, что, говоря «мы», его друг подразумевает «Маски». Он удивленно покачал головой:
— Но, Радж, что с тобой приключилось? Ты ведь мне до сих пор ничего не рассказал!
Раджал снова усмехнулся, опустил глаза и стал вертеть в пальцах блюдечко. На миг — всего на миг — он смутился. А потом посмотрел на Джема, и глаза его дерзко сверкнули.
Джем изучал лицо Раджала. Тот изменился и выглядел старше, мудрее или, по крайней мере, опытнее. Щеки его утратили ребяческую пухлость, отчего лицо его приобрело мужественную красоту. Отяжелели веки. Даже форма губ, казалось, изменилась. Они стали более пухлыми, пожалуй, более четко очерченными. Джем не сразу рассмотрел, что губы у Раджала подкрашены.
— Ты просто щеголь, — неловко пошутил Джем.
— Щеголь здесь ты, Нова. Я ваган, не забывай об этом. 
Раджал улыбнулся по-новому, насмешливо скривив губы.
— Да, — кивнул Джем, — но какой ваган!
— И все равно ваган! 
Джем не удержался от смеха.
Раджал сменил наряд арлекина на прекрасный лиловый камзол, надетый поверх сорочки с кружевными манжетами и жабо. Под воротником сверкала брошь в виде королевского герба. На вешалке висел такого же цвета плащ с отделкой цветов радуги, а также модная широкополая шляпа. На поясе у Раджала болтался декоративный кинжал в узорчатых ножнах.
Уверенность, с которой держался Радж, соответствовала его новому облику. Именно Раджал, а не Джем предложил заглянуть в кофейню. Раджал, а не Джем, войдя, щелкнул пальцами, крикнул официанта и попросил, чтобы им предоставили кабинку.
Джем почти завидовал другу, но, мысленно одернув себя, решил, что это глупо. Кофейня «У Вебстера» была местом, где молодой ваган мог позволить себе поиграть в аристократа. А для высшего света кем были «Маски», как не слугами? Да, леди Чем-Черинг могла сколько угодно вздыхать и охать во время их представлений, ни арлекина, ни паяца она бы не позвала к себе в дом в качестве гостей.
Раджал отхлебнул глоток кофе.
— Помнишь ту ночь, когда мы вернулись в Варби?
— Ночь окончания сезона?
— Ну, так вот: я точно так же мог бы спросить: а что приключилось с тобой?
Джем рассмеялся.
— Поверишь ли: я забрался в повозку торговца! Нырнул головой вперед и пребольно ударился. А когда проснулся, мы уже полдороги до Агондона проехали. Так что: ничего особенного.
— Не знаю… В конце концов, ты попал туда, куда хотел попасть. А я побежал в другую сторону. К центру города.
— Ну, уж это точно было не очень умно.
— Думаешь? Ну ладно, дай я доскажу. Завернул я за угол и вижу: ползет огромный золотистый змей, и прямо на меня! В первое мгновение я закричал от страха, а потом расхохотался. Это был бумажный дракон, которого должны были вот-вот разрубить деревянными мечами.
— Сассорох? — уточнил Джем. Перед его мысленным взором возник образ летающего змея, и он невольно поежился.
— Ну да, да, — со знающим видом кивнул Радж. — «Маски» каждый год в Варби показывают Сассороха. Этим действом завершаются карнавалы в день окончания сезона. Ну а я, понимаешь, прямо на змея этого напоролся.
— Да, наверное, забавно было.
— Забавно? Нова, это было потрясающе! Ты только представь: мальчишки-ваганы, мои ровесники таскали этого змея вдоль парка Элдрика — в ту сторону, потом в другую. Звенели бубны, пели дудки. В дождливом небе вспыхивали фейерверки. Арлекин говорит: нет ничего лучше карнавала в ночь окончания сезона. Надо тебе хоть раз посмотреть, Нова! Нынешнее представление у этой дамочки — это так, тьфу!
— Тьфу?
— Ну… У меня сегодня появилось несколько новых друзей. — Нова опять криво усмехнулся. — Джарвела хочешь? Эй, официант!
— Пожалуй, мы оба добрались туда, куда хотели добраться, — пробормотал Джем. Он вспомнил о прежней бродячей жизни с Раджалом, и его вдруг захлестнула волна сожаления. Джем не был уверен в том, что ему нравился этот, новый Раджал.
Но с другой стороны, быть может, Раджалу тоже не нравился новый Джем.
— Радж, — спросил он, — а как Мила? Как Великая Мать? Что с ними?
Раджал пожал плечами, подал мальчишке-официанту тираль, потянулся, зевнул, улыбнулся.
Джем сжал руку друга и спросил с тревогой:
— Ты что, даже не знаешь, где они?
Джем мог бы сказать еще что-нибудь, но в это мгновение их беседа с Раджем прервалась. Распахнулась дверь, пахнуло морозом, властный голос потребовал, чтобы его обслужили. Тот человек, которому принадлежал голос, был сильно пьян.
— Вот ведь… дрянь! — бушевал подгулявший гость. — Ведь это надо! Все заведения закрылись из-за говения. Даже Чоки — и тот нас пораньше вышиб за дверь. Ну а тут-то всегда открыто. Эй, малый, поди сюда!
Кофейня огласилась сердитыми выкриками:
— Господин, ну закройте же дверь!
— Какой невоспитанный молодой человек. Он что же, думает, что здесь кабак какой-нибудь?
— Что? Что такое? — всполошился один старенький ученый. Он увлекся спором и был страшно недоволен, что нить его рассуждений прервали. — Послушайте, сударь, но неужели вы совершенно не чувствуете прелести агонистского гекзаметра?
— Чихать я хотел… на ваш гек… заметр! — огрызнулся пьяный, схватил со стола блюдечко и швырнул на пол. — Вот ведь… жирные грамотеи… Кто-нибудь, во имя бога Агониса, принесите мне выпить! Вы-пить!
Джем и его друг рассердились, но заинтересовались и выглянули из своей кабинки.
— А мы раньше этого малого никогда не видели? — проговорил Радж.
Джем кивнул:
— О да, мы видели его раньше.
Это был господин Бергроув, но узнать его можно было исключительно по его знаменитому галстуку из золотой парчи, который был завязан как попало. Одежда его была заляпана, глаза налились кровью. За его спиной нервно переступал с ноги на ногу тот самый долговязый молодой синемундирник, с которым Джем видел Бергроува у Чоки. Мальчишки-официанты засуетились около гостей. Невысокого роста мужчина в фартуке — видимо, Вебстер — появился из-за стойки и встал, уперев руки в бока.
Раджал только улыбался. Видимо, ему было забавно понаблюдать за сварой между эджландцами.
Однако потасовки не произошло.
— Пожалуйста, — смущенно пробормотал синемундирник, — не сердитесь на него. Он очень пьян, но ничего дурного не хочет, правда. — Он проворно подставил плечо господину Бергроуву, чтобы тот не упал. — Не волнуйтесь, мы заплатам за все. И выпивки он больше не хочет. Не могли бы вы принести нам кофе, чтобы он немного протрезвел? Хорошего, крепкого кофе.
Вебстер поджал губы.
— У меня кофе всегда хороший и крепкий. Хорошо, господа, не пройдете ли в кабинку? Туда, подальше.
Синемундирник едва успел дотащить господина Бергроува до кабинки и усадить, пока тот не лишился чувств. Раджал еле удержался от смеха, глядя на то, как Бергроув стукнулся лбом о стол.
Беседа возобновилась.
— Ну а что в будущем, Радж? Ты — новый арлекин? 
Раджал рассмеялся.
— Это ты о костюме? Да нет, это всего лишь маленькая шутка паяца. Арлекин в «Серебряных масках» всего один. Паяц говорит, что был другой, но это было много лет назад. Он пропал, и нынешний арлекин по сей день о нем горюет.
Сердце Джема взволнованно забилось.
— Был другой арлекин?
— Теперешний научил его всему, что умеет сам. А потом тот ушел. Похоже, он не ваган был, и в этом была вся беда. Какой-то беглый эджландец. Вроде тебя, Нова.
Джем задумчиво уставился в одну точку.
— Вот бы мне его найти…
— Кого?
— Я встречался с ним. С тем, другим арлекином. 
Раджал засмеялся.
— Много разных арлекинов! Но я говорил о «Серебряных масках». О Нова, я так счастлив! Кто бы тогда, в Варби, мог подумать о том, что Раджал, потомок Ксал, попадет в эту благородную, утонченную труппу!
Джем печально посмотрел на друга.
— Но что с Милой? — спросил он вновь. — Как ты думаешь, а она сможет поступить в «Маски»?
Раджал усмехнулся.
— А ты не очень наблюдателен, Нова. Разве ты не заметил, что в «Масках» все мужчины и мальчики. Нет… Я нашел кое-что такое, чего у Милы никогда не будет.
— Радж, как ты можешь так говорить?
— Это правда, Нова. Пойми, я нашел себя. Я понял, кто я. — Радж помедлил и добавил с кривой усмешкой: — Нова, как ты думаешь, каждый ли мальчишка-новичок в «Масках» с первого дня спит на шелковых простынях?
Раджал больше ничего не сказал, а Джем не совсем понял, о чем речь, и рассеянно пригубил кофе. Потом он вспомнил речи старика арлекина в тот день, когда он с трудом сумел выскочить из кареты по пути в Варби. «Ты станешь нашим другом, нашим особенным другом. У нас с паяцем было много таких друзей — правда, паяц?»
И тут Джем все понял.
Он поставил чашку на блюдце и выкрикнул:
— Радж, ты… кокотка! Ты юноша-кокотка!
— Тс-с-с! Это жестоко, Нова.
— Но это правда!
— Да, это правда. Но я хорош в этом, понимаешь? 
Джем не мог этого понять.
— Радж, но как ты мог? Что бы сказала Великая Мать?
Раджал только вздохнул.
— Разве она не знает обо всем заранее? Еще до того, как что-то происходит? — Он уперся локтями в крышку стола, склонился вперед, опустил подбородок на закрытые кружевами костяшки пальцев. Джем беспомощно смотрел в его темные глаза.
— Не суди меня слишком строго, Нова, — попросил Раджал. — Позволь, я расскажу тебе кое-что. Как только мы приехали в Агондон, я пошел в ваганский квартал. О нет, конечно, тогда я не был так одет, как сейчас. Я на всякий случай приберег свои обноски. В общем, пошел под гору от гостиницы «Ройял» к узким грязным улочкам возле Старого моста. А ты где живешь, Нова? В Новом Городе? Небось, в ваганский квартал ни разу носа не совал. Помнишь лагерь в Ирионе, у старого амбара? Тот лагерь хотя бы на холме стоял, и места там было побольше. А вот теперь представь: народу раз в пятьдесят, если не в сто, больше, и все ютятся в тесных каморках, и каморки эти громоздятся одна над другой, так что на мостовую внизу никогда не светит солнце.
Наконец принесли давно заказанные сигары из джарвела. Друзья закурили и глубоко затянулись.
— Когда я пришел в город, я проходил через трущобы.
— Трущобы! Ты уж меня прости, Нова, но даже с трущобами ваганский квартал сравниться не может. Трущобы — это для эджландцев, у которых нет ни денег, ни надежд на лучшее будущее, верно? Они там живут не потому, что они родились эджландцами.
Джем указал на богатый наряд друга.
— Но не все ваганы живут в ваганском квартале. Радж скривился.
— Вот именно. Ты ведь там даже не бывал, правда? Там просто лабиринт. Такая, знаешь, огромная ярмарка. Не счесть занавесок со звездами, лотков с побрякушками, куртизанок, сидящих у окон и зазывающих прохожих. Повсюду слышны песни, грохот повозок, злобные крики, звон гиттерн, свист, стоны колесных лир…
Подумай, представь. Ни простора, ни солнца, ни тишины. И нет этому конца. Уж лучше бродяжить и терпеть налеты. Я слыхал, теперь даже в Варби запретили выступать простым труппам. Зачем эджландцам надо сбивать нас в кучу? Ну что ж, я знаю ответ на этот вопрос. В одну прекрасную ночь в ваганском квартале вспыхнет пожар. Или бомба взорвется. И очень скоро, я так думаю. Очень скоро.
Джем в горечью проговорил:
— Но ты — не один из тех, кто там живет, Радж.
— Это мой народ.
— Больше нет.
— Не говори так. — Раджал утратил былую самоуверенность. На его темные глаза набежали слезы. — Нова, — вырвалось у него, — я их искал, поверь! Ночь за ночью бродил по грязным каморкам. Пробирался на каждую казнь. Как думаешь, почему я в тот день был у Эрдонского дерева? Великая Мать — это ваганская легенда. Думаешь, если бы она пришла в Агондон, об этом не узнали бы все сразу? Но их здесь нет. Они сюда не приезжали. Вот и все, что я знаю, Нова, клянусь тебе.
Он еще сильнее склонился к столу и закрыл лицо руками.
Джем был готов обнять и утешить друга, но не мог найти нужных слов. Последние слова Раджа вызвали у него сильнейшую тревогу. Теплая кофейня вдруг показалась ему холодной и мрачной, будто исчезли стены и все кругом замело снегом.
И в это мгновение кофейню сотряс пьяный выкрик:
— Ваганское отродье!
Джем резко обернулся. Жак Бергроув ожил, но ничего, кроме хамства, произнести не сумел.
— Кто пустил сюда этого грязного подонка?
Молодой синемундирник стал пытаться утихомирить своего спутника, но это было безнадежное занятие. Пьяный поднялся и с возмущением тыкал пальцем в сторону смуглокожего Раджала:
— Я с-спрашиваю, кто пус-стил сюда этого грязного подонка? Раджал окаменел. Все посетители кофейни обернулись к нему.
Вебстер снова выбежал из-за стойки, но его опередил Джем.
— Убирайтесь, Бергроув, — негромко проговорил он. 
Бергроув обернулся к нему.
— Нова Эмпстер! Ну-ну, жизнь полна неожиданностей, верно? Так он, стало быть, ваш, этот грязный размалеванный индюк?
— Я сказал: убирайтесь, — повторил Джем.
Пьяный скривился. Он и не подумал убраться. Приняв притворно задумчивый вид, он проговорил:
— Вот интересно, что бы Эмпстер сказал? Но знаешь, кого мне больше всех жалко? А больше всех мне жалко Чоки… Нет, ты послушай, это что же получается? Старик Чоки ночей не спит, все придумывает, как бы лучше тебя ублажить, и все напрасно, так? Оказывается, есть среди нас такие, кому подавай побольше грязи и извращений…
Он наверняка мог бы наговорить еще много, но Джем бросился к нему и отвесил ему пощечину, другую…
Бергроув покачнулся и повалился на пол.
Джем обернулся к молодому синемундирнику. Тот не знал, куда деваться от стыда.
— Отведите его домой, хорошо? Пусть проспится.
— Не трогай меня! — отмахнулся Бергроув от своего спутника. Он с трудом поднялся, сделал один неверный шаг, другой и принялся тыкать пальцем в Джема. Джем отступил, но пьяный приблизился к нему и, дыша перегаром, прошептал:
— Вы, сударь, меня… оскорбили.
Джем отвернулся, но Бергроув схватил его за плечо, развернул к себе и проревел:
— Я сказал: вы, сударь, меня оскорбили! И я требую сатисфакции!
Кофейня Вебстера огласилась охами и ахами. Джем побледнел и снова отвернулся от Бергроува, но тут позвучал знакомый голос:
— Он прав, Нова. Задета его честь. Это кодекс чести. Ведь хотя бы этому я успел тебя научить, верно?
— Пелл!
К Джему, отряхивая снег с шубы, шагнул Пеллем Пеллигрю.
— Только я собрался сказать, Нова, как рад, что нашел тебя до того, как ты успел вляпаться в какие-нибудь неприятности. А теперь готов сказать другое: удивительно, как ты не успел вляпаться в еще большие неприятности.

Часть третья
ЛИК В ЗЕРКАЛЕ

ГЛАВА 36
ТРИ ПИСЬМА

Милая Констанция, с нелегким сердцем отвечаю на твое последнее письмо. После стольких лет мне нет нужды признаваться в любви к тебе, ведь мы уже давно преодолели то время, когда любовь и дружба требуют подтверждений. А наша любовь — это прочнейшая нить, порвать которую не в силах никто, и эта нить вьется от твоего роскошного дома на берегу Риэля до этого обшарпанного особняка внутри стен Рэкса. О нет, этой связующей нити ничто не грозит.

Нет крепче в мире нити той, 
Чем та, что мы сплели с тобой.

И все же не обижайся на меня, дорогая, если я упрекну тебя в жестокости.
Как же так? Как долго я томлюсь, словно узница, в глухой колонии, и столько времени я не видела письма от моей Констанции, а ведь твои письма — всегда такая радость для меня! О, когда я читаю твои письма, я как бы всюду бываю вместе с тобой — и в Главном храме, и в королевском тронном зале, и на балу в честь открытия сезона, и на твоем знаменитом празднике… Поверь, дорогая, было время, когда только в твоих письмах и находила отдохновение. Увы, тяжела жизнь супруги губернатора… Увы. Похоже, и это счастье отнято у твоей бедняжки
Мейзи. Ведь если моя Констанция впала в меланхолию, если сердце ее покинула радость, то как же она может пробудить радость в чужом сердце?
И все же даже в твоем последнем письме порой я находила не только боль. Словно волна прилива, обнимали меня воспоминания, и на глаза наворачивались слезы радости. И тогда, дорогая моя подруга, я вновь видела нас такими, какими мы были в пору девичества, когда мы переправлялись через Риэль — ведь это было в те годы, когда еще не было моста Регента, — а потом резвились среди маргариток и нарциссов в тех местах, где теперь стоят виллы квартала Оллон-Квинталь. О да, дорогая моя, бывали мгновения (они вспоминаются так ярко, что кажутся явью), когда мне казалось, что мы с тобой вновь девочки, что вся жизнь впереди. Но вскоре моя радость сменилась печалью, и я поняла, что все это — лишь иллюзия, что на самом деле мне никогда не вернуться в прошлое, в те места, что и теперь купаются в лучах золотого солнца, где по-прежнему воздух сладок и свеж, где меня звали Мейзи Тарфут, а тебя — Коней Грейс.
Это наша общая печаль. И все же, дорогая, я должна упрекнуть тебя в жестокости. Жить нам осталось не так много, и хотя ты в отличие от своей подруги Мейзи лишилась лучшего из супругов, разве ты не прожила жизнь, которой позавидовала бы любая женщина? Когда будет написана история нашего времени, разве еще какая-то женщина, кроме королевы, конечно, займет в ней более достойное место? Будучи супругой губернатора, моя дорогая, уж ты мне поверь, я имею возможность встречаться со множеством высокопоставленных особ. Я всегда стараюсь выпытать у них как можно больше о жизни в Агондоне. То и дело мне приходится выслушивать о твоих победах и достижениях. Так что позволь мне заверить тебя в том, что проходит вовсе не твоя слава, проходит всего-навсего время.
Мы немолоды, Констанция, но ты прожила великую жизнь. Неужели для сравнения ты не можешь вспомнить о своей Мейзи, запертой в Рэксе? Я живу во дворце, но пусть это название не обманывает тебя. Некогда тут обитали монархи, но нынче этот губернаторский дворец — просто лачуга в сравнении с особняком леди Чем-Черинг, уверяю тебя! Подумай о той провинциальной — нет, колониальной! — жизни, которую я влачу, и в которой вульгарность колонистов уступает только тупости местных жителей, и в которой единственной радостью служит приезд людей из далекого центра империи. Боюсь, подобное прозябание ты даже не в состоянии себе вообразить — ты, та, которую когда-то называли Великой Чем!
И потому, пожалуй, бесполезно рассказывать тебе о моих новых горестях. Содрогнешься ли ты хоть на миг в своей роскошной гостиной, читая это письмо, при мысли о том, что в Зензане снова назревает война? Молюсь о том, милая Констанция, чтобы твое сердце еще не очерствело настолько, что в нем не осталось жалости к бедняжке Мейзи. А бедняжка Мейзи смотрит из окна на поля Аджля, что лежат за городскими стенами. И думает о том, что скоро, уже очень скоро они обагрятся кровью.
Было время (тебе, дорогая, я могу в этом признаться), когда я мечтала о том, чтобы мой Мишан был не таким отчаянным храбрецом. Но с другой стороны, разве я смогла бы выйти замуж за какого-нибудь светского франта, предпочтя его тому, чья судьба будет вписана заглавными буквами в анналы военной истории? Пойми меня верно, дорогая, я люблю моего Мишана, но время никого не щадит, не пощадило оно и Мишана, и теперь пришел его черед наблюдать за ходом боя издалека, оставив героизм другим.
Мой дорогой муж говорит мне, что зензанское войско не имеет никаких шансов на успех. Им не проникнуть за стены Рэкса. Но все равно ты должна понять, как трепещет мое сердце при мысли о том, что в дальних уголках колонии — в степях Деркольда, на холмах Ана-Зензана, на скалистых берегах Антиоса — мятежники уже собираются под знамена Зеленого самозванца!
Молись за меня, моя дорогая, чтобы меня миловали грядущие времена. Ах (только пойми меня верно), как хотелось бы мне, чтобы моя сладкая мечта сбылась и чтобы мы с тобой вновь смогли пробежать в белых платьицах по полям, заросшим маргаритками и нарциссами, вернуться в то время, когда ты, Констанция, была всего лишь малышкой Коней, а твоя Мейзи Т. еще не подписывалась 
ее превосходительство 
Леди Мишан.
P. S.
Однако один момент в твоем письме меня не на шутку озадачил. Ты пишешь, что в Агондон вернулась Влада Флей. Насколько я понимаю, ты имеешь в виду леди Хартлок, вдову бывшего сборщика податей в Деркольде. Но как же это возможно? Не сомневаюсь, дорогая, что даже в Агондоне вы слышали о пресловутом Бобе Багряном. Разве ты не знаешь о том, что карета леди Влады подверглась нападению на Рэкской дороге в прошлом году, в самом начале сезона Терона? Других, кто ехал с ней, просто ограбили, а ее забрали в плен. И с тех пор о ней ничего не было слышно.
Но быть может, ты просто ошиблась и имела в виду какую-то другую леди.

Капитану Р. Вильдропу,
5-я рота тарнских фузилеров, оллонские казармы.
Глубокоуважаемый господин!
Нынешнее мое послание продиктовано желанием принести вам искренние извинения. Я представляю профессию, задача которой состоит, прежде всего, в заботе о людях, в глубочайшем к ним уважении. Я говорю исключительно о себе, ибо даже среди моих коллег порой встречаются особы, имеющие неблаговидную репутацию. Однако каким же заботливым слугою вы сочтете меня, когда обнаружите, что я не сумел выполнить вашу просьбу? Увы, обстоятельства удержали меня от возвращения в Агондон. Вероятно, вы слышали о том, что положение дел в Варби далеко не идеальное, поэтому мне, как и многим моим коллегам, пришлось задержаться в этом городке. О, как неприятно мне писать о том, что некоторые поддались искушению и пытались бежать отсюда! Но теперь стража никого не выпускает за городские стены. Надеюсь, вы видите, господин, как важен правильный выбор для людей моей профессии?
Однако если подумать, то и извинения мои не совсем оправданны. Вы, движимые заботой о здоровье некоей юной девицы, просили меня регулярно навещать ее и потчевать определенным снадобьем. Между тем, как явствует из писем, которые я получаю от моих друзей из Агондона, эта девица в столицу так и не попала. Вы, сэр, как я понимаю, оттуда также уехали. Все складывается так, что на время наше с вами соглашение придется расторгнуть. Молюсь о здравии вашей юной подруги, которая теперь, увы, далеко от меня, и я не в состоянии помочь ей моим искусством врачевания!
Как бы то ни было, господин, смею заверить вас в том, что всегда буду к вашим услугам. Во время вашего пребывания в Варби я получил некое представление о том, чем вы занимаетесь. Надеюсь, вы также поймете меня, если я скажу, что мои планы на будущий год в большой степени зависят от нашего с вами договора.
Уважаемый господин, рад называться вашим покорным слугой,
Ф. Воксвелл (аптекарь с лицензией на практику).

С. Е. И. А. В. 
Служба Его Императорского Агонистского Величества
Господину М. М. Гева-Хариону, главному секретарю штаба. 
Оллонские казармы, Агондон, от лейтенанта В. Венса, заместителя секретаря его превосходительства лорда Мишана, генерал-губернатора и главнокомандующего вооруженными силами его величества в Зензане.
Глубокоуважаемый господин!
Его превосходительство генерал-губернатор уполномочил меня передать вам благодарность за сведения относительно мер, принятых в отношении капитана Вильдропа. Его превосходительство желает отметить, что эта идея представляется ему превосходной. На то время, что капитан Вильдроп будет нести службу в регулярных войсках, его превосходительство готов получать разведывательные сведения от его непосредственного командира. Его превосходительство отмечет, что в последнее время голоса, которым следовало бы давно умолкнуть, вдруг снова зазвучали и высказываются в поддержку Вильдропа-старшего. Некоторые полагают, что сообщения о его успехах в управлении Тарном пагубно сказываются на положении нынешней зензанской администрации. В свете всего вышесказанного его превосходительство ожидает, что меры, принятые в отношении капитана Вильдропа, будут еще суровее и что он в конце концов будет отдан под трибунал. Это весьма поспособствовало бы выработке справедливого отношения к роду Вильдропов в будущем.
Его превосходительство также желает, прежде чем изложить свои соображения более высоким инстанциям, сообщить вам правду о слухах, которые в последнее время дошли до Рэкса. Говорят, будто бы семнадцатый заместитель государственного секретаря отправлен в Тарн и целью его поездки является представление тамошнего губернатора к присвоению оному дворянского титула. Его превосходительство полагает, что это в корне недопустимо. Он изумлен: неужели представители государственной власти не отдают себе отчета в том, как может сказаться возвеличивание Вильдропа на положении дел в Зензане? Делая это замечание, его превосходительство, однако, желает отметить, что поддержка, которой пользуется в Зензане Зеленый самозванец, ни в коем случае не спровоцирована нынешней администрацией. Подобные предположения лишены всякого основания. Его превосходительство желает напомнить пребывающим в Агондоне о трудностях управления столь неспокойной колонией во имя того, чтобы агондонцы нежились в безопасности, как паразиты, процветающие на благосостоянии империи и не имеющие никакого права судить о колониальных делах.
С наилучшими пожеланиями,
В. Венс (лейтенант).
Резиденция губернатора,
Рэкс, год 999-д.

ГЛАВА 37
ПТИЦА С АЛОЙ ГРУДКОЙ

— Нирри!
Колокольчик звенел сердито, истерично.
— Нирри!
Снова надрывный звон колокольчика.
— Будь проклята эта девчонка! Где ее носит на этот раз? 
Умбекка Вильдроп восседала на громадной кровати, опершись на гору разноцветных подушек. Рядом с ней лежал поднос с остатками обильной трапезы. Чуть дальше, на тумбочке с мраморной крышкой стояла груда тарелок — следы ночного пира. Жизнь горничной была нелегкой.
— Нирри!
— Умоляю вас, любезная госпожа, не расстраивайтесь, — послышался ласковый голос. Обладатель этого голоса был стройным мужчиной неопределенного возраста, одетым в черное облачение ордена Агониса. Он сидел у кровати на резном стуле с высокой спинкой, положив ногу на ногу. Руки его были затянуты в белые перчатки. На висках у капеллана начала пробиваться седина. Он был красив, но черты его лица отличались странной холодностью.
Эй Фиваль встал и подошел к окну. За окнами лежал сад, окружавший Дом Проповедника.
— Быть может, вы позволите мне утешить вас и избавить от причины раздражения?
Причина раздражения, о которой шла речь, представляла собой маленькую подвижную птичку с красной грудкой. Птица непрерывно чирикала:
Ти-вить! Ти-вить!
Уже несколько дней подряд эта надоедливая птица прилетала и садилась на высокую ветку за окном, сразу становясь единственным ярким пятнышком в выцветшем зимнем саду. «Опять, опять эта несносная птица! — восклицала, бывало, Умбекка или сразу орала: — Нирри! Неси метлу!»
Фиваль громко постучал пальцами по стеклу.
Ти-вить! Ти-ву-у-у!
Никакого толка.
— Госпо… жа?
Нирри остановилась на пороге. В руках она держала поднос с поспешно собранными чайными принадлежностями. Щеки ее разрумянились, из-под кружевного чепчика торчали пряди неприбранных волос. Нирри, крепко держа поднос, стоически выслушала традиционную нотацию. Умбекка называла ее неблагодарной, глупой девицей, лень и небрежность которой она устала терпеть.
— Нирри, я надеюсь, ты не с любовником развлекалась? Девушка зарделась.
— Слишком многие девушки в деревне опустились, Нирри, с тех пор, как здесь появились солдаты. Имей в виду, Нирри, если только я узнаю о какой-нибудь грязной связи, ты будешь немедленно уволена без рекомендательного письма.
Нирри не выдержала и воскликнула:
— Но, госпожа, я только готовила чай!
— Да что ты говоришь? А почему же ты принесла только один чайник?
На самом деле Нирри принесла все, что нужно. Умбекка просто не заметила. Но Нирри больше возражать не стала. Атака утихла — до завтрашнего утра. Умбекка надулась и стала похожа на жабу. Затем она ткнула пальцем в сторону окна. У Нирри задрожали губы, она кивнула и вышла. До птицы трудно было дотянуться с земли даже метлой. Так что… Через несколько минут Нирри должна была появиться за окном. Она должна была забраться на обледеневшее дерево и прогнать птицу.
— Честное слово, капеллан, просто и не знаю, зачем я держу эту девицу. Более строгая хозяйка давно бы уж вышвырнула ее на улицу — давным-давно!
— Но, любезная госпожа, ведь вы — воплощенное сострадание. Позвольте… — Фиваль взял чайник и налил Умбекке чаю. Умбекка благодарно улыбнулась гостю. По его настоянию — хотя нет, по ее просьбе, на которую он с готовностью откликнулся, они вот так встречались каждое утро, и только потом все домашние («семейство», как любила говаривать Умбекка) собирались к завтраку.
Для Умбекки завтрак был трапезой, состоявшей из трех этапов. И если булочки, хлеб, сыр, ветчина, тарнская рыба, маринованные огурчики предназначались для того, чтобы «заморить червячка» ночью, то происходило это каждую ночь. Спала Умбекка плохо, просыпалась на заре и прежде всего принималась за неофициальную трапезу. Ее Умбекка завтраком не считала — скорее она считала ее прелюдией к завтраку. Так истинный художник делает карандашный набросок, прежде чем рисовать картину маслом. После холодной закуски следовало дымящееся жаркое, которое приносила Нирри. Горе ей было, если она не поспевала вовремя, к официальному времени пробуждения хозяйки! На подносе, который Нирри приносила и подавала хозяйке в постель, было не так много еды. Несколько крутых яиц, сосиски, отбивные, обжаренные помидоры с луком, ломтики бекона — короче говоря, легкая еда, чтобы утолить голод и поправить настроение перед тем, как, наконец, покончив с долгим ритуалом одевания, Умбекка спускалась в столовую, где стол уже ломился от яств: овсянки со сливками, абрикосов и персиков, яиц, колбасы, бекона, обжаренных почек и заливного из угрей, прессованной ветчины, языков, холодных жареных цыплят, куропаток и фазанов, буженины, сухих фруктов и фруктов в Оранди, булочек, тостов, мармелада, джема, чая и крепчайшего заксонского кофе.
Некоторые во время говения постились, однако это не было всеобщим правилом, и потому Умбекка для себя решила, что ей поститься не обязательно. Ведь слуги бога Агониса просто обязаны были поддерживать свои силы.
— Хорошо ли вы почивали, любезная госпожа?
— Увы, плохо. Вы же знаете, капеллан, я жертва своего пищеварения.
— О, как это прискорбно, что столь достойная всяческих похвал дама должна так страдать!
— Капеллан, вы очень добры, но разве эту тяжкую ношу велел мне нести не господь наш Агонис? Разве вправе я жаловаться на свои страдания, когда мой супруг… — глаза Умбекки при этих словах слегка затуманились, — лежит при смерти в этой ужасной комнате, где все заросло растениями!
— И не говорите, любезная госпожа!
Умбекка проморгалась и благодарно протянула руку капеллану. Она часто думала о том, что часы, проводимые ею с капелланом, — ее любимое времяпрепровождение, единственная приятная вещь, которая компенсировала ее возвращение в Ирион Безусловно, ее статус жены губернатора привносил в жизнь множество маленьких радостей. Приобретение нарядов, парады, приемы, общество важных персон (в данном случае — общество лорда Маргрейва, который недавно прибыл с официальным визитом). Женщина, занимавшая такое положение, всегда была на виду. Только с капелланом Умбекка могла себе позволить быть самой собой. Однако в их отношениях не было ничего предосудительного. Отношения их носили чисто духовный характер Спокойно, размеренно вели они разговоры о делах. А поговорить было о чем: ведь при том, что супруг был болен, на плечи бедной женщины легло ни много, ни мало, а управление домашним хозяйством размером с провинцию!
Капеллан принялся просматривать утреннюю почту. Счет от торговца. Последние депеши. Совершенно секретное сообщение о положении в Зензане, предназначенное для вручения лично губернатору. Умбекка вздыхала и обрадовалась только тогда, когда Фиваль передал ей свежий номер «Дамской газеты».
— Там, надеюсь, описан праздник в салоне леди Чем-Черинг?
— Не сомневаюсь, — не слишком весело отозвался капеллан. Последним было письмо.

Досточтимый отец!
Увы, мое возвращение в родимый дом снова откладывается. Зензан зовет, и каждый истинный воин короля призван исполнить свой долг. Поговаривают о небывалых по масштабу карательных мерах, поскольку банды Зеленого самозванца угрожают Рэксу.

* * *

— Ах, мой бедняжка Полтисс! — дрожащим голосом воскликнула Умбекка. Фиваль, придав голосу подобающее волнение, стал читать дальше.

Отец, я проклинаю все, что удерживает меня вдалеке от вас. Как бы я мечтал вновь искупаться в вашей любви! Но на этот раз, на этот раз разве вправе я сожалеть о том, что не пускает меня домой? О да, ни о каком блаженстве я не мечтаю столь же страстно, как о том, чтобы броситься к ногам моего отца, но прежде я должен защитить его честь на полях сражения в ненавистном королевстве. Отец, если я погибну, не плачьте обо мне, молю вас. Знайте: останусь я в живых или погибну, то и другое одинаково славно, ибо и живу, и погибну я как мужчина, как эджландец, и более того — как Вильдроп!
Мои наилучшие пожелания досточтимой моей матушке Умбекке и Катаэйн, моей сердечной сестрице.

— Гм… — капеллан тактично дождался, пока Умбекка отплачется. — Мне кажется, что отец вряд ли переживет потерю сына.
— Никто этого не переживет, — хлюпнула носом Умбекка.
— Но Катаэйн? Ваш супруг убежден в том, что она должна стать женой его сына.
— Лучше не говорите об этой девчонке! Она все более и более беспокоит меня.
— Так, стало быть, вы полагаете, что все устроится?
— Устроится?
— Я о желании вашего супруга. Думаете, она не станет возражать, если возникнет необходимость эти желание осуществить?
Умбекка вздохнула.
— Девчонка ведет себя, как всегда, — то есть, как всегда со времени нашего возвращения домой. Я знала: везти ее сюда — ошибка. У нее все время такой задумчивый, рассеянный вид. И каждый день я вижу все новые и новые признаки того, что деньги, вложенные в ее образование, были истрачены напрасно. И вот я гадаю: что с нами будет, если Маргрейв не проявит доброты и мы останемся ни с чем. Ведь в свет ее мы так и не вывели.
— Лорду Маргрейву она нравится, — заметил капеллан.
— Капеллан! Лорд Маргрейв — женатый человек! Капеллан только улыбнулся и прокашлялся, а в следующее мгновение, подлив Умбекке чаю, сообщил:
— Снова неприятности в долине Родека.
Туда был перенесен ваганский лагерь, дабы он не смущал своим видом добропорядочных граждан.
— Опять мятеж? — довольно рассеянно осведомилась Умбекка.
— Украли вилы. Сломали изгородь. Выпустили отару овец из загона. Овцы разбежались. Снова подожгли амбар досточтимого Орли. Все запасы на зиму…
— Запасы? О, это просто возмутительно! — воскликнула Умбекка. — Послушайте, капеллан, не следует ли нам… то есть я хотела сказать: не следует ли моему дорогому супругу распорядиться о том, чтобы повесили еще несколько ваганов?
— Вы просто прочли мои мысли.
Ти-вить! Ти-ву-у-у! — зачирикала за окном птичка. Умбекка раздраженно скривилась, но решила не придавать значения какой-то пичуге и, ласково улыбаясь капеллану, сказала:
— Быть может, после того, как уедет лорд Маргрейв…
— А быть может, пока он здесь, любезная госпожа?
— Капеллан, вы меня удивляете. Лорду Маргрейву разве придется по душе такое зрелище? Мне он представляется человеком утонченным.
— Но он политик, любезная госпожа! Казалось бы, этим все было сказано. Но нет. Не все.
— Подумайте: в последние луны мы, так сказать, испытываем сложности. После того, как пятая рота получила приказ выступить на юг, мы остались с меньшим числом солдат. Теперь же в Зензан отбывает и рота синих ирионцев. Однако ужесточение мер — это не политика. Чем может показаться ужесточение низшим классам — тарнским бродягам, ваганам…
— А лорду Маргрейву?
— Вот-вот. Как только закончится сезон Короса, этот человек нас покинет. А до того… Разве не стоит нам продемонстрировать ему стальной стержень под шелковым чехлом нашей справедливости, нашего милосердия, нашего сострадания и долготерпения.
То есть, конечно, я говорю о справедливости, милосердии, сострадании и долготерпении нашего губернатора.
— О его… стержне?
— О его твердости.
— Гм… Действительно… — Умбекка потупилась.
Бедняжка! До того, как она вышла замуж за командора Вильдропа, она познала множество разочарований, однако были и те разочарования, которые она познала после замужества.
Она осторожно поинтересовалась:
— Следовательно, вам пока не удалось переговорить с лордом Маргрейвом?
За окном послышался скрип веток, шум. Нирри, наконец, принялась за исполнение приказа хозяйки. Забравшись на нижние ветви вяза, девушка пыталась дотянуться метлой до назойливой птахи.
Ти-вить! Ти-ву-у-у!
— Любезная госпожа, — предпочел не обращать внимания на происходившее за окном капеллан, — с его высокопревосходительством я общаюсь ежедневно. Мы говорим о погоде, о зензанском кризисе, о ранних и последних произведениях Коппергейта… Увы, с ним можно говорить о чем угодно, тем для разговоров у него в запасе предостаточно. Однако во всем этом присутствует формальность…
— Ох уж эта формальность! — вскричала Умбекка так громко, что на миг не стало слышно даже шума за окном.
Похоже, Нирри взобралась повыше.
— Что такое формальность, — продолжала ее хозяйка, — как не отражение холодности натуры? По-моему, этот благородный господин отличается именно холодностью. Следовало бы растопить его холодность и перевести общение с ним в более естественное русло.
Капеллан улыбнулся, склонился к столу и проговорил доверительно:
— Его высокопревосходительство не только холоден, он еще и расчетлив. Другому его миссия показалась бы обычной синекурой — эдаким развлечением для старика, который вот-вот покинет королевскую государственную службу. Другой бы на его месте, если бы его ублажали так, как ублажаем лорда мы, уже давно бы дал рекомендацию присвоить вашему супругу дворянский титул. Но боюсь, лорд Маргрейв будет еще долго все обдумывать и взвешивать.
— Знаете, у меня уже такое впечатление, что этот лорд — просто чудовище!
— Он до мелочности порядочен.
— Но не может ли случиться так, что его отчет будет для нас неблагоприятен?
Шмяк! Шмяк! Скрипели ветки, шуршала метла, стучала по обледенелому дереву ее рукоятка.
Птица не обращала на попытки изгнать ее никакого внимания. Проигнорировал эти попытки и капеллан.
— Так вот, как я уже сказал, этот лорд поразительно честен. И он будет взвешивать все «за» и «против», как ювелир взвешивает на весах крупинки драгоценных металлов. На одну чашу весов он положит все то плохое, что может повлечь за собой присуждение командору дворянского титула. На другую чашу, наоборот, — все то, что может из этого проистечь хорошего. Увы, любезная госпожа, нам не следует забывать о том, что ваш дражайший супруг был послан сюда в виде некоего наказания, после того как он был унижен и пострадал от рук Алого Мстителя…
Шмяк! — ударила метла. Ти-вить! — сердито чирикнула птица. На этот раз Умбекка действительно не услышала ее голоса. Она вдруг содрогнулась при воспоминании о милом племяннике, Торвестре, о том, как болталось его тело на веревке там, на деревенской лужайке… «О Тор! — рыдала она еще много дней после того, как его повесили. — Зачем, зачем ты все это натворил! Зачем сделал такое со мной?» Потом что-то в ее душе очерствело, и все же время от времени она оказывалась во власти былых чувств.
Умбекка опустила глаза. Капеллан, поняв свою ошибку, со свойственной ему гибкостью увел разговор в сторону и стал говорить не об унижении, выпавшем на долю командора, а обо всем хорошем, что он успел уже сделать здесь, в Тарне, и чем, безусловно, заслужил дворянский титул.
Говорил он складно, но на самом деле, на душе у него было тревожно. Если бы он молился, то молитва его была бы отчаянной мольбой: «О повелитель Света! Даруй этому старику дворянский титул, и пусть он проживет столько, чтобы успеть обрести его!»
Умбекка думала о своем. Подумать только… Все дети, вверенные ее заботам, в конце концов уходили с пути истинного и вели дурную жизнь. Это было справедливо, но как же это было жестоко! Тор… Эла… и даже маленький Джем, сгоревший дотла от вспышки молнии… Мальчика соблазнили и совратили ваганы. Его ожидало спасение как раз перед гибелью. Неужели господь отвернулся от него в самом конце. Умбекка истово молилась о том, чтобы это было не так. Тора и Элу она могла забыть, но Джем… милый мальчик Джем…
И что будет с Катаэйн?
Раздумья Умбекки были прерваны.
Громко стукнула по ветке рукоятка метлы, но на этот раз кроме привычных уже звуков послышался жалобный крик.
— Что там такое? — встревоженно вскочил капеллан. Этого, собственно, следовало ожидать. Взобравшись слишком высоко на дерево, Нирри не удержалась. Она таки дотянулась рукояткой метлы до подоконника. Птица улетела, а Нирри свалилась с дерева.
— О! — вскричала Умбекка. — О эта глупая девчонка! Глупая, безмозглая девчонка!

ГЛАВА 38
ГОЛОС ИЗ ТУМАНА

— Это здесь?
— Здесь.
— Такой туман! Ничего не видно!
— Думаю, к рассвету туман рассеется.
— А если нет? 
Пеллем хохотнул.
— Откладывать сроки дуэли — это по части защищающегося, Нова. Как и все прочее, если на то пошло, если человек согласился на поединок. Если ты откажешься от дуэли, Бергроув может выследить тебя и убить на улице. Сделаешь что-то не так — и придется играть по его правилам. Однако туман нам, может быть, и на руку. Чем меньше людей узнает о поединке, тем лучше!
Джем вглядывался в клубящуюся пелену. Одевшись в строгие костюмы, которые принято было носить в пост, друзья выехали из дому рано, чтобы осмотреть место поединка. Эта полоска земли к западу от Нового Города была единственным, что осталось от Оллонских полей. За высокой чугунной решеткой с острыми кольями располагались Оллонские увеселительные сады. Джем еле сумел различить в тумане контуры гигантского чертова колеса, которое выглядело довольно-таки устрашающе в предутреннем сумраке. К востоку, невидимые за туманом, лежали аккуратные дорожки и сады купеческих кварталов — Оллон-Квинталя, Элабеты, парка Эджрика.
Да, пожалуй, и вправду было неплохо, что упал туман. В погожий день это место было бы прикрыто от посторонних глаз только полоской облетевших лиственниц.
Пеллем стегнул лошадей, и карета тронулась вдоль деревьев. Джем отчаянно всматривался вдаль, но видел только хлюпающую под колесами грязь. Где-то посередине этой ничейной полоски земли, как объяснил Пеллем, должен был находиться Пень Марми, некогда бывший Деревом Марми. Возле этого дерева Марми Гева-Харион в свое время, то есть во времена правления королевы-регентши, дрался с сэром Рентби Дравилем, знаменитым светским фатом, и победил его. Возле этого пня теперь дрались на дуэлях.
Джем с любопытством рассматривал пень.
— Марми потом умер от ран, — сообщил Пелл. — Внутреннее кровотечение. Просто жуть. Нет, Нова, — покачал головой спутник Джема, — ты просто не представляешь, как ты вляпался.
— Неужели так обязательно все время твердить одно и то же? — буркнул Джем. Он замерз, и у него обострилось желание обороняться. — Ведь ты мне уже вполне доступно объяснил, что до того, чтобы драться с Бергроувом, не унизился бы ни один уважающий себя мужчина, так что для меня одно это само по себе уже плохо. Кроме того, мне предстоит драться в пору поста, когда любого, уличенного в драке на дуэли, могут засадить в темницу, выпороть, а потом пытать на дыбе и четвертовать.
Пелл рассмеялся:
— Ну, это вряд ли. Но, Нова, понимаешь ли ты, что случится, если вас застигнет стража? Тебя, как дуэлянта, может ждать что угодно. Тебя осудят.
— Но за что?
— За все на свете! О, безусловно, как родственника лорда Эмпстера тебя из осторожности отпустят, в этом можешь не сомневаться, но скандал, какой будет скандал, Нова! Неужели тебе хотелось бы уподобиться Бергроуву и навсегда остаться изгнанным из приличного общества?
— Он часто бывает у Чоки.
— Будет тебе, Нова. А вот у леди Чем ты его вряд ли встретишь, верно? Честное слово, надо бы заглянуть тебе под парик. Порой мне кажется, что у тебя на затылке дырка и через нее вытекают все знания, которые я в тебя вложил.
Джем поморщился.
— Послушай, Пелл, умолкни хоть ненадолго, ладно? 
Джем соскочил с подножки и смущенно отошел подальше от кареты, чтобы помочиться.
— Привет, Нова, — послышался вдруг голос из тумана. Джем резко обернулся и принялся застегиваться. Из тумана проступила стройная фигура в лиловом плаще.
— Радж? Что ты тут делаешь?
— То же самое, что и ты. Хотел осмотреть место поединка.
— Радж, иди домой! Я думал, ты вернулся в гостиницу. Разве ты не знаешь, что могут сделать с ваганом, если решат, что ты в чем-то замешан?
— Но тебя могут убить.
Раджал вдруг стал младше и неувереннее.
— Радж, это же Бергроув! — мягко проговорил Джем. — Просто чудо будет, если этот пьяница сумеет прямо шпагу держать!
— Он зол, он глуп, он ведет нечестную игру. Твой дружок-аристократ говорит о кодексе чести. Но и у детей Короса есть свой собственный кодекс.
— Нова! — окликнул Джема Пелл. — Нова! 
Джем не стал откликаться.
— Что за кодекс?
— Прошлой ночью я струсил. Ты защитил меня. Теперь я обязан защитить тебя. Я буду драться вместо тебя.
— Радж, ты с ума сошел!
— Вовсе нет, — спокойно ответил Радж. Гордая решимость была в его сверкающем взоре. — Джем, ты слишком важная фигура. Если ты погибнешь, что же тогда будет?
Джем не сразу понял смысл сказанного другом. Он шагнул к Раджу, схватил его за руки.
— Радж, как ты меня назвал — только что?
— Джем. Джемэни. Ведь тебя так зовут, верно? И настанет день, когда тебя назовут Джемэни Первым.
— Ты все время знал это? Но я думал…
— Нова! — опять позвал Джема Пелл. — Ты что там, окоченел, что ли?
Джем снова не отозвался. Раджал торопливо зашептал:
— Я не знал, я долго ничего не знал. Это случилось после того, как мы разбежались с тобой тогда, в самый последний день. Меня как будто озарило… словно я услышал и увидел, как затрепетали радужные перышки. Честно говоря, я предпочитаю думать, что это был прощальный подарок.
— От Милы?
— А я еще думал, что она меня не любит. Какой же я был дурак! Но теперь с этим покончено. И поэтому я знаю, что должен драться вместо тебя, Джем.
— Нет! — воскликнул Джем, охваченный волнением и тревогой. — Радж, мне все равно, кто я такой, но драться вместо меня ты не будешь! Как может ваган победить в поединке?
Раджал оскорбился и отбросил руки Джема.
— Ты что же, думаешь, что я не умею владеть шпагой? Когда мы с тобой дрались на деревянных мечах, я всегда тебя побеждал, а в «Масках» я многому научился, Джем!
— Радж, это не имеет значения! Говорю тебе: ты не сумеешь победить! Он убьет тебя. А если ты убьешь его, тебе тоже конец. Бергроув — эджландец. Ему простят убийство. Он уже убивал не раз, убьет и теперь. — Джем разволновался и, снова сжав руку друга, оттянул край его перчатки. — Посмотри на свою кожу, Радж! Пойми ты, наконец, ты — ваган!
— Я это знаю, Джем!
— Знаешь? Тогда ты должен понимать, что с тобой станет, если ты убьешь эджландца. Твоего отца повесили за меньшее преступление. Радж, ты — мой друг. Ты, наверное, мой самый лучший друг. Но если ты не откажешься от своей безумной затеи, ты перестанешь быть моим другом.
— Джем, прошу тебя!
— Пообещай мне, Радж. Просто пообещай. 
Раджал прикусил губу и неохотно кивнул.
— Нова! — Утратив терпение, к друзьям подошел Пелл. — Ты что же, собрался все утро потратить на разговоры с этим ваганом? Неужели мало того, что вышло из-за вашей вчерашней встречи?
— Мы не просто болтали.
— Знаешь, это мне судить. Вернее, судить об этом будет свет. И честно говоря, Нова, твоя карьера в обществе может оборваться, не начавшись. Надеюсь, ты не слишком серьезно рассматривал перспективы своих отношений с мисс Венс? Думаю, она не станет знаться с тем, кто на короткой ноге с ваганами. А теперь пошли. Скоро утренняя служба.
Говоря, Пелл старался не смотреть в лицо Раджала. Он даже не постарался говорить потише. Джема это жутко возмутило, но по пути к карете он сумел выдавить единственное:
— Пелл, ты ничего не понимаешь. 
Карета тронулась с места. Ехали молча.
А Раджал опустился на Пень Марми и заплакал.

ГЛАВА 39
ФАРФОРОВЫЕ ЗУБЫ

— Темницы? Не может быть! 
Капеллан пояснил:
— Любезная госпожа, в Агондоне некоторые рассматривают посещение темниц примерно так, как мы с вами отнеслись бы к посещению театра. Верно, лорд Маргрейв?
Лорд Маргрейв ловко и изящно извлек застрявший между фарфоровыми зубами кусочек хрящика, попавшийся в беконе. Проделано это было настолько мастерски, что Умбекка пришла в восторг. Да, он был холоден, этот аристократ, но не бушевали ли в его душе потаенные пожары? Умбекка скривила губы, изобразив то, что она почитала «загадочной улыбкой».
— Театр! — горько вздохнула она. — Увы, в нашей глухой провинции нет таких развлечений. Что вы только о нас подумаете, лорд Маргрейв?
— Госпожа, я не отношусь к числу завзятых театралов.
— Ах…
— Проповедник Фиваль, насколько я понимаю, во времена вашей жизни в Агондоне вы были более ознакомлены с подобными развлечениями?
— О, не так уж хорошо, уверяю вас, милорд! Однако лицу духовного звания порой приходится изучать жизнь во всех ее проявлениях. А когда он служит в столице, разве истина не вдвойне верна?
— Темницы? — послышался вдруг еще один голос.
Лорд Маргрейв обернулся и был уже готов объяснить свой интерес к ирионским темницам. Со времени приезда в провинцию он успел уже многое повидать: деревенскую лужайку, обнесенную забором с острыми кольями, по-новому, в варбийском стиле разбитый сад возле Дома Проповедника, прекрасный новый храм, встающий на руинах старого.
В замке ему показали новые башни, продемонстрировали отряды синих ирионцев в новеньких форменных мундирах, мальчишеский оркестр, исполнивший Гимн Флагу. Однако для составления отчета об инспекционной поездке он обязан был ознакомиться и с менее приятными моментами жизни ирионцев. Ему хотелось удостовериться в справедливости донесений относительно заведения под названием «Ленивый тигр». Он интересовался тем, почему ему не показывают детей Короса. Кроме того, ему не давал покоя вопрос, сколько несчастных может томиться в подземельях замка.
Лорд Маргрейв был аристократом старой закалки и стремился к правдивости.
Но прежде чем он успел открыть рот, та, что задала вопрос, сама стала на него отвечать:
— Темница — это помещение под землей. Под землей может таиться много тайн. Прекрасных тайн. Ужасных тайн.
— Не обращайте на девушку внимания, лорд Маргрейв, — вмешалась Умбекка. — Катаэйн, ты лучше завтракай и не отвлекай лорда Маргрейва. Вдова Воксвелл, подложите Катаэйн буженины. — Умбекка добавила, понизив голос: — Видите, милорд, как милосерден мой супруг. Он готов приютить всех несчастных и обездоленных.
— Это довольно необычно. — Старик аристократ устремил заинтересованный взгляд в дальний конец стола и задержал его на темноволосой стройной девушке, наряженной в платье из накрахмаленного белого атласа. Волосы ее были зачесаны назад, и оттого лицо имело испуганное выражение. Казалось, девушка когда-то что-то знала, какую-то тайну, но забыла ее. Лорд Маргрейв знал о том, что в прошлом сезоне эта девушка побывала в Варби, но, глядя на нее теперь, он с трудом представлял ее в роли молодой светской дамы. Госпожа Вильдроп постоянно говорила о том, что девушка нездорова.
Напротив мисс Катаэйн сидела полная ее противоположность — худая седая старушонка в строгом черном платье. Лорда Маргрейва она пугала. Говорила вдова Воксвелл мало, и если в ее замедленных движениях была какая-то особенность, то заключалась эта особенность в том, что она старалась спрятать руки — на животе, за спиной, под столом. Всеми силами она старалась не показать, что она однорукая.
Увечье старухи стало еще более заметным, когда она принялась подкладывать в тарелку девушки совершенно ненужные той куски мяса. Умбекка несколько мгновений следила за корявыми движениями вдовы и, наконец, с сострадательной улыбкой махнула рукой, повелевая вдове сесть, и позвонила в маленькой колокольчик.
— Госпожа?
Умбекка сделала глубокий вдох, готовясь обрушить на горничную поток поручений, но вид служанки вызвал у нее полнейшее недоумение.
— Нирри, что это ты вытворяешь?
Ответ был очевиден. Когда Нирри появлялась на людях в последний раз, она прихрамывала. И вот теперь появилась на костылях, которые явно разыскала где-то в пыльном углу.
— О госпожа, у меня так лодыжка распухла, и не рассказать! Нирри медленно пошла по комнате, громко стуча костылями.
О да, это был не самый приятный звук, и все же лорд Маргрейв сумел отвлечься и обратить внимание на то, что цвет лица госпожи Вильдроп вдруг стал землисто-серым, а в глазах мисс Катаэйн отразилось какое-то яркое воспоминание.
Эта девушка интриговала лорда Маргрейва.
— Так вы говорите, что она была дикаркой, жила в лесу и не понимала человеческой речи? — прошептал лорд, повернув голову к Умбекке. — А теперь она выглядит… просто-таки аристократично!
Капеллан тактично засмеялся.
— Эта девушка — произведение искусства госпожи Квик. Вы весьма прозорливы, лорд Маргрейв.
— Я вовсе не намеревался демонстрировать какую-либо прозорливость!
— О, но разве истинному дворянину не удается порой сделать более того, чем он намеревался сделать? — Умбекка вся подобралась, краешки ее губ снова скривились. — Однако, лорд Маргрейв, прозорливость ваша действительно достойна похвалы в отличие от вашего аппетита. Разве вы можете сказать, что хорошо позавтракали? Ведь завтрак так важен для того, чтобы запастись необходимой для ваших трудов энергией!
— Госпожа, ваша щедрость безгранична. Позвольте в таком случае предложить и вам немного заливного из угря?
— Лорд Маргрейв, вы искуситель! Дамам положено кушать деликатно, по маленькому кусочку одного, другого, как птичке. А как иначе сохранить фигуру? Ведь вы, мужчины, просто обожаете, чтобы женщины были похожи на песочные часы, верно? — Умбекка снова изобразила загадочную улыбку. — Порой я позволяю себе буквально поклевать какие-то крохи…
Капеллан кашлянул.
— Девица Катаэйн, — сказал он, — это прирученная птица. И разве ее приручение — не победа, одержанная нашим славным командором в этой дикой глуши?
Лорд Маргрейв смотрел на девушку с нескрываемым восхищением.
— Безусловно, вылечил ее наш старый добрый друг досточтимый Воксвелл, — заворковала Умбекка нарочито громко, накладывая при этом на свою тарелку гору заливного, колечек лука, куропаток и чернослива. — Наш домашний лекарь. Девочка стала его последней пациенткой, затем он трагически погиб. Ах, но нам не стоит огорчать вдову Воксвелл.
— Так вот, как я уже говорил, — напряженно произнес Фиваль, — командор…
— Скажите, нет никакой вероятности того, что этот достойный господин присоединится к нам?
Лорд Маргрейв многозначительным кивком указал во главу стола, где снова пустовал похожий на трон стул командора. Со времени прибытия в Ирион лорд Маргрейв удостаивался самых кратких бесед с Вильдропом. Это было неслыханно. Но и сами беседы изумляли лорда Маргрейва не меньше. Ведь он прекрасно помнил, как командор Вильдроп возвращался с победой после Осады Ириона! Неужели это был один и тот же человек — тот несгибаемый победитель и теперешний немощный старик, носивший то же имя, — чудовищная неподвижная кукла в мундире с эполетами, с глазами, спрятанными за непроницаемой маской, кукла, на вопросы за которую отвечал капеллан!
— Понимаете, моего бедного супруга может разволновать отсутствие лекаря. Надо подождать. Надо еще немного подождать.
Умбекка снова улыбнулась. Лорд Маргрейв упрямо проговорил:
— Однако в свое время он все равно узнает…
— Узнает! Конечно, в свое время он узнает все! — с готовностью подхватил Фиваль. — Разве есть что-то, что ему недоступно? Да вот даже сейчас, — он широким жестом указал на пустующий стул, — разве вправе мы говорить о том, что командор не с нами? Его труды, как творения верховного бога Орока, окружают нас со всех сторон.
— Гм… — Это высказывание граничило с богохульством, но лорд Маргрейв не стал заострять на этом внимания. На самом деле он отвлекся, поскольку ему снова пришлось извлекать нечто, застрявшее между вставными фарфоровыми зубами. Быть может, рыбью косточку?
У него ничего не вышло, но он проговорил:
— Со времени прибытия в Ирион я успел многое повидать…
— Ознакомились с жизнью во всех ее проявлениях? — подсказал Фиваль.
«Не во всех», — был готов ответить лорд, но капеллан прервал его не вовремя. Лорд подбирал слова для ответа и вдруг закашлялся. Он наклонился… и его вставная челюсть угрожающе закачалась.
— О! — вскричала Умбекка. — Воды, скорее воды! — Она вскочила и снова принялась трезвонить в колокольчик, вызывая Нирри. — Капеллан, стукните лорда Маргрейва по спине!
Капеллан послушно исполнил приказание Умбекки. Послышался глухой удар. Лорд Маргрейв в последний раз громко кашлянул, и его зубы с лязгом ударились о тарелку.
— О ужас, о ужас, — причитала Умбекка, схватив лорда за руку. — Лорд Маргрейв, вам плохо. Послушайте, вам надо бы прилечь…
— Госпожа, прошу вас…
Все изменилось в одно мгновение. Лорд Маргрейв с той же уверенностью, которая уже успела привести в восторг Умбекку, выпрямился и ловко водворил зубы на место.
— Все в порядке… Надо быть повнимательнее. Я стар, сердце у меня уже не то, что было прежде. Но все хорошо, теперь все хорошо.

ГЛАВА 40
ДЕВУШКА-ЧТИЦА

— Я получу тебя, Бекка! — вскричал злодей.
— Так получи же меня! — воскликнула я и разорвала на груди ночную сорочку.
Он стоял передо мной, облизывая губы и глядя на мою вздымавшуюся обнаженную грудь. Он шагнул вперед, я приготовилась к его грубым объятиям, но он не прикоснулся ко мне.
— О нет, Бекка! Ты предлагаешь мне себя из снисходительности? Ты хочешь принести себя в жертву и спасти своего глупого брата от ярости моих приставов? Но нет, гордая красавица! Когда ты возляжешь на мое ложе, ты возляжешь на него не как мученица!
Он коснулся жаркими пальцами моей щеки. Я содрогнулась.
— Бекка, неужели ты не понимаешь? Разве я жажду только твоего тела? Ты — слабая женщина, а я — мужчина. Мы с тобой наедине в отдаленном доме, отсюда многие лиги до ближайшего жилья. Ты могла бы сколь угодно долго звать на помощь, но никто бы не пришел. Я бы прямо сейчас мог швырнуть тебя на постель и добиться того, чего хочу.
Он говорил тихо, жарко.
— Нет, Бекка, я жажду не только твоего тела. Разве ты не понимаешь? Я жажду твоего сердца.

— Бедняжка Бекка! Что с ней стало?
Однако время чтения истекло. Ката заложила страницу и закрыла книгу. Старик вздохнул, приподнял маску, отер набежавшие на глаза слезы. Сколько раз он уже выслушал эту историю? Не сосчитать. Но никогда прежде она его так не трогала.
О, безусловно, девушка читала далеко не безупречно. Когда читали жена или капеллан, они придавали своему голосу страсть, огонь. Но какое это имело значение? В голосе девушки была зарождающаяся любовь, а в голосах других людей командор такой любви не слышал. Старик любовно вспоминал о самых первых днях, когда девушка стала навещать его, когда она была тиха, стеснительна и даже толком не знала собственного имени. За прошедшее время командор многого лишился. Возможно, их тянуло друг к другу потому, что оба они были одиноки. Она учила его любить свободно, без оглядки. Он же медленно, упорно учил ее читать.
И он ни за что бы не позволил никому отобрать ее у него.
За прогалиной в густой листве потрескивал камин. По стеклянной крыше еле слышно постукивал падающий снег. На украшенном маркетри столике у кровати командора по-змеиному шипела лампа под узорчатым абажуром.
— Милое дитя.
Старик прижал руку Каты к губам и смущенно улыбнулся. «Неужели, — думал он, — это и вправду дочь Вольверона?» Порой в душе Вильдропа зрел странный и страстный порыв. Ему виделось, что в один прекрасный день он сумеет поднять с одра свое немощное тело, встать и заключить в объятия эту девушку. Тогда из ее рук выпадет томик «Первого бала Бекки», а он, рыдая, скажет: «Дитя, как ты можешь любить меня? Ты жалеешь меня, но ты не знаешь, почему мои глаза почти совсем не видят? Почему мое тело, некогда принадлежавшее несгибаемому герою, превратилось в неподвижную груду дряблых мышц и костей? Это наказание судьбы, возмездие за мой грех! Дитя, это я ослепил твоего отца, это я пытал и ослепил его в темнице в подземельях замка».
И что потом?
Что могло случиться потом, представить было трудно, но старику безумно хотелось верить, что девушка ласково обнимет его, коснется кончиками нежных пальцев его морщинистого лица, волос… Они станут плакать вместе, и ее слезы, слезы прощения, омоют его лицо, словно живительный бальзам.
Но нет. Разве стоило все это говорить? Снадобья Воксвелла сделали свое дело. Девушка ничего не помнила о своей жизни в Диколесье, да и отца все равно невозможно было вернуть. Слепца какое-то время держали в темницах, но он умер давным-давно.
Теперь же командор чувствовал, что близка его собственная смерть, и в последние дни он вдруг ощутил щемящее родство с человеком, которого некогда так жестоко изуродовал. Мучительно вспоминался ему тот день, когда он, сжав в латной рукавице железный прут, кончик которого был раскален докрасна, надменно улыбаясь, поднес его к глазам Вольверона… как на месте глаз образовались пустые черные провалы.
Как шипела тогда, сгорая, живая плоть…
Командор содрогнулся при этих воспоминаниях. Жуткий стыд, подобный самой смерти, сковал все его тело, теперь он уже ничем не мог помочь старику Вольверону.
Но если бы он мог все искупить любовью к его милой дочери!
Командор поднес ее руку к своим губам и поцеловал долгим поцелуем. Ката изумленно смотрела на старика. Ее необъяснимо тянуло к этому измученному болезнью человеку с подернутыми дымкой слепоты глазами! Она любила его, но чем-то он ее тревожил. Как-то раз он попросил ее, чтобы она называла его отцом, но она так и не сумела.
Почему? Порой ей казалось, что она слышит чей-то голос. Голос шептал слова, которые Ката никак не могла отчетливо различить.
Но теперь шептал командор. Он старался притянуть Кату поближе к себе и шептал, словно влюбленный:
— Дитя, ты знаешь, кто такой нотариус?

— Нотариус, мисс Ката? Он так и сказал?
— Да, командор так и сказал. Вот мне и стало интересно, кто это такой.
— Есть такой господин у нас в деревне. К нему ходят одни богачи. Когда хотят какую бумагу составить.
— Гм… Понятно.
Разговор этот происходил чуть позже вечером того же дня. Укутавшись в шубы, горничная и мисс Ката совершали прогулку.
Вернее, конечно, было бы сказать, что прогулку совершала Ката, а Нирри плелась рядом, опираясь на костыли.
Нирри сама не знала, откуда взялись эти костыли. Она точно знала, что в ящике для метел их не было, а вот ведь оказались там именно тогда, когда они ей понадобились. Странно, правда? Но они были так коварны, эти костыли! То увязали в снегу, то скользили по обледеневшим кочкам или корням, вылезшим из земли, несколько раз горничная чуть не упала.
Тяжело дыша, она старалась поспевать за девушкой, но все время отставала. Скоро ли они дойдут до дома? Солнце уже садилось. Запорошенное снегом кладбище озарилось красноватыми отсветами заката.
— Нирри? — обернулась Ката. — Расскажи мне о моем муже.
— Мисс Ката, что вы такое спрашиваете?
Но на самом деле Нирри знала, почему Ката задала этот вопрос. Задала она его не впервые, и любопытство ее становилось все более сильным. Командор внушил ей, что настанет день, когда она выйдет замуж — за кого бы вы думали? — за господина Полтисса! На взгляд Нирри, эта идея мисс Кате не должна была прийтись по сердцу. Во всяком случае, самой Нирри такой жених совсем не нравился. Но мисс Ката совсем не помнила господина Полтисса и вообще мало что помнила из времени до того, как ее отправили в пансион госпожи Квик.
Нирри дежурно забормотала:
— Ваш будущий супруг…
— Мой будущий супруг! — мечтательно повторила Ката и легко закружилась на снегу — легко, невзирая на то, что на ней была тяжеленная шуба. Что она себе воображала? Что снилось ей в тревожных снах в Варби? Девушка она была странная и необычная.
Нирри окинула взглядом надгробья, кладбищенские стены, четкие линии нового храма Агониса. Мисс Ката вспрыгнула на один из надгробных камней и принялась поддевать пушистый снег мыском ботинка.
— Мисс Ката, ну что вы, в самом деле!
Ну, скажите на милость, что делать с такой девушкой. Видано ли — так себя вести? Нирри даже захотелось уйти и бросить ее здесь. Но она ни за что не поступила бы так. Не смогла бы. Она любила мисс Кату, любила столь же сильно, сколь ненавидела хозяйку.
Конечно, девушка была своенравна и странна. Со времени возвращения в Ирион она стала вести себя еще более непонятно. За ней все время приходилось присматривать. «Где мисс Катаэйн?» На этот вопрос Нирри должна была отвечать то и дело. Как-то раз Ката отправилась прогуляться в Диколесье на ночь глядя, совершенно одна. Много раз, когда все думали, что она спит, она уходила из своей чудесной комнаты, а потом ее находили спящей на груде старого тряпья в каморке за кухней.
Порой очень трудно было поверить в то, что мисс Ката — воспитанная, аристократичная девушка. Но ведь на самом-то деле она была дикаркой. И к тому же, как говорили, с примесью ваганской крови. И на взгляд Нирри, порой это становилось яснее ясного. Взять хотя бы ту ночь, когда она вылезла на крышу в ночь полнолуния и стала там выть и что-то странное распевать. Или тот день, когда она, дико вопя, ворвалась к Нирри на кухню и перевернула котел с рагу. Бедная Нирри чуть не до смерти напугалась.
Нет, не стоило ее обратно в Ирион привозить.
А мисс Ката все кружилась на могильной плите. Над ней распростерлись ветви старого-престарого тиса.
— И мой муж будет знатный господин, Нирри?
Знатный господин? Нирри помнила Полти с тех времен, когда тот был жирным пьяницей, валявшимся в лужах собственной блевотины в комнатушке в «Ленивом тигре». Однако она, поджав губы, отозвалась:
— Господин Полтисс — сынок губернатора. Знатнее господина вам и не сыскать.
Ката снова закружилась.
— А ты его знала, Нирри?
— Ну а как же? И вы знали.
— До того, как я заболела? Я помню, был какой-то господин до того, как я заболела.
Нирри побледнела.
— Будете вольничать, так и снова заболеете. Пойдемте-ка отсюда, мисс Ката!
Нирри хотелось одного: поскорее оказаться дома. У нее ныли руки и спина, а про ноги и говорить не приходилось. Она резко развернулась и, опираясь на костыли, пошла к воротам. Резкая боль заставила ее вскрикнуть.
— О-о-о! Подумать только, и как же это господин Джем с ними управлялся?
— Что? Как ты сказала?
Мисс Ката перестала вертеться и даже не покачнулась. Нирри обернулась и попробовала выкрутиться.
— Да я сказала… я сказала, что не знаю, как мне с ними управиться…
А что еще она могла сказать? Разве хозяйка не предупреждала ее о том, что имя господина Джема произносить нельзя под страхом смерти? «Ни при мне, — говорила она, — ни при капеллане. И ни за что, ни за что — слышишь? — при мисс Катаэйн!» Когда горничная вспоминала юного господина, на глаза ее набегали слезы. Неужели он погиб? Как это вообще было возможно — чтобы мальчик, которого она обожала, погиб? И подумать только, ведь он был влюблен в эту странную, диковатую девушку!
Нирри беспомощно повисла на костылях.
— Бедненькая Нирри! — воскликнула Ката и в один миг оказалась рядом с горничной, ласково обняла ее. Нирри обрадовалась было: ну вот, наконец они пойдут домой! Но не тут-то было. Мисс Ката уселась на соседнюю могильную плиту.
— Нирри, посиди со мной. Расскажи мне что-нибудь, пожалуйста.
Горничная неуклюже, скованно села рядом с девушкой. Костыли с грохотом упали рядом. Здесь, на холоде, истории рассказывать? Но все же присесть хоть ненадолго — это было такое облегчение!
— Расскажешь мне про замок, Нирри? Или про то время, когда сюда еще не пришли солдаты? Наверное, тогда тут было скучно и одиноко, да, Нирри? В замке жили только ты да госпожа? Бедняжка Нирри, и тебе больше не о ком было заботиться?
Нирри шмыгнула носом и угрюмо уставилась на маленькую птичку с красной грудкой, которая прыгала с ветки на ветку неподалеку от могилы.
Что могла ответить Нирри? Она могла очень много чего рассказать Кате, но не должна была говорить ничего такого, из-за чего могла бы нарушить данное хозяйке обещание. Птичка издала мелодичную трель и взлетела на тис над головами Нирри и Каты. В этот миг у Нирри блеснула некая мысль. Она посмотрела на девушку и, сдерживая волнение, проговорила:
— А вот, может, вы мне историю расскажете, мисс Ката? Такую историю…
— Нирри! Ты же знаешь, у меня нет памяти!
— Нету, зато вы читать умеете.
— У меня нет с собой книги.
Книги и не нужно было. Горничная сунула руку в карман побитой молью шубейки и извлекла оттуда смятый конверт.
— Это же мне написано, верно? — Она гордо указала на оборотную сторону конверта, где чернильной загогулиной было изображено ухо. — Вигглер сказал, что так я узнаю, что письмо — мне. А вы прочтете его мне, мисс Ката, а?
Нирри была смущена и взволнована одновременно. Зардевшись как маков цвет, она следила за тем, как Ката срывает с конверта сургучную печать. Письмо выглядело странно. Лишь несколько первых строк было написано неровно, с кляксами, а дальше следовали строчки, выписанные каллиграфическим почерком. Впрочем, из содержания скоро стало ясно, что за Вигглера писал письмо кто-то другой, кого он называл то «профессором», то «стариной Морви».
— Вот молодец-то какой, этот старина Морви, — радостно улыбнулась Нирри.
Ката прочла о том, что Вигглер находится в Голлухе.
— В Голлухе, — горестно простонала Нирри. — А мы-то гадали, где же он!
Милая, милая мисс Ката! Ну, видели ли вы еще где-то такую умницу? Бедная горничная то смеялась, то хмурилась, то улыбалась. А когда узнала, что ее дружок стал капралом, вскричала от счастья:
— Ну, теперь он от гордости, как индюк, напыжится! Дальше многое было вычеркнуто.
— Сержант Банч (вычеркнуто). А эти гадские зензанцы (вычеркнуто). Но когда-нибудь, когда-нибудь, когда (вычеркнуто) в том маленьком трактире, где мы с тобой…
Ката, наконец, догадалась.
— Нирри! У тебя есть жених! Как у меня?
— О нет, мисс! Не как у вас! Вы-то будете знатной дамой, а я… Ну только ежели… О мисс Ката, вы не расскажете хозяйке?
Ката, смеясь, пообещала никому ничего не рассказывать.
— О Нирри, быть может, настанет время, когда ты станешь моей горничной! И тогда, быть может, твой муж и ты будете служить у меня и моего супруга?
Девушка, похоже, не совсем поняла намек Вигглера насчет маленького трактира. Нирри решила, что сейчас не время об этом говорить. Она лишь благодарно улыбнулась, смахнула слезы и убрала драгоценное письмо в карман.
Поближе к сердцу!
О, как она была благодарна мисс Кате!

— Нирри, — сказала Ката по пути к Дому Проповедника. Она бережно, ласково держала горничную под руку. — Ведь ты хотела бы послать ответное письмо Вигглеру?
Нирри ахнула от счастья.
— Мисс Ката, правда?
— Ну конечно! Но, Нирри, ты же знаешь, я простая девушка. Я не смогу написать, как профессор. Понимаешь? Но вот я думаю…
Одинокая птичка на веточке тиса сердито пискнула: ти-вить! Ти-ву-у-у!
Мисс Ката остановилась и задумалась. А когда обернулась к своей спутнице, глаза у нее были широко открыты.
— Нирри, нотариус! Как думаешь, он нас примет?

ГЛАВА 41
СТЫЧКА

«— Защищайся, злодей!
— Защищаться? От такого молокососа?
— Я не молокосос, злодей, я возмездие, наконец настигшее тебя!
С презрением глядя на взъерошенного юного эджландца, Скайл Кельминг-Скайл только усмехался. Злодей был подлинным воплощением всего самого гнусного и мерзкого. Нос у него был длинный, крючковатый, губы толстые, чувственные. В жилах этого чудовища текла кровь зензанцев, сосениканцев и даже ваганов. В ушах у него сверкали золотые серьги, подбородок окаймляла блестящая черная борода.
— Что ты несешь! — вскричал Кельминг-Скайл. — Сначала ты покусился на юную красавицу, о которой я нежно забочусь, а теперь еще зовешь меня злодеем?
Скиталец с трудом сдерживал брезгливость. Они стояли, со всех сторон окруженные мрачными, сырыми стенами огромного замка.
Скрипнув зубами, Скиталец отозвался:
— Я предложил руку и сердце леди Олвене!
— Руку? И она ее получит, клянусь, молокосос, как только я ее отрублю, твою руку! И пусть прижимает ее к груди нынче ночью, пока я буду наслаждаться тем, что наконец лишу ее невинности!
Их мечи со звоном ударились друг о друга».

* * *

— Джемэни?
Джем, угрюмо нахмурившись, сидел в библиотеке лорда Эмпстера. Какое-то время он рассеянно перелистывал страницы «Принца мечей». Когда-то эта книга зачаровывала его. Теперь казалась пустой, плоской, банальной. Был поздний вечер. За окнами все еще клубился туман, часы на каминной полке громко тикали, отсчитывая меки, олтоны, пятые. В это время года темнело рано. Очень скоро должен был вернуться Пелл. И тогда они должны были снова поехать на окраину города, к месту дуэли.
Лорд Эмпстер снова окликнул его:
— Джемэни?
Джем оторвал взгляд от книги. Его опекун стоял у камина и грел руки у огня. Под мышкой у него были зажаты перчатки и трость, на голове была шляпа. Видимо, он только что откуда-то вернулся. Его сапоги были забрызганы грязью. Он повернулся, и его плащ зашуршал. Джем почему-то испугался.
— Я слышал, Джемэни, что ты оскорбил господина Бергроува.
— Милорд? — Джем резко поднялся и отодвинул назад стул. Над камином висело большое зеркало в золоченой раме, окутанное чернильной дымкой. Джем отвел глаза от зеркала. — Милорд, вы ошибаетесь.
Лорд Эмпстер сухо усмехнулся.
— Стало быть, это неправда — то, что вы с господином Бергроувом должны встретиться нынче с наступлением темноты? Отрадно слышать. Сколь много в последнее время распространяется лживых слухов. Даже на скамьях Главного храма только и разговоров, что о некоем Нове. Это имя у всех на устах.
Джем негромко проговорил:
— Я хотел сказать, милорд, что я не оскорблял господина Бергроува.
— Так ты не дал ему пощечину в кофейне «У Вебстера»? Ну, тогда мне стоит успокоить себя старой поговоркой «Мельница слухов мелет мелко, однако перемалывает не зерна истины». И верно: ведь мой юный протеже не мог поступить так глупо.
Джем так же негромко отозвался:
— Быть может, вы и правы, милорд. Быть может, я глупец. Но разве не вы сделали меня глупцом? Разве не вы наставляли меня в кодексе чести джентльмена? И вот теперь, когда я стал жить согласно правилам этого кодекса, вы же меня и журите. Бергроув жестоко оскорбил моего друга.
— Твоего друга? Вагана! Джемэни, глупцом я тебя назвал не просто так.
— Не стоит упражняться в красноречии. То же самое мне уже сказал Пелл, и не раз.
— Пеллема тоже не за что хвалить! Он должен был стать твоим секундантом на этой дурацкой дуэли, не так ли?
— Должен был? Почему «был»?
Лорд Эмпстер отошел от камина и закурил трубку. Синеватый дым заклубился у полей его шляпы.
— Никакой дуэли не будет, Джемэни. Я только что вернулся от господина Бергроува. Ни о каком кодексе чести джентльмена не может идти и речи, когда имеешь дело с таким человеком, которого и джентльменом назвать нельзя. Задай себе вопрос: что бы предпочел твой приятель с парчовым галстуком — дуэль в полутьме или мешочек с золотыми тиралями пораньше вечером? Мне даже не пришлось его упрашивать.
Джем не сразу понял лорда Эмпстера.
— Вы не сделаете этого. Я вам не позволю.
— Я уже сделал это. Говорить больше не о чем, Джемэни.
— Вы подкупили его? Вы продали мою честь?
— Джемэни, у господина Бергроува нет ни чести, ни совести. Надеюсь, это тебе известно?
— Я говорю не о Бергроуве! Я говорю о себе! — Джем весь дрожал. Возмущение зажгло его сердце, кровь закипела в жилах. — Вы называете меня глупцом, но разве я глупее вас? Милорд, вы оскорбили меня! Вы называете меня своим протеже, а себя — моим защитником и опекуном, но разве вы вели себя так, как подобает подлинному защитнику? Что вы для меня сделали, кроме того, что держали здесь, где я прожигал понапрасну дни моей юности? Я положился на вас, а вы меня предали! Разве не с вашего ведома я все это время жил так, словно у меня в запасе вечность, но эта вечность заполнялась только развлечениями и праздной болтовней! И если я поскандалил с Бергроувом, я имел на это право. Пелл говорит, что я слишком сильно люблю ваганов. Ладно, допустим: я действительно их люблю. А как я могу не любить детей Короса, если я ношу у сердца их кристалл? Милорд, арлекин велел мне прийти к вам. И я очень хочу узнать, зачем я должен был прийти к вам, потому что у меня такое чувство, что я ошибся дверью.
Джем умолк. Щеки его пылали, он был готов разрыдаться. Он сам испугался того, что столько наговорил. Его устами словно бы говорил кто-то другой. А вот лорд Эмпстер, напротив, нисколько не удивился такой вспышке гнева. Слушая Джема, он расхаживал у камина и бесстрастно затягивался трубкой из слоновой кости. Такой вид мог бы иметь управляющий театральной труппой, выслушивающий очередной из десятков монологов актеров, желающих поступить в труппу. Джем с трудом сдерживал слезы. Он сказал правду: лорд Эмпстер оскорбил его и продолжал оскорблять. В спокойствии Эмпстера было нечто, способное довести до безумия.
— Джемэни, ты пока многого не понимаешь, — сдержанным, тихим голосом проговорил Эмпстер. — Но приближается время, когда тебе станет понятно… больше.
— Нет! — Это было невыносимо. — Скажите мне все. Скажите сейчас! — Джем сжал кулаки, закрыл глаза.
Что же с ним станет? Он чувствовал полную беспомощность. Кем был лорд Эмпстер? Его другом или его врагом? У Джема мелькнула дикая мысль, которая порой приходила и прежде: «Это все просто испытание». Лорд Эмпстер пытался увести его с пути истинного. Быть может, на самом деле он… как бы не настоящий опекун, а ложный, цель которого соблазнить Джема побрякушками светской жизни?
Джем топнул ногой.
— Да! — крикнул он с укором. — Это всего лишь испытание, игра!
Лорд Эмпстер в ответ только улыбнулся. Джем застонал и снова сжал кулаки. Диким взглядом обвел он книжные полки, множество корешков бесчисленных томов, зыбкую глубину зеркала, синие колечки дыма, парящие в воздухе. На маленьком круглом столике возле стула, где он только что сидел, все еще лежала раскрытая книга Силверби. «Защищайся, злодей!» Эта фраза, будто заклинание, вертелась в голове у Джема. Джем схватил книгу и швырнул ее в огонь. Опустился на стул, закрыл лицо руками. Верно. Он был беспомощен. Он ничего не мог. Если он не мог даже сразиться с Бергроувом, что он мог сделать еще? Грядущие испытания казались мнимыми, выдуманными. Джем вспоминал о той ночи, когда он нашел кристалл. Ему мучительно захотелось снова испытать его могущество.
А его опекун только улыбался!
— Господин Нова!
Джем вздрогнул. Перед ним стоял лакей с серебряным подносом. На подносе лежал маленький, аккуратно сложенный листок бумаги. Письмо. Джем рассеянно взял его. Он долго его не разворачивал, только безо всякого любопытства смотрел на начертанные торопливой рукой буквы: «Нове Эмпстеру».
Глаза его опекуна мрачно сверкнули.
И в этот миг Джема вдруг охватило странное волнение, и он сразу понял, кто написал эту записку. Джели! Милая Джели! Его опекун сказал, что о дуэли знает весь Агондон. Это значило, что о ней могла знать и Джели. Она тревожилась за него. Наверняка она отчаянно за него тревожилась! Разве он мог пойти на поединок, не подумав о ней! Джем поспешно убрал записку, не читая, в карман камзола и, сорвавшись с места, выбил из рук лакея поднос.
Лорд Эмпстер, оставшись один, позволил себе коротко, невесело рассмеяться. Мальчишка был горяч, но обмануть его ничего не стоило. Увы, к подлинным испытаниям он будет готов еще через много-много лун.
Рисковать было нельзя.
Они ждали слишком долго. Немыслимо долго!

Выбежав на улицу, Джем увидел фонарь над скамьей извозчика. Фонарь светил тускло и был еле виден в тумане. Джем крикнул извозчика, забрался в экипаж. Экипаж тронулся с места и медленно (как казалось Джему) поехал в сторону дома его дяди.
Думая только о том, как он будет успокаивать кузину. Джем взбежал по крутой лестнице. Вдоль старинных каменных перил горели масляные фонари. Обшарпанную дверь отпер и чуть приоткрыл лакей в ливрее цветов герба эрцгерцогов Ирионских. Джем назвал свое имя. Дверь закрылась. Он долго ждал, а когда дверь снова приоткрылась, ему было сказано, что мисс Венс нет дома.
Джем не поверил. В дни поста Джели наверняка должна была быть дома в это время. Она была дома и жаждала встречи с ним.
Он снова назвал свое имя, стал умолять, говорить, что у него важнейшее дело, но ответ остался прежним.
Джем изо всех сил стукнул лакея кулаком и, крича: «Джели! Джели!» — ворвался в прихожую и бросился вверх по лестнице.
Конечно, это было немыслимой глупостью. Лакей, малый крепкий, быстро оправился от удара и кинулся следом за Джемом. Поймав юношу, он скрутил его руки за спиной. Джем пытался вырваться. Он дергался, лягался, но все без толку. Но вот на ступенях вверху появилась она, его возлюбленная кузина.
Она увидела его у дверей из окна, и ей показалось, что он как-то необычно светится, озаренный пламенем фонарей. Теперь на ее бледном лице было запечатлено изумление.
— Погоди! — крикнула она лакею, когда тот уже был готов вышвырнуть Джема за дверь.
Джели проворно сбежала вниз по лестнице. Быстро обвела взглядом прихожую. Как ни странно, ее волновала эта встреча, и все же во взгляде ее были страх и неуверенность. Ее светлые волосы сверкали подобно золоту, красота ее была ослепительна даже в полумраке.
Джем выдохнул:
— Я должен был повидать вас.
— Повидать меня? Зачем же?
— Потому что вам нужно было повидать меня.
— Я не понимаю, о чем вы говорите.
— Ваше письмо. — Джем попробовал сунуть руку в карман, но лакей держал его слишком крепко.
Он спросил у девушки, не стоит ли вышвырнуть нахала за дверь.
Джели протестующе подняла руку.
— Я не писала никакого письма, — прошептала она, но Джем и не думал выслушивать возражения.
— Вы держали меня за руку! — беспомощно простонал он. 
Глаза Джели вспыхнули. Ее волнение преобразилось в гнев.
Глядя на то, как корчится, пытаясь вырваться из рук лакея, молодой человек, она вдруг ощутила прилив жестокости. Эта жестокость вырвалась наружу. Она шагнула к Джему и сквозь стиснутые зубы процедила:
— Вы — глупый, неотесанный мальчишка! Я просто развлекалась, вот и все! Неужели вы не понимаете? Мне предначертана судьба, и вам в этой судьбе нет места!
— Джели, я люблю вас!
— Да как вы смеете!
Джели размахнулась и была готова влепить Джему пощечину, но вместо этого развернулась и, рыдая, взбежала вверх по лестнице.
Последним, что увидел Джем перед тем, как за ним захлопнулась дверь, было вот что: на лестничной площадке возникла величественная фигура Влады Флей, озаренная полукольцом ярко горящих свечей.
Джели, рыдая, бросилась ей на грудь.
У подножия крыльца все еще клубился туман — вязкий, серый. Джем тяжело дышал и был готов сгореть со стыда. Спустившись с лестницы, он какое-то время походил туда-сюда возле дома. Что-то было не так. Он не сомневался в том, что Джели хотела его видеть. Девушку к нему не пускала эта злобная старая тетка — да, конечно.
Но что же было делать? Нужно было думать, думать… Джем бродил вокруг дома. Водил руками по кирпичным стенам. Наконец он засунул озябшие руки в карманы теплого, на меховой подкладке, плаща и нащупал в одном из них скомканную записку — записку от Джели. Нет, от не уйдет, пока снова не повидается с ней. Он с радостью воображал, как она бросится в его объятия и, наконец, откроет ему твои истинные чувства. А он станет нежно целовать ее заплаканные глаза…
Джем прошел до конца переулка, вышел на улицу, что лежала за домом его дяди. Там не горело ни одного фонаря и было почти совсем темно. Джем услышал звон колоколов в храме. Звон доносился сверху, откуда-то неподалеку. Где-то совсем рядом вздымался ввысь шпиль величественной колокольни, но в тумане его не было видно.
Только теперь в душу Джема закрались сомнения. «Вы — глупый, неотесанный мальчишка!» Какой жестокостью пылали глаза его кузины! Что же он делал? Кого обманывал? На миг Джем чуть было не лишился сил от всего, что ему пришлось пережить за день. Его глаза заволокло слезами. Как он жаждал вернуться в прежнюю жизнь, когда он любил Кату, а Ката любила его! Тогда — так теперь казалось Джему — все было просто и прекрасно. Ему вдруг показалось, что и его страсть к Джели, и его времяпрепровождение у Чоки, и эта дурацкая дуэль, — все эти искушения исходили от жуткого, окутанного туманом города, который давил на него со всех сторон.
Джем остановился около низкой и узкой двери и заплакал. Он плакал о своей утраченной невинности.
В двери вдруг открылось маленькое окошечко.
— Убирайся! — прошипел кто-то с той стороны двери. Джем вздрогнул. Он отер слезы и уставился в чьи-то злые глаза. Наверное, его приняли за одного из отверженных, шатающихся по улицам. Джем отступил и только теперь узнал эту дверь, фонарь над ней, который к ночи должен был загореться призывным алым светом.
Неужели? Джем поспешно прошел к фасаду дома эрцгерцога. Изумление и ужас смешались в его разуме. Он-то думал, что никогда не встречался со своим таинственным дядюшкой Джорвелом, предавшим истинного короля Эджландии. Теперь же он понял, что на самом деле был очень даже хорошо знаком с ним. Еще как хорошо!
Джем, прищурившись, посмотрел на дом эрцгерцога.
— Чоки… — прошептал он.
Он сел на каменную ступень. Что ему было делать? Свернуться на ступенях подобно псу? Ждать, что кто-то выйдет и утешит его? Но нет, в этом доме не было утешения. У Джема мелькнула дикая мысль: Джели — узница! Узница его злобного дяди и ее гадкой тетки!
А потом он снова вспомнил о жестокости в ее глазах.
И содрогнулся.
И вот тут-то, совершенно рассеянно Джем вытащил из кармана записку, которую, как он по глупости решил, написала ему его кузина. Надо же было так сглупить!
Сжав в пальцах скомканный листок бумаги, Джем вспомнил о том, как мрачно и злорадно блеснули глаза лорда Эмпстера в тот миг, когда появился лакей с письмом на подносе. Его опекун снова предал его.
Щурясь, Джем стал читать записку при свете фонарей.

Джем, я солгал тебе. Постарайся понять: иначе я не мог. Я пообещал, что откажусь от своего замысла, но не могу. У тебя свой кодекс, у меня — свой. Я только что вернулся от Бергроува. Я сам вызвал его на поединок, и он принял мой вызов. Тебя же он освобождает от каких-либо обязательств. Прошу тебя только об одном: будь моим секундантом.
На окраине с наступлением темноты, как договаривались раньше.
Твой друг Раджал.

Джем опустил записку.
— Я должен не допустить этого!

ГЛАВА 42
ДОЛЛИ, ДОЛЛИ

— Невинная девушка вполне могла бы ощутить тревогу.
— Несомненно.
— Трепет?
— О да.
— Могла бы почувствовать, что она стоит на краю разверстой бездны?
— М-м…
Они спускались и спускались по каменным ступеням. Ката рассеянно посматривала на темные стены. Покинув залитый ярким солнцем заснеженный двор, они ушли в мрачные подземелья. Горящие факелы отбрасывали красноватые и золотистые отсветы. Стояли по стойке «смирно» на своих постах стражники. Их синие мундиры при свете факелов казались лиловыми.
Лорд Маргрейв захватил с собой трость и, хотя очень смущался, но вынужден был ею воспользоваться.
— Вступление в брак, мисс Катаэйн, — проговорил он, — это, в конце концов, важнейший шаг. А особенно для юной дамы. Как там по этому поводу говорится у Коппергейта?

Вступая в брак, лишь часть себя мужчина отдает, 
А женщина — все части, без остатка.

Как точно сказано, верно, капеллан? Ведь очень точно, мисс Катаэйн?
Старик аристократ беспомощно улыбался девушке. Да слушала ли она его вообще? Она как зачарованная смотрела на тяжелые двери с решетчатыми окошечками, широко открывала глаза, слыша крики и стоны из-за этих дверей. В Агондоне посещение тюрем было весьма распространенным видом развлечений. И все же любая девушка, ровесница Катаэйн, отреагировала бы на такое посещение неравнодушно. Но лорд Маргрейв не сомневался в том, что мисс Катаэйн — девушка необычная. Она не выглядела напутанной, но была чем-то встревожена. Стоило ли брать ее сюда? О, но он так радовался обществу этой девушки! Капеллан учтиво проговорил:
— Лорд Маргрейв, но ведь не хотите же вы, чтобы юная дама дрожала от страха? Ощущение, словно перед ними открывается бездна, испытывают те, что решаются на скоропалительные браки, будучи обуреваемы страстями. Недаром такие союзы называют «варбийскими свадьбами». Но нет, мы ведем речь вовсе не о таком союзе! Любезный милорд, мисс Катаэйн предстоит вступить в союз с… — Капеллан собрался с духом и договорил: — С милым другом детства.
— Вот как!
Лорд Маргрейв умолк и принял нарочито безразличный вид. Тюремщик, сопровождавший их, открыл зарешеченное окошко на одной из дверей. Мужчины по очереди заглянули в темницу. Груда соломы, скамья, ночной горшок, кандалы, цепи. Капеллан и лорд Маргрейв брезгливо поморщились. Из темницы препротивно несло фекалиями. Заключенный, мужчина со спутанными волосами, клокастой бородой, длинными грязными ногтями и гноящимися нарывами на руках и ногах, сидел на соломе и раскачивался из стороны в сторону. Вокруг него сновали крысы.
— В чем провинился этот человек, тюремщик?
— В краже, милорд. Свинью спер у досточтимого Орли. 
Лорд Маргрейв укоризненно поцокал языком. Капеллан уточнил:
— Стало быть, это было до пожара?
— О, задолго до пожара, сэр. В следующем сезоне судить его будут. Потом повесят.
— Гм.
Лорд Маргрейв пошел дальше. Казалось, все здесь было в порядке, как везде. Но нежное создание, чудесная девушка почему-то задержалась у темницы и с тревогой уставилась на узника. 
Отвела она взгляд от него только тогда, когда капеллан взял ее за руку и решительно проговорил:
— Пойдем, детка, пойдем отсюда.
— Так вы говорите, что юный Вильдроп, — негромко промолвил лорд Маргрейв, — привел это невинное дитя из леса?
Эй Фиваль прокашлялся. Отвечать следовало с осторожностью.
— Милорд, большей заботы трудно было бы ожидать от молодого человека. Однако те, кому он знаком, нисколько не удивились его поведению. Капитан Вильдроп — ведь он Вильдроп, а не кто-нибудь другой! — удивительный молодой человек, а мисс Катаэйн, с чем вы не станете спорить, — удивительная девушка!
— Удивительная? Я бы сказал: восхитительная!
По коридору бесшумно прошел стражник с ведром баланды. Фиваль бережно подтолкнул Кату поближе к горящему факелу.
— Разве она не встала бы в ряд с первыми красавицами Эджландии, милорд? О, если бы хотя бы одна такая девушка оказалась среди придворных дам! Но бедная девочка… милорд, если что и способно омрачить ее счастье, так это то, что капитан Вильдроп не способен подарить ей дворянский титул, коего она так достойна, не правда ли? О, если бы только его исстрадавшийся отец был удостоен дворянского титула! Как бы это звучало… Лорд Вильдроп! А потом — леди Катаэйн!
Капеллан улыбнулся знатному гостю со всей учтивостью. Не зашел ли он слишком далеко? Хотя он действовал в своей обычной манере…
Из глубины коридора послышался лязг отпираемого замка. Открылась дверь. Стражник с ведром баланды вошел в темницу. А в следующее мгновение он дико завопил, ведро вылетело из темницы и стукнулось о стену. Послышался визгливый, истеричный голос:
— Опять принес мне свои помои, тварь? Ты думаешь, я кто? Такой же подонок, как все тут? Клянусь господом Агонисом, я женщина знатная!
Ката нахмурилась и с интересом уставилась туда, откуда доносился голос.
Ошарашенный стражник выскочил из темницы, но прежде, чем он успел захлопнуть дверь, Ката заглянула в темницу. Там она увидела старуху, похожую на ведьму, в оборванном и грязном платье, в котором еще угадывался некогда дорогой наряд. По морщинистому лицу старухи были размазаны пудра и румяна. Беззубый рот, спутанные редкие седые волосы.
Ката ахнула от ужаса, а в следующий миг — от изумления. Старуха бросилась к ней, схватила за руку.
— Долли! Моя куколка, это ты? О Долли, ты пришла навестить мамочку? — радостно сверкая глазами, старуха уставилась сначала на Кату, затем на мужчин. — Шкажать вам правду, гошпода хорошие, в моем жаведении не было девочки краше Долли. О, все гошпода были ею о-о-очень даже довольны! У нас даже пешенка про Долли была, помнишь, Долли, дорогуша? Как же в ней пелошь?
Старуха, не отпуская руку Каты, заставила девушку пойти по кругу и, шамкая беззубым ртом, запела:

Долли-Долли! Краше не шышкать! 
Долли-Долли! Глаж не оторвать! 
Алы губки, волошы как шмоль, 
Шешть ш тобою рядышком пожволь! 
Вше мечтают Долли обнимать, 
Вше мечтают Долли целовать…

Это было похоже на ведьминское заклинание. Мужчины замерли как зачарованные. Только через несколько мгновений капеллан вскрикнул:
— Она безумна, безумна!
Тюремщик бросился к старухе, затолкал ее в темницу и захлопнул дверь, после чего развернулся и принялся отчитывать стражника:
— Ты что же, остолоп, до сих пор не научился со старой Виндой дело иметь?
Старуха прижалась лицом к решетчатому окошечку и заворковала:
— Да-да, еще многие хотят иметь дело шо штарой Виндой, так-то вот! Жаходи, малый, я тебя кое-чему научу!
Лорд Маргрейв принялся утешать Кату:
— Бедное дитя, как она вас, вероятно, напугала… Мне так жаль! Тюремщик, я надеюсь, такое у вас тут случается нечасто?
— В каждой тюрьме есть узники «с приветом», милорд, — объяснил тюремщик, когда стражник убрался прочь. — Ну а вы-то, ваше преподобие, старую Винду помните? — обернулся он к капеллану. Помнится, вы и приказ подписывали.
— Тюремщик, уверен, тебе известно, что приказы у нас подписывает только губернатор, — укоризненно отозвался капеллан.
«Да-да, — подумал он. — Это было всего несколько лун назад, когда мы узнали о приезде его превосходительства».
— Понимаете, лорд Маргрейв, наш милейший губернатор не допускает никаких отклонений от соблюдений законов.
Однако улыбочка у него получилась натянутая. Он был не на шутку потрясен. «Долли?» Нет, старая карга определенно свихнулась. И все же, пусть только на миг, капеллан поверил в то, что старухе знакома девушка, а девушке — старуха. Кто знал о жизни Катаэйн до того, как она попала в семью Умбекки? Господин Полти утверждал, что она — сама невинность, дитя природы, обитавшее среди деревьев. То есть что она была такой, покуда на ее невинность не покусился порочный мальчишка Джемэни. Но поверил ли капеллан Полти? Вряд ли! Тут крылась какая-то тайна, и он был обязан эту тайну раскрыть.
Когда лорд Маргрейв заявил, что было бы хорошо, если бы Ката отправилась вместе с ними в темницы, капеллан сделал все, что было в его силах (он даже некие действия предпринял), для того, чтобы Катаэйн не испугалась и не расстроилась. Оказалось, что этого мало. Теперь девушка рыдала в объятиях лорда Маргрейва. Капеллан встревожился. Очень встревожился.
— Тюремщик, — сказал он негромко, когда они собрались уходить, — пожалуй, мы немного переусердствовали с досточтимой Трош.
— Сэр?
Они немного отстали.
— Она сбилась с пути истинного, это верно, но нельзя забывать о том, что она и вправду женщина со средствами. Так что будь добр, давай ей все, что она просит. Никакой баланды. Кружку-другую эля. Пусть ей принесут одежды поприличней. Пудры, румян. — Он вложил в пальцы тюремщика мешочек с монетами. — Винда Трош — женщина непростая. Я побеседую с ней. Быть может, еще удастся вернуть ее на стезю праведную.

* * *

Тюремщик убрал в карман мешочек с золотыми и потер подбородок. Не поймешь их, этих благородных господ! Нынче капеллан — само сострадание, само милосердие. А разве не он день назад отдал совсем другой приказ — чтобы другого узника, слепого старика, выгнали из темницы раздетым на мороз? И ведь тоже приказ губернатора был, срочный, и попробуй, возрази.
На мороз раздетым…
Как жестоко!
Но разве тюремщик мог хоть что-то возразить? Вместе с приказом он получил еще более увесистый кошель. Нет, грех было обижаться на капеллана, что и говорить!

ГЛАВА 43
СИНИЙ БАРХАТ

— О-о-о, мисс Ката, что они с вами сделали!
За застекленной стеной на лестничной площадке быстро садилось солнце. Несчастная Нирри только недавно рассталась с костылями, и лодыжка у нее до сих пор болела. Морщась от боли и прихрамывая, она подхватила девушку под мышки и повела ее вверх по лестнице.
— Ну, еще пару шажков, мисс. Давайте.
Глаза у мисс Каты остекленели, она не могла произнести ни слова — только стонала и дрожала. Что же могло случиться? Капеллан небрежно бросил: «Переутомилась, вот и все» — и передал девушку с рук на руки горничной. Переутомилась? Нирри в это не поверила. У мисс Каты сил было предостаточно. Да вот хотя бы всего только несколько дней назад она по снегу прошла пешком до деревенской лужайки и обратно, чтобы привести к командору нотариуса. Само собой, капеллану про это говорить не следовало. Девушка, ступая тихо, по-кошачьи, привела нотариуса в дом тогда, когда все остальные улеглись спать. Нирри даже не делала вид, что понимает, что такое затеяла мисс Ката. Она вообще мисс Кату не понимала. Но уж что она понимала, так это то, что в замке нынче что-то стряслось. И у лорда Маргрейва вид был виноватый и напуганный, когда они вернулись. Еще какой напуганный…
— Ну, мисс. Вот мы и пришли…
Руки и ноги у Каты одеревенели, но она, не сопротивляясь, позволила горничной снять с себя ботинки и чулки, распустить корсаж и уложить на чистые, накрахмаленные простыни. Честное слово, можно было поверить, будто старик Воксвелл воскрес и снова принялся за свои пакости! От мисс Каты не пахло снотворным снадобьем, но если честно, то Нирри не была бы против, если бы это было так. Тогда хоть что-то стало бы понятно.
Горничная стеснительно поцеловала девушку в щеку, окинула ее встревоженным взглядом.
— Ну вот, мисс Ката. Теперь спите.
Но как только Нирри задернула занавески балдахина, Ката вдруг проговорила:
— Долли.
— Мисс?
Слово «Долли» мисс Ката произнесла высоким, писклявым голосом, совсем не похожим на свой собственный. Такой голос мог быть у старой ведьмы, готовой вот-вот хрипло расхохотаться. Нирри раздвинула занавески и озабоченно взглянула на девушку. Та все-таки уснула. Внизу, в прихожей, часы отбили пятнадцатую.
— Я вас к обеду разбужу, мисс Ката, хорошо? — нервно пробормотала Нирри. — Вы же не хотите обед пропустить?
Ответа не последовало, но как только Нирри дошла до двери, писклявый голос снова произнес:
— Долли.
Нирри поежилась. Что бы это могло значить?

Ката лежала дрожа, в полузабытьи.
«Долли». Это имя молоточком стучало у нее в висках. И песня, которую пела старуха. «Долли». Что это была за песня? Злое заклинание? Какие-то смутные воспоминания бередили сознание Каты. Воспоминания вообще посещали ее часто — короткими, яркими вспышками. В день ее именин — ей сказали, что это день ее именин — дядя Оливиан подарил ей медальон с миниатюрным портретом. «Открой, нажми-ка вот здесь, детка».
На портрете был изображен красивый молодой человек с ярко-рыжими, огненными волосами. «Детка, ты не узнаешь своего будущего супруга?» Но Ката вместо радости ощутила при взгляде на портрет жуткий, щемящий страх. Она вскрикнула и уронила медальон на пол. «Детка, детка!»
Тогда она довольно быстро пришла в себя, но другие воспоминания тревожили ее. Чаще всего они подступали, когда Ката сидела в Стеклянной Комнате. Здесь, среди густых зарослей папоротников, кустарников и цветов, ей казалось, будто рядом находится кто-то невидимый. Порой за невидящими глазами командора ей виделись глаза другого старика — выжженные пустые глазницы.
А теперь Кате снился сон. Ведь ей давно не снились сны. Ее сознание словно томилось, скованное цепями, а теперь обрело свободу. Поначалу ей снились только отдельные цвета — яркие и резкие, потом тусклые и темные, они быстро сменяли друг друга, как стеклышки в калейдоскопе. Потом появились звуки — как бы далекие голоса. Потом все это преобразилось… Но во что? В Стеклянную Комнату? Нет… В настоящий лес, полный звуков жизни. Плескала рыба в быстром ручье, сновали, порхали между густыми ветвями птицы.
«Кто кататься?» А это уже ярмарка, карусели, яркие палатки и лотки. И дети, много детей. Визги, крики радости. Вот кукольник с марионетками, а вот паяцы. А какой красивый шелк! Рулон, еще рулон и еще… А это что такое? Камень? Скала?
Ката заворочалась во сне. Ей приснилась скала, вставшая у нее на пути. Скала светилась неземным, темно-лиловым светом. А потом ей приснился юноша, упавший с неба. Его ноги ударились о землю, он взял ее за руку, и они вдвоем взлетели навстречу сиянию, лилово-черному свету, подобному свету солнца и готовому спалить весь мир.
О, как им хотелось, чтобы этот свет поглотил их!
Их руки и ноги переплетались. Они барахтались в светящемся воздухе.

Ката очнулась. Она взмокла от пота. Простыни и одеяло были скомканы и спутаны. Ката почему-то лежала в изножье кровати и судорожно сжимала в руках маленькую бархатную подушку. Где-то впереди брезжил лиловый свет.
На самом деле это был всего-навсего свет от пламени в камине, проникавший сквозь занавески балдахина. Ката медленно отползла от изножья кровати, сдерживая дыхание, словно испуганный зверек. Она не выпускала из рук подушечку. Какая красивая подушечка! Из какой чудесной ткани она была сшита! Из такого же прекрасного синего бархата, из какого были сшиты занавески на кровати. Этим синим бархатом было отделано все-все в Доме Проповедника. Подушечка была набита чем-то очень мягким, нежным. Но… неужели ей не показалось? Что-то твердое находилось внутри подушечки? Это «что-то» задело щеку Каты. Что бы это такое могло быть? Разве Ката не видела, как Нирри набивала эту подушку тряпьем? Ката смутно помнила, что одна из тряпок ей почему-то нравилась. Она села, скрестив ноги. Спутанные волосы упали на ее лицо. Она нащупала шов по краю подушки.
Стежки разошлись легко — даже слишком легко.
Сердце Каты встревоженно забилось. В полумраке, озаренная лишь мерцающим светом, исходившим от камина, она принялась вытаскивать из бархатного чехла то, чем он был набит. Маленькая, детская черная курточка, оторванный лоскут — от чего? — вроде бы от мальчишеских штанов, заскорузлый носовой платок…
Ката застонала. Тяжело, учащенно дыша, она извлекла из чехла обрывок белой женской ночной сорочки и лоскуток… от пестрого костюма арлекина. Затем последовало скомканное детское платье из домотканой ряднины, принадлежавшее когда-то какой-то маленькой нищенке.
Ката подняла платьице. Выношенная ткань просвечивала насквозь. Платье должно было бы быть невесомым, но почему-то в нем чувствовалась странная тяжесть… Ката принялась взволнованно ощупывать платье и вдруг нащупала что-то, что было зашито в подол. Она вспомнила, что этот металлический кружок когда-то она сама и зашила в подол этого платья. Наконец ей удалось извлечь этот кружок. В свете от камина блеснула золотая монета.
Золотая монетка арлекина!
Ката вскрикнула коротко, дико, по-звериному.
Внизу, в прихожей, ударили часы. Ката сунула монету в рот, стала лизать ее, сосать.
Она рыдала, как дитя. Она вспомнила все.

ГЛАВА 44
ЧАЙ С МОЛОКОМ

Что это был за звук?
Как будто кто-то скулил, скулил, как зверь. Звук слышался через стену. Из комнаты девушки? Лорд Маргрейв поворочался в кровати и с трудом поднялся. Путешествие по подземельям замка его доконало, и он решил прилечь перед ужином. Пожалуй, он был уже слишком стар для своей работы в правительстве.
«И вообще я слишком стар», — с тоской подумал он.
Однако поспать ему не удалось. Какое-то время он пролежал, не зажигая лампу и глядя сквозь щель между шторами на холодный зимний мир за окном. Когда он думал о зиме, на память ему не приходили такие занятия, как катание на коньках и санях, потрескивание сосновых поленьев в очаге, подогретое вино. Всего этого он теперь был лишен. Думы о зиме приносили только думы о близкой смерти.
Немного погодя лорд Маргрейв зажег лампу и перечитал написанный несколько дней назад отчет. Затем — уже подготовленные рекомендации… Бумаги были составлены нечестно? Но нет, он ничего не станет менять. Это ни к чему. Он отправит отчет завтра же, бумаги опередят его, он их, можно сказать, швырнет на ветер. А потом все будет кончено — его карьера, его жизнь. Он уже чувствовал приближение своих последних дней, как чувствуют приближение тоскливых сумерек. Лишь мысль о долгом пути до Агондона огорчала его. Но он решил, что на этот раз просто-напросто задернет шторки на дверцах кареты…
Неужели и вправду там кто-то скулил? Нет, вряд ли. Лорд Маргрейв вздохнул, собрал и аккуратно сложил в стопку разбросанные по кровати листки отчета. Неужели он все-таки задремал? Снизу, из прихожей донесся громкий звон. Этот звук ни с чем было не спутать. Звонили к ужину. Есть лорду Маргрейву почти совсем не хотелось. Какое он мог теперь испытать удовольствие от еды, которую нужно было пережевывать вставными зубами. Десны у него разнылись. Дантист в Агондоне сказал, что у него какая-то болезнь, разъедающая десны. Все равно скоро помирать, с деснами ли, без десен ли… Порой собственный гниющий рот, столь часто произносивший страстные патриотические речи, представлялся лорду Маргрейву символом загнивания государства, которому он служил. Его называли лордом, господином, но он скорее был слугой — слугой короля, как и подобало истинным лордам. Он служил новому королю точно так же, как служил прежнему, и точно так же, как тому, что был до него… Он был верен престолу, он исполнял свой долг и всегда верил в то, что поступает правильно. Но вот теперь, лежа в кровати и страдая от боли в деснах, он вдруг с ужасом подумал о том, что никакого долга он на самом деле не исполнял, а если и исполнял, то служил не тому, кому был бы должен служить… Лорд Маргрейв с тоской посмотрел на стакан с водой, стоявший на тумбочке, в котором лежали его фарфоровые зубы.
А потом он услышал приглушенные рыдания из соседней комнаты.
Нет, звуки ему не мерещились! Там кто-то плакал! Острая как нож тревога вонзилась в сердце старика. Он поднялся с постели и потянулся за одеждой. Дойдя до порога, он обернулся и окинул взглядом комнату, освещенную лампой.
Первым порывом был порыв гордости: он вернулся к кровати, вынул из стакана вставные зубы и вставил их в рот, морщась от боли.
Вторым порывом было желание соблюсти секретность. Он взял сложенные в стопку листки отчета и быстро убрал их в карман камзола.
А потом… Потом хлопнула дверь. Лорд Маргрейв обернулся, выбежал из комнаты и успел заметить промелькнувшую мимо него фигурку в белом.
— Мисс Катаэйн!
Но девушка не слышала его. Она опрометью бежала вниз по лестнице.

— Но девочка? Где же девочка?!
— Оливиан, разве вы забыли? Катаэйн нынче ходила в замок.
Умбекка со сладенькой улыбочкой поставила поднос у кровати супруга. Бульон, хлеб, слабенький чай. Бедный старик, только это он и мог переварить!
— В замок? Это жуткое, злобное место!
— Супруг мой, вы говорите о моем прежнем доме.
— И о месте, где состоялся ваш великий триумф, сэр, — добавил капеллан, расположившийся по другую сторону от ложа. Положив ногу на ногу, он поглаживал свои руки в белых перчатках, зевал и рассеянно поглядывал на окружавшую ложе командора растительность. На самом деле все эти разговоры были уже совсем не нужны. Капеллану было скучно, скучно, скучно! У кровати привычно шипела лампа. Небо над стеклянным потолком было противного лилового цвета — такого же, как щеки старика.
Как и щеки Умбекки, если на то пошло, когда она слишком усердствовала с косметикой.
— Замок… Дом, где прошли мои девичьи годы, — сентиментально проговорила Умбекка — так, словно ее былое проживание в замке было важнее того, что осада этого самого замка перевернула с ног на голову историю Эджландии.
— Сэр, быть может, вы желаете подписать вот эти смертные приговоры? — спросил Эй Фиваль и подтолкнул к старику бумаги.
— Да-да, мой дорогой, а потом вы покушаете вкусненького бульончика, — проворковала Умбекка и, набрав в ложку аппетитно пахнущего бульона, поводила ею под носом у мужа.
— Смертные приговоры? — процедил сквозь зубы командор. О, он опять был не в настроении!
— Речь о ваганах, сэр.
— Да, Оливиан. Ведь ты же помнишь: ты всегда их терпеть не мог, этих гадких ваганов.
Умбекка улыбнулась, и сама проглотила ложку бульона. Он и вправду был очень вкусен.
— Знаю я кое-кого еще более гадкого, — пробормотал командор.
— Что вы такое говорите, мой дорогой? — всполошилась Умбекка. Неужели он даже бульона не хотел? — А Нирри так старалась. Вкуснее бульона она давно не варила. А вам всегда так нравился ее куриный бульончик… — Умбекка, желая соблазнить мужа бульоном, съела еще ложку.
Командор повернул к ней голову. На лице его не было маски. Щуря почти ослепшие глаза, он уставился на расплывшуюся физиономию жены.
— И как только я мог поверить, что ты — это «Мисс Р. »? — прошептал командор. — Подумать только, и как мне в голову это могло прийти? Как я мог приписать тебе тонкость и чувствительность этого божественного создания?
Умбекка в ответ расхохоталась. Это был горький смех. Подобные упреки она выслушивала и раньше, и не раз. Поначалу супруг боготворил ее, полагая, что она — таинственная писательница, автор прекрасных романов. А когда она, наконец, устала оной притворяться, он отвернулся от нее и стал обвинять ее во лжи.
Обвинения были абсурдны. Разве Умбекка была виновата в том, что муж в это верил? Да и кто он был такой, чтобы в чем-то ее обвинять? Во время Осады он был героем, львом в мужском обличье. Какая женщина тогда не мечтала о браке с Оливианом Тарли Вильдропом? Но годы не пощадили его. Он постарел и жутко одряхлел. И если она обманула его надежды как супруга, разве он в свою очередь не обманул ее надежд как супруг? Умбекка покраснела, запихнула в рот кусок хлеба и принялась, сердито жуя, бормотать:
— Похоже, мой бедный супруг в дурном настроении. Вы же знаете, капеллан, мой муж всегда хандрит, пока не послушает хотя бы несколько страничек из романа «Мисс Р.»…
На столике у лампы были сложены роскошно переплетенные томики «Агондонского издания» собрания сочинений «Мисс Р.». Порой Умбекке страстно хотелось схватить их и запустить в стеклянную стену обители супруга!
Эй Фиваль кашлянул.
— Бумаги…
— О капеллан, подпишите вы сами эти мерзкие бумаги! У командора руки трясутся, разве вы не знаете?
Несчастный старик был способен только на то, чтобы дико глядеть поочередно то на жену, то на капеллана. Они, похоже, представлялись ему опереточными любовниками, а их жаркий шепот казался шепотом любви.
— Любезная госпожа, прошу вас, не расстраивайтесь! У меня сердце разрывается, когда я гляжу на ваши страдания! Ваша любовь разрушена, она растоптана и кровоточит! О, какие это муки — быть отвергнутой! Однако подумайте о будущем, о прекрасном будущем, которое стремится к нам подобно карете, в которую впряжена шестерка лошадей. Лошади несутся галопом, дорога идет под уклон! Я заговорил зубы этому старикану с вставными челюстями. Вопрос с дворянским титулом решен, уверяю вас. Любезная госпожа, разве вы не видите? Командор протянет не долго. Он только и успеет узнать о присвоении ему титула, не более!
Умбекка застонала, стала целовать затянутую в перчатку руку капеллана.
— О Эй!
— Подумайте об этом! Дворянский титул будет обретен, а старик умрет! Вас станут называть «леди Умбекка», как вы давно мечтали называться!
— А вы станете моим верным спутником, Эй!
— У вас будет королевский пансион! Дом в Агондоне! Какой смысл тогда прозябать в провинции?
— О Эй!
Они были близки к экстазу, однако их страстный шепот прервался, когда командор вдруг вскрикнул:
— Девочка!
Они не слышали, как зашуршала листва. Умбекка обернулась, обернулся и капеллан. Перед ними стояла Ката в нижних юбках, обнаженная до пояса. Ее нагая грудь часто вздымалась. Взгляд ее яростно горящих глаз был устремлен на командора. Умбекку и капеллана она как бы не видела вообще. Они медленно поднялись и встали по обе стороны от кровати командора. Умбекка только теперь заметила, что они наделали. Поднос был перевернут, по одеялу расплескался чай с молоком. Казалось, будто старик обмочился. Снова обмочился.
— Детка, ты пришла ко мне! О, как я по тебе скучал! — командор, казалось, забыл обо всем, что происходило у его постели.
«Неужели мы все для него, — думала потом Умбекка, — ничто, сорванные ветром листья?» Старик дрожащими руками взял с тумбочки томик с «Последним балом Бекки». — Поди ко мне, детка, давай узнаем, что же все-таки стало с бедняжкой Беккой… — он протянул девушке книгу, но Ката взяла ее неохотно и скованно, словно механическая кукла, шагнула к кровати.
— Что это с девчонкой? — прошипела Умбекка.
— Мисс Ката? — растерянно обратился к девушке капеллан. А что еще он мог поделать?
— Подойди же, детка. Детка? Ты не хочешь сесть рядом со мной?
Но девушка только прошептала в ответ:
— Ты выжег глаза моему папе.
— Детка? — Командор мертвенно побледнел.
— Детка, прелесть моя, что ты такое говоришь? Пожалуйста, почитай мне о бедненькой Бекке. Что же с ней теперь?
Ответом было молчание. Девушка смотрела на командора с болезненным изумлением, крепко сжав в руке маленький томик. А в следующее мгновение она запустила книгой в лампу. Лампа взорвалась, комната погрузилась во мрак, Ката взвизгнула:
— Убийца! Лживый убийца!
Она бросилась прочь, стала продираться сквозь листву.
Тут начался переполох.
Командор дико закричал.
Умбекка завизжала.
Капеллан в отчаянии пытался затоптать пламя на полу, пока оно не охватило постель командора. Почти в то же самое мгновение, как ему удалось погасить пламя, в листве замелькал огонек.
Умбекка снова завизжала.
— Госпожа?
— Нирри!
Девушка вышла из зарослей, высоко подняв светильник.
— Ох, как же она меня напугала! Я пошла посмотреть, как она, а ее нету! Я сюда, госпожа, пошла, чтобы вам сказать, что ее нету, а она мимо меня промчалась, навстречу, и даже меня не увидела. Я попыталась ее догнать, госпожа, но… — Нирри умолкла и дрожащей рукой указала на кровать. — Госпо… жа, что стряслось? Ч-ч-что стряслось?
Умбекка рассмеялась.
— Да нет, ничего такого не случилось. Просто чай пролился! Просто чай, а не то, что ты подумала.
Но тут она увидела ужас в глазах горничной.
Она взглянула на капеллана. У того в глазах застыл такой же страх. Умбекка все поняла и медленно, очень медленно повернулась к кровати.
И дико провыла:
— Оливиан!
В следующий миг Умбекка бросилась к супругу, упала на кровать, забыв о пролитом чае. Она, забыв все приличия, пыталась оживить умершего мужа. Но все ее поцелуи и ласки, все похлопывания по щекам были бесполезны.
— О Оливиан, Оливиан, — рыдала Умбекка. Как он смел умереть, не став дворянином?

Капеллан прокашлялся.
— Любезная госпожа, быть может…
Умбекка не сразу осознала, что муж мертв. Не сразу поняла она и то, что к их маленькой компании присоединился еще один человек.
— Волнующее зрелище, — проговорил лорд Маргрейв. Капеллан скованно рассмеялся и улыбнулся.
— О да, да, согласен, госпожа Вильдроп несколько возбуждена. Женщинам это свойственно, когда они так долго лишены ласки супругов… Но, но… Разве вы станете возражать, лорд Маргрейв, что нет более волнующего зрелища, нежели зрелище проявления истинных чувств?
Старик аристократ сделал шаг вперед. Капеллан заслонил ему дорогу.
— Проповедник Фиваль, могу я повидаться с командором?
— С командором? — Капеллан ласково улыбнулся и жестом велел горничной поднять светильник повыше. — Не свети командору в глаза, вот так, умница. Нет, лорд Маргрейв, пожалуй, сейчас нам лучше уйти. Командору… нездоровится.
— Проповедник Фиваль, командор мертв.
— Мертв? Глупости, лорд Маргрейв. При некоторых болезнях пациенты выглядят так, словно они мертвы, но потом проходит время, и после забот и ухода любящей женщины… Ну, будет, госпожа Умбекка, утрите слезы… Знаете, происходят поистине чудесные исцеления… Такое случается часто, очень часто…
— Не может быть!
— Может, лорд Маргрейв!
— Фиваль, вы лжец.
— Что вы такое говорите, лорд Маргрейв… Дай мне светильник, девчонка. И поди отсюда, займись своими делами.
Нирри неохотно отдала лампу. Зашуршала листва. Горничная стала пробираться к двери, уводящей посетителей из маленьких джунглей, долгое время бывших обителью командора.
— Лорд Маргрейв, — доверительно наклонился к старику капеллан. — И давно вы прятались за кустами?
— Я? Прятался, сэр? Ничего подобного! Я увидел, что юная госпожа покинула свою комнату, будучи сильно расстроенной. Я последовал за ней. А здесь… здесь, до того, как я понял, что произошло, я обратил внимание на то, как необычна эта комната.
— Да-да, она весьма необычна, не правда ли? Я всегда говорю, милорд, что в такой глуши трудно ожидать встречи с какими-либо новациями, и все же Стеклянная Комната повергает меня в полный восторг. Поверьте, мне кажется, что это всего лишь вопрос времени и скоро все знатные люди обзаведутся подобно обустроенными помещениями. Легко могу представить Констанцию Чем-Черинг посреди папоротников. Ну… или кактусов. А вы знакомы с Констанцией?
Капеллан мог бы еще долго продолжать в том же духе, но лорд Маргрейв схватил его за горло. Лампа в руке капеллана закачалась, он выпучил глаза. Старик шагнул ближе и, тяжело дыша, проговорил:
— Я видел вас и эту коварную женщину у постели командора. Я слышал, как вы взахлеб разглагольствовали о тех радостях, какие вам сулит обретение командором дворянского титула. Я видел и слышал, как прекрасная девушка обвинила вашего командора в злодеяниях, а я знал, что он злодей. А потом я увидел, как ваш командор умер. Впечатляющая сцена. Трагическая. Подумать только, а я уже написал отчет.
— Отчет? — выдохнул капеллан. Лорд отпустил его. Капеллан отшатнулся и едва устоял на ногах. Его тень и тень Маргрейва лежала на кровати, где все еще рыдала над умершим Умбекка.
— Дайте-ка мне лампу, проповедник. Мне нужно кое-что сжечь. — Лорд достал из кармана камзола пачку бумаг. — Ирония судьбы, верно? Ведь я прекрасно знал все о вас обоих. Вы думаете, вы меня провели хоть на мгновение? Можно подумать, что на свете есть большее оскорбление для дворянства Эджландии, чем фамилия Вильдропа?
— Оскорбление? — прохрипел капеллан. — Старый глупец, а вы когда-нибудь по-настоящему смотрели на дворянство Эджландии?
— Проповедник, вы забываетесь. Я также являюсь дворянином.
— И дворянином достойным, как вы наверняка думаете о себе.
— Достойным? О нет, проповедник, вы ошибаетесь. Видите ли, мой отчет полон лжи. Я, совершенно не имея на то оснований, рекомендую вернуть командору Вильдропу репутацию героя Эджландии и вознаградить его всеми полагающимися почестями. О да, проповедник, вы поняли мою слабость. Девушка. Прелестная девушка. Только ради того, чтобы она успела стать обладательницей дворянского титула, я позволил вам плести ваши козни. Но теперь, увы, всем вашим козням пришел конец. Не может быть и речи о присвоении дворянского титула человеку, которого нет в живых. И я повторяю, проповедник: дайте мне лампу.
— Погодите! — воскликнул Фиваль. — Вы говорите, что были готовы позволить нам осуществить наши замыслы. Так почему же вы теперь готовы отказаться? Посмотрите на командора! Он еще не успел остыть! Подумаешь, маленькие неурядицы, кто это заметит? Минутой раньше, минутой позже…
— Ни за что! Моя долгая карьера отличалась безукоризненной честностью. И вы желаете, чтобы я участвовал в этом грязном обмане, в попрании всех законов Эджландии?
Эй Фиваль расхохотался.
— Вы идиот, Маргрейв, вы старый маразматик! Что значат законы Эджландии, если они разлетаются в пух и прах по мановению руки премьер-министра? Что они значат, если ваша собственная старческая страсть могла заставить вас забыть о них? Разве вы сами только что не сказали, что ваш отчет полон лжи?
— О, вы чудовище, Фиваль!
Старик неуклюже дернулся, пытаясь дотянуться до лампы.
— Подождите! — взвизгнула Умбекка. — Вы влюблены в мою девочку? Но она принадлежит мне! Послушайте, послушайте! Послушайте, милорд, чего бы вы ни отдали ради того, чтобы стать ее первым мужчиной?
Умбекка оторвалась от постели, подскочила сзади, обхватила лорда Маргрейва за талию и бормотала отчаянно, хрипло и вдруг дико завопила:
— Нирри, Нирри!!! Найди девчонку!
Ответом ей был возмущенный возглас. Затем началась потасовка. Крики, стук эхом разлетались по Стеклянной Комнате. С воплем ужаса лорд Маргрейв вырвался из рук Умбекки и снова попытался дотянуться до лампы. Его пальцы скользнули по раскаленному стеклу. А в следующее мгновение он упал.
И тут Эя Фиваля озарило. Да кто он был такой, в конце концов, этот старый дурак, чтобы лишить их всего, к чему они так долго стремились?
Капеллан пнул лорда Маргрейва ногой. Лорд Маргрейв застонал, с трудом поднялся, закашлялся, чуть не выронил свои вставные зубы. Капеллан снова стукнул его под дых, нанес несколько резких ударов по спине. Зубы выпали изо рта старика. Умбекка, остолбенев, как зачарованная смотрела на то, как капеллан наступил на вставную челюсть и растоптал ее на мелкие кусочки. Лишь тогда, когда было слишком поздно, она закричала:
— Нет! Эй…
Но все было кончено.
Умбекка, рыдая, отступила. Ее грузную фигуру обволокли тени. Капеллан проворно нагнулся и выхватил бумаги из руки лорда Маргрейва.
— Какая жалость, что этому благородному лорду пришлось умереть до возвращения в нашу славную столицу. Однако его восторженный отчет опередит его. Он до последнего мгновения был верен долгу.
Нирри в ужасе смотрела на происходящее, не решившись выйти из-за кустов.

ГЛАВА 45
ОКРОВАВЛЕННОЕ ПИСЬМО

Динь-дон!
По всему Агондону звонили колокола. Джем бежал по пустым холодным улицам. Дважды он прятался в подворотнях, а один раз ему пришлось нырнуть в проулок. Мимо прошли ночные стражники с мушкетами за плечами. Они шли, порой одновременно поворачивая головы то в одну сторону, то в другую.
К тому времени, как Джем добрался до окраины за Оллонскими садами, успело стемнеть.
— Джем. Ты пришел.
— Конечно, пришел. Нельзя тебе в это дело соваться.
— Я должен. Я не трус.
Однако ни следа отваги не было во взгляде смуглого юноши. Лишь болезненный страх. Ежась от холода, Раджал переступал с ноги на ногу за лиственницами. Одет он был по-прежнему шикарно, как и вчера, вот только теперь его бархатный лиловый плащ выглядел слишком патетично.
Сердце Джема заныло. Он прищурился и вгляделся вдаль. На Пне Марли стоял зажженный фонарь и освещал фигуры господина Бергроува и его секунданта, молодого синемундирника. Оба были в теплых плащах на меховой подкладке. Неподалеку стояла карета. Не исключено, что в карете сидел лекарь. Если господин Бергроув и не был джентльменом, он предпринял все меры, которые было положено предпринять джентльмену. Джем почему-то вспомнил о Скайле Кельминг-Скайле, злодее из книжки Силверби, который дрался отравленной шпагой. Ему, как секунданту Раджала, следовало осмотреть оружие.
Синемундирник зашагал к ним.
— Пора, — сказал Джем.
— Минутку. Еще минутку. — Раджал отступил и встал за дерево. Его стошнило.
— Присоединитесь к нам, джентльмены? — сухо осведомился синемундирник.
— Подождите. Моему другу нехорошо.
— Ваш друг — трус.
— Нет. Его… его предали. Эта дуэль не имеет под собой никаких оснований!
— Что?
Джем лихорадочно соображал.
— Ведь мы здесь ради того, чтобы удовлетворить оскорбленную честь господина Бергроува? Но разве его честь до сих пор не удовлетворена? Мне известно о том, что нынче вечером ему был нанесен визит. Мне также известно о том, что он получил кошель с золотыми тиралями. Он продал свою честь, и защищать ему нечего!
Говоря, Джем не спускал глаз с синемундирника. Тот почти сразу потерял самоуверенность. Надо сказать, этого качества ему вообще недоставало. Нахмурившись, он поспешил к своему спутнику. Они какое-то время пошептались.
— Джем, что ты задумал? — Раджал, пошатываясь, вышел из-за дерева. Губы его были перепачканы желчью.
— Доверься мне, Радж. Доверься мне.
Потом Джем пожалеет об этих словах. Господин Бергроув сердито вскрикнул, оттолкнул в сторону своего секунданта и решительными шагами направился к Джему. Джем понял, что сегодня господин Бергроув не пьян. Он был трезв как стеклышко. Его неизменный парчовый галстук странно поблескивал при свете фонаря.
— Господин Бергроув, — поклонился ему Джем. 
Однако господин Бергроув не намеревался обмениваться вежливостями. Скривив губы, он сказал:
— Все верно, мой трусливый юный друг. Ваш опекун приходил ко мне просить за вас. И просил очень, очень убедительно. Но теперь речь совсем о другом деле. — Он ткнул пальцем, указывая на Раджала. — Теперь это дело только мое и этого вагана.
— И вы называете меня трусом? Бергроув! Ни один джентльмен не стал бы драться на дуэли с ваганом! Разве это честный поединок, когда один из дерущихся заранее уверен в том, что его противник в любом случае погибнет!
— Грязный защитник ваганов! И ты еще смеешь наставлять меня в том, что прилично, а что нет для джентльменов? Пойдем, ваган, тебе пора встретиться со своей смертью! Или ты такой же законченный трус, как твой дружок?
— Подождите! Бергроув, я готов дать вам еще одну пощечину, но драться с вами буду я! Забудьте о Раджале. Он хотел драться вместо меня, теперь я здесь и готов сам за себя постоять.
Глазки Бергроува радостно засверкали.
— Вот как, защитник ваганов! Ты все-таки решился принять мой вызов?
— Нет! — бросился к Джему Раджал.
— Да, — спокойно проговорил Джем.
— Отлично, — довольно кивнул Бергроув. — Я, как оскорбленное лицо, приготовил оружие. Будет ли вам угодно осмотреть оружие и выбрать себе пистоль?
Он крутанулся на каблуках и уверенным, решительным шагом вернулся к пню.
Раджал схватил Джема за руку.
— Джем, пожалуйста, не лишай меня такой возможности. Ты думаешь, тут речь о твоей чести или о чести Бергроува? Как ты не понимаешь, речь о моей, о моей чести! Или ты думаешь, что у вагана чести быть не может?
— Ты об этом не думал, когда поступал в «Маски»!
— Это несправедливо!
— Радж, мне все равно. Ты знаешь, кто я такой, ты знаешь, что я должен совершить. Как же я могу быть готовым к предстоящим испытаниям, если не в силах даже дать отпор этому поганому псу, Бергроуву? Пошли, Радж. Ты будешь моим секундантом.
Говорил Джем решительно. Увы, вся его решимость ушла в слова. Сердце его бешено колотилось. За миг до того, как они с Раджалом подошли к Бергроуву, Джем закрыл глаза и мысленно помолился о том, чтобы не дрогнуть. В голову все время лезли дурацкие образы из книжек Силверби: Джему казалось, будто он стоит на крепостной стене в Рэксе и бьется на мечах со злобным графом Малеволем, потом вдруг представил, как он, ухватившись за веревку, спрыгивает с дерева прямо перед шайкой разбойников на лесной тропе. Дзынь! Дзынь! — звенят мечи, ударяясь друг о дружку.
— Оружие, господин Эмпстер.
Бергроув улыбнулся и обернулся к своему секунданту. В это мгновение Джем окончательно понял, что все его поведение было чистой воды бравадой. Синемундирник протянул ему обитую бархатом коробку. Джем открыл крышку.
В коробке на подушечке лежали два пистоля с кремневыми затворами.
Джем сглотнул подступивший к горлу ком. Заметив его замешательство, Бергроув приторно засмеялся.
— Помните, друг мой, вы деретесь вместо вагана. Я склонен считать шпагу более джентльменским оружием. Но вы мне уже дали ясно понять, что джентльменом меня не считаете. Да, вы очень ясно дали мне это понять. Полагаю, ваш секундант осмотрит оружие?
Джем кашлянул.
— Радж, выбери мне пистоль, пожалуйста.
Раджал, дрожа, шагнул вперед. Пистоли, выглядевшие необыкновенно красиво в мягком свете фонаря, лежали рядышком, словно влюбленные. Рукоятка у одного из них была отделана слоновой костью и серебром, а у другого — перламутром и золотом. Раджал сначала выбрал один. Потом положил на место и взял другой. Выбирать было бессмысленно — ну разве что между слоновой костью и серебром.
Раджал сначала выбрал тот, что был украшен перламутром. Затем все же остановил свой выбор на том, что был отделан слоновой костью.
— Осторожней, ваган, — предупредил его Бергроув. — Они заряжены. И к тому же пистоль — очень тонкая штука.
Раджал положил палец на курок, вздернул пистолет и вдруг нацелил его прямо в лицо Бергроуву.
— Радж! — Джем в тревоге шагнул к другу. Но грубо вмешаться не решился.
— Прости, Джем. Я не могу позволить тебе погибнуть. Это мое дело, и я обязан сделать его сам!
Послышался глухой щелчок.
Господин Бергроув, который и не подумал защищаться, только снова приторно, противно рассмеялся. Тот, кто был знаком с ним раньше и увидел бы его сейчас, пожалуй, нашел бы, что в Жаке Бергроуве еще что-то осталось такого, за что его смертельно боялись все дуэньи в Варби.
— Но конечно, — проворковал он, — имеется предохранитель. 
Раджал неожиданно разрыдался. 
Джем отобрал у него пистоль.
— Дурак! Это и есть твоя честь?
— Прости. Прости.
— Отойди от меня!
И все же, отталкивая Раджала, Джем понимал, что и в его собственном праведном гневе чести маловато. Он злился не из-за того, что Раджал хотел выстрелить в Бергроува. Он злился из-за того, что Раджал не попал.
— Ну, теперь мы готовы, я полагаю? — улыбнулся господин Бергроув.

Становилось все темнее. Солнце давно село. Джем снова сглотнул. Сердце болезненно сжималось, пистолет оттягивал руку. Где-то в стороне лежал на земле и рыдал Раджал. Сквозь туман доносилось позвякивание сбруи лошадей Бергроува, готовых унести своего хозяина, как только все будет кончено.
А дальше была пустота, дальше было безмолвие, нарушаемое только звоном храмовых колоколов. В другое время здесь, на окраине, собрались бы изящные экипажи. Дамы, жаждущие стать свидетельницами поединка, взволнованно обмахивались бы веерами.
Но никто не решился явиться сюда сейчас.
Довольно мрачно, без особой учтивости синемундирник дал Джему наставления:
— Помните, при выстреле дуло уходит вниз. Так что цельтесь чуть выше цели, понимаете? Но первым стреляет тот, кто вызвал вас на поединок.
— Что?
— Сначала стреляет он, потом вы. Так положено.
— Это нечестно!
— Так полагается, — повторил синемундирник и вдруг совершенно неожиданно проговорил: — А я вас раньше нигде не видел?
Джем едва понял вопрос. Он видел только своего противника, сладенько, издевательски улыбавшегося.
— Я вас точно где-то видел, я помню.
— У Чоки, — пробормотал Джем.
— Нет, еще раньше.
— Какая разница?
Какое значение сейчас имело все остальное? Для Джема перестало существовать что бы то ни было, кроме биения собственного сердца. Синемундирник озадаченно отвернулся. Бергроув услышал стук копыт и скрип колес. Со стороны Нового Города быстро приближалась карета. Бергроув поджал губы и дал секунданту знак, что пора начинать. Нужно было поторопиться. Мало ли кто там ехал.
Но уж ночная стража в каретах точно не разъезжала.
Синемундирник объяснил Джему правила поединка. Джем рассеянно пошел за офицером. У Пня Марми они встали с Бергроувом спиной к спине и по команде начали расходиться. Синемундирник считал шаги.
Один. Два. Три.
Карета была все ближе.
Четыре. Пять. Шесть.
Джем чувствовал, как у него подгибаются колени. Горло сдавил спазм, под ложечкой гадко сосало. Стук копыт и скрип колес доносились до него, словно из другого мира.
Ближе. Ближе.
Семь. Восемь. Девять.
Раджал собрался с храбростью. Слезы у него высохли. Он не отводил глаз от Джема. Он понимал, что если он сейчас же ничего не предпримет, Джем погибнет. В этом Раджал не сомневался. Совсем рядом заржала лошадь. Потом кто-то крикнул. Еще и еще.
Десять.
Джем стоял боком. Он закрыл глаза. Его дрожащий палец лежал на спусковом крючке. Что толку? Что толку?
«Он стреляет первым».
Все остальное произошло в одно мгновение.
— Стреляйте!
Раздался хлопок, алая вспышка пороха рассеяла туман.
— Нет!
В это же мгновение Радж бросился к Джему и заслонил его. Он и сам не знал, то ли полез под пулю, то ли хотел спасти друга. Джем дико вскрикнул. Пуля угодила ему в плечо. Послышался второй выстрел. Джем, превозмогая испуг и боль, выстрелил в Бергроува.
— Радж! — опускаясь на землю, вымолвил Джем. — Что ты наделал.
— Джем, прости меня. Я должен был тебя спасти.
— Нет. Радж, что ты наделал?
Джем, страшно побледнев, указал вперед. Только теперь Раджал рассмотрел того человека, который все это время кричал, окликал Джема сквозь туман. Теперь он умолк и неподвижно лежал на земле неподалеку.
— Не может этого быть! Не может! Нет!
Жгучая боль охватила плечо Джема. Он прижал к ране ладонь, кровь залила пальцы. Джем, шатаясь, побрел вперед.
— Помоги мне, Радж!
Он понимал, что через мгновение лишится чувств, но до того, как это случилось, Джем убедился в том, что его худшие опасения верны. Позади послышалось щелканье хлыста, ржание лошадей, ругательства. Господин Бергроув покидал поле битвы.
А на земле лежал Пеллем Пеллигрю, и в затылке у него чернела дыра.
— Радж, нет!
— Джем, прости меня!
Но Джем уже опустился на землю. Раджал пытался удержать его. Оторвав глаза от друга, он в ужасе воззрился на фигуру человека в темном плаще с капюшоном, быстро шагавшего сквозь туман.
Лорд Эмпстер холодно обозрел место поединка.
— Насколько я понимаю, молодой человек, это писали вы? Из его пальцев выскользнул лист бумаги и лег на снег рядом с убитым. Это было письмо Раджала. Через мгновение оно должно было обагриться кровью.

ГЛАВА 46
ОТКРОВЕНИЕ В СОЛНЕЧНЫЙ ДЕНЬ

Первым, что увидел Джем, когда очнулся, была бабочка. Яркая, разноцветная, почти невидимая в лучах солнца, она беспечно порхала над его головой. Лишь на краткий миг она села на ветку и тут же упорхнула. А вот небольшая птичка с красной грудкой задержалась.
— Это «Боб Багряный», — сказал Раджал.
Джем повернул голову и тут же вернул ее в прежнее положение, потому что испугался острой боли в плече. Сколько времени прошло? Он лежал на поросшем травой склоне. Над его головой покачивались покрытые листвой ветки и отбрасывали прохладную тень. Чуть ниже того места, где он лежал, склон был залит лучами солнца. Что же это было за место? Джем здесь никогда не бывал, и все же оно показалось ему до странности знакомым. Но он никак не мог понять, каким образом они могли здесь оказаться. Он решил, что, наверное, бредит, и вздохнул. Как в тумане, вспоминалось ему, что они ехали в карете, что кровь заливала его камзол, вспоминалось искаженное гневом лицо опекуна. Да-да, наверняка он сейчас лежит без сознания и бредит.
Джем сжал в пальцах чехольчик с кристаллом.
— Радж, скажи мне, долго ли мы спим?
Но Раджал не слушал. Он, одетый в яркий костюм пажа, мечтательно смотрел на птицу, перелетающую с ветки на ветку. В руке Радж держал украшенную тонкой резьбой лютню.
— Я выучил песенку про него, — сказал Радж.
— Про него?
— Про Боба Багряного. Один актер, играющий роль «Зеленого с золотом» и только что вернувшийся из Рэкса, сказал мне, что там эту песенку распевают поголовно все. Хочешь, я тебе ее спою, Джем?
И, приняв молчание друга за знак согласия, Раджал стал перебирать струны и запел. Голос его звучал негромко и печально.

Багряную куртку всегда он носил,
Видать, обожал он багрянец.
В Зензане частенько встречали его,
Хотя сам он был не зензанец.

Хочешь знать, где Боб Багряный?
Правда, ты хочешь знать?
В царстве Вианы, в царстве Вианы
Надо его искать!

— Славная песенка, Радж. А дальше знаешь?
Джему удалось осторожно повернуться на бок. Без особого удивления он обнаружил, что на нем — белый балахон, как на монахе. Почему бы это? Он поднял руку и коснулся плеча. Рука сразу намокла. Кровь просачивалась сквозь грубую ткань. Но не только это увидел и почувствовал Джем. Он обнаружил, что кристалл светится. Свет его был виден сквозь чехол. Джем вздохнул. Внизу, на озаренном солнцем склоне, он увидел овец. А может быть, это были козы.

Он храбро сражался с неправдой и злом, 
И цвета притом не менял он. 
Другим в эту пору стал синий милей, 
Но Боб не расстанется с алым! 

Хочешь знать, где Боб Багряный? 
Правда, ты хочешь знать? 
В царстве Вианы, в царстве Вианы 
Надо его искать!

Раджал вспомнил еще несколько куплетов, но ничего нового Джем из них не узнал. В каждом куплете рассказывалось о каком-то из подвигов знаменитого разбойника. И как только зензанцы запоминали эти куплеты? В одном куплете пелось про Боба и монаха. В другом — про подвиги Боба в краю Олтби, но ни слова не говорилось о том, что это за край. Затем — про Боба и знатную даму. Про Боба и про побег зензанского принца. Боб то и дело ухитрялся провести синемундирников, и то и дело спасал какого-нибудь несчастного и невинного. А губернатора, естественно, все это приводило в ярость.
Были ли эти истории правдивы? Это, пожалуй, было не важно. Боб служил символом зензанского Сопротивления и сам мог быть как реальной фигурой, так и вымышленной. В куплетах часто упоминались его черный конь, серебряный пистоль, роскошная алая куртка, пелось о том страхе, который этот разбойник внушал эджландцам. Вот в том, что он внушал страх, можно было не сомневаться. Раджал улыбнулся. Конечно же, спроса на эти грубоватые баллады не было ни в аристократических салонах, ни в театрах, где выступали «Маски». Мало того: само их исполнение приравнивалось к государственной измене. Он негромко перебирал струны.
— Радж, это дерево… — проговорил Джем. — Что это за дерево?
— Это яблоня, Джем.
— Ты уверен, Радж?
— Уверен, Джем.
— Но, Радж, плоды на ней какие-то забавные.
— В каком смысле «забавные»?
— Они из золота.
— Да нет, что ты! Это яблоки!
— Яблоки? Ты точно знаешь?
— Конечно! Зеленые яблоки!
— Радж, это все настоящее?
Кровь-то у Джема была настоящая? Раджал аккуратно отложил в сторону лютню и внимательно всмотрелся в расплывавшееся по ткани балахона красное пятно. Джем откинулся на спину. Раджал осторожно открыл плечо Джема и нежно коснулся раны кончиками пальцев. Неужели он думал, что сможет остановить кровотечение? Во взгляде Раджала была печаль — глубокая, неизбывная печаль. Он смутно осознавал, что все, что сейчас происходит, на самом деле нереально. Но другая часть его сознания твердила ему, что реальнее в его жизни не было ничего.
Раджалу вспоминалось все, что произошло с ним за последние луны. Даже дни, проведенные с «Серебряными масками», казалось, отступили в прошлое. Он видел себя во время репетиций, изнурительных тренировок, где его учили гнуться во все стороны. Потом видел себя у зеркала во время гримирования. Он посыпал белой пудрой свой парик. Потом вспомнилось, как он, в плаще с радужной каймой, гордо выходит из кареты. Каким же он был глупцом! Как-то раз он утащил у паяца белила и намазал ими лицо, шею и руки. Его кожа стала белой, белее, чем у Джема. Раджал как зачарованный смотрел на себя в зеркало. А потом сгустились сумерки, и его кожа уже не стала казаться такой белой, а потом пришел паяц, увидел его и обозвал дурачком.
Они часто его так называли — арлекин и паяц. Порой они называли его и неблагодарной тварью, которую следовало бы вышвырнуть в грязь, из которой они его в свое время вытащили. Но на самом деле они вовсе не вытащили его из грязи. Наверное, говоря так, они вспоминали о каком-то другом юноше. И все же что-то в Раджале им нравилось. Ведь не зря же они избрали его своим фаворитом? Радж отвечал на их привязанность и смущенно, и с гордостью. Только поначалу он был шокирован и испуган, но очень скоро понял, что бояться нечего — ну разве что зависти других юношей из труппы. Он понимал, что его недолюбливают, но понимал и другое: никто не решится выступить против него открыто. Разве хоть один мальчишка-ваган, удостоившийся чести поступить в «Маски», рискнул бы лишиться места в труппе из-за глупой гордыни?
Вот и себе Раджал мысленно постоянно твердил то же самое.
Джем назвал его кокоткой, но это было не совсем справедливо. Тело его не было осквернено, если не считать осквернением прикосновения. Много раз старики заставляли его раздеваться донага, и потом он ложился с ними в постель. Они прижимались к его молодому телу, они целовали его, облизывали. Но больше они ничего ему не делали. И через какое-то время Радж понял, что на большее они и не способны. Лишь раз он ощутил какое-то особенное напряжение в теле паяца. Потом несколько дней паяц проявлял к нему особую нежность. Но большей частью старики не требовали и не ожидали от Раджала никакого ответа на свои ласки, и он на них не отвечал. В каком-то смысле он начал ощущать, что его могло бы и не быть рядом с арлекином и паяцем. Он был нужен им как бы не сам по себе, а как воспоминание о прежних возлюбленных, как призрак былой любви.
А потом ему стало казаться, что и арлекин с паяцем были призраками, фантомами любви, которую он сам еще не успел познать. Бедный арлекин! Бедный паяц! Раджал никогда больше не вернется к ним. Радж мысленно бесшумно прикрыл дверь, за которой остались пылающие угасающей страстью старики, нежащие воспоминания о былой любви. Он не испытывал ненависти к ним. Он не отвергал их. Он решил, что они просто-напросто приснились ему в глубоком, тревожном сне.
Но они научили его многому такому, чего он не забудет
А кровь все текла и текла из раны на плече Джема. Раджал, охваченный тревогой, то отводил пальцы, то снова прикасался к ране. И вдруг он понял, что должен сделать. Он встал на колени и стал пить вытекающую из раны кровь, а когда оторвался, увидел, что рана затянулась. Потом, по прошествии времени, он удивлялся, как это могло произойти, ведь он всегда был уверен в том, что не владеет магией. Магией владела Мила, а то, чему Радж научился за время странствий с «Масками», было не магией, а наукой любви.
Быть может, этой науки и хватило для заживления раны?
Джем открыл глаза. И тут Раджала посетило мучительное озарение. Он понял, что этой муки ему теперь не избежать до конца дней. «Я люблю его», — понял он. А еще в это же самое мгновение Раджалу почудился голос, который он услышал однажды вечером, засмотревшись на свое вымазанное белилами лицо в зеркале.
«Дурачок, — насмешливо проговорил паяц. — Дурачок, дурачок!»

Птичка под названием «Боб Багряный» щебечет в листве. Теплый ветерок заставляет звенеть струны лютни Раджала. Белые облака плывут, как во сне, по синему небу. Кто-то поднимается вверх по склону холма и окликает Джема и Раджала — какой-то человек с корявым посохом. Поначалу (наверное, из-за посоха) кажется, что это пастух. Но нет, этот человек одет во все черное, как и Джем. И еще он курит трубку из слоновой кости. Знатный господин усаживается, скрестив ноги, под дерево. Посох исчезает бесследно. Синевато-серый дымок от трубки поднимается к листве. Господин смотрит на Джема, переводит взгляд на Раджала. Они встревожены. Ведь тогда, когда они видели лорда Эмпстера в последний раз, лицо его было искажено гримасой гнева.
Теперь же он спокоен.
Слишком спокоен.
Он начинает говорить. И вот тут-то происходит нечто странное. Друзья уже догадывались, что и это дерево, и этот солнечный день, и этот зеленый склон — что все это не может быть настоящим. И тут иллюзия начинает таять. Мало-помалу проступает поверхность каменных стен. Небо сменяется темным сводчатым потолком. В скобах на толстых колоннах горят факелы. Откуда-то сверху — видимо, через отверстие в крыше — проникает холодный лунный свет.
Но все это происходит медленно, очень медленно.
Лорд Эмпстер говорит о Пелле, о бедном глупом Пелле, которому теперь уже никогда не завязывать галстука, красуясь перед зеркалом в мастерской у Квисто, никогда не распевать могучим голосом каноны в Главном храме, никогда не предаваться радостям в заведении у Чоки — о да, лорд Эмпстер прекрасно знал о том, что молодые люди посещают это заведение. Он говорит о том, как это славно, что по нынешней моде молодые люди носят парики. В противном случае мозги бедного Пелла разлетелись бы по всей окраине Агондона. Да, дуэль завершилась весьма неожиданно. И все же, пожалуй, Пелл не отказался бы от такой кончины.
Лорд Эмпстер печально смотрит на Джема. Пелл, бедняга Пелл. Ведь он был верным другом, не так ли? Прекрасным спутником? Затем лорд Эмпстер повторяет последнюю фразу и переводит взгляд на Раджала. Теперь спутником Джема должен стать он. Другого быть не может.
Радж почтительно опускает голову.
Лорд встает и начинает расхаживать туда и обратно. Его посох таинственным образом снова возникает в его руке. Он говорит и говорит, и теперь в его голосе появляется тревога.
— Завтра рано-рано утром я покидаю Агондон. Важные дела призывают меня отправиться за границу. Все мои слуги уволены. Я запру дом на улице Давалон. Вам, молодые люди, тоже придется исчезнуть. Сэр Пеллион Пеллигрю и так уже достаточно убит тем, что погибла его внучка. Если он узнает о том, что вы причастны к гибели его внука, он обрушит на вас всю суровость закона.
Джем понурился. Ему было жаль Пелла, жаль его деда, и все же некий порыв заставил его воспротивиться.
— Милорд, Бергроув — вот кто настоящий негодяй и убийца, но он и не подумает бежать из города. Я полагал, что знатных господ не судят по тем же законам, по которым судят простой люд.
— Мой юный принц, эта мысль глупа, хотя в действительности так часто происходит. Однако не следует забывать о том, что господин Бергроув является любимчиком джентльмена, который известен вам под прозвищем «Чоки». Вам это известно. Но вам неизвестно, почему и за что Чоки так ценит господина Бергроува. Считается, что Бергроув некогда совершил какую-то выгодную сделку, но спрашивается, что это была за сделка? А дело в том, что Бергроув-старший (как говорят) вовсе не нажил состояние за счет каких-то успешных вложений капитала. Говорят, он продал Чоки свою молодую жену, женщину необыкновенной красоты. Ну, не самому Чоки, так в его заведение, что, в общем, одно и то же. Так вот, молодой Жак — его любимый незаконнорожденный сынок. Один из многих.
Джем обдумал услышанное. И кое-что понял.
— Получается, что господин Бергроув — мой дядя?
— Вы догадливы, юный принц. Следовательно, вы уже поняли, кто такой на самом деле этот «Чоки». Совершенно верно, он — ваш дед, эрцгерцог Ирионский. Более того: он — один из немногих господ, кто имеет возможность переговариваться с Транимелем. Без сомнения, человека, предавшего Эджарда Алого, тот может считать верным союзником. Так вот, юный принц, теперь вы должны понять, почему господину Бергроуву прощаются его, так сказать, маленькие шалости. Боюсь, что мой протеже вряд ли может рассчитывать на столь же благосклонное отношение премьер-министра.
Раджал сказал:
— Милорд, вы говорите, что нам следует уйти завтра. Но не стоит ли нам отправиться сейчас же — под покровом ночи?
Лорд Эмпстер на этот вопрос не ответил.
— Не волнуйся. Скоро уйдешь. Скоро. 
Джем спросил:
— С вами, милорд?
Лорд Эмпстер вроде бы задумался.
— Нет, Джем, — ответил он. — Не со мной. Еще не время, верно?
— Милорд?
— Джем, я очень надеялся на то, что к этому времени ты успеешь завершить подготовку к испытанию. Ведь я поручил Пеллему очень трудное задание. Он должен был превратить тебя из неотесанного тарнского парнишки, спутника ваганов, в того, кто будет способен выдержать предстоящие испытания. Да, Джем, именно таков был мой план, хотя тебе, похоже, так и недостало сообразительности понять, в чем же он состоит. И вот ты, из-за своей несдержанности и вспыльчивости, разрушил этот план. Я и впредь буду опекать тебя, ибо твоя миссия чрезвычайно важна, но ты и твой друг-ваган должны отправиться без меня в глубь Зензана. Быть может, если это путешествие закончится успешно, ты как-то покаешься в том, что так глупо положил конец своей светской жизни в Агондоне.
— Значит, мы должны отправиться в Зензан?
К этому времени уже ни следа не осталось от солнечного дня, зеленого склона и яблони. Улетела красногрудая птичка. Джем и Раджал теперь сидят не на траве, а на деревянных скамьях. Что это за место? Конечно, это не особняк лорда Эмпстера! Но Джему почти все равно, где он находится. Встревожен Раджал. Теперь он вспоминает о том, что карета все время ехала, забираясь по улицам вверх. Он вспоминает улицу, двери — огромные, тяжелые дубовые двери, озаренные луной и окутанные густым туманом. В отчаянии и слезах он смотрит, как лорд Эмпстер выносит из кареты неподвижного Джема. Потом его лба и лба Джема касается рука. Чья это рука? Лорда Эмпстера?
Свет факелов начинает мерцать. Лунный свет посередине пола становится золотистым. Темнота завистливо тянется к свету. Раджал напрягает глаза, чтобы не потерять из виду расхаживающего туда и сюда лорда, похожего на монаха в своих развевающихся одеждах. Медленный страх подкрадывается к сердцу Раджала. Но Джем думает только о том, что лорд говорит.
А Эмпстер вдруг сердится. Он наклоняется к самому лицу Джема и говорит:
— Глупый мальчишка, глупый! Ты еще спрашиваешь, куда пойдешь? Куда же еще, как не в Зензан, где находится кристалл Вианы, жаждущий воссоединиться со своим собратом? Разве ты забыл о Пылающих Стихах, которые предстали пред тобой во дни твоего неведения, которые призвали тебя к твоим священным испытаниям?
Рука лорда Эмпстера крепко сжала плечо Джема. Теперь и Джему становится страшно. Он словно впервые видит мрачный склеп, в котором они находятся, ясно различает черты лица своего опекуна. Это лицо пугает его. Но почему? Ведь это самое обычное лицо пожилого мужчины. Гладко выбритое, с редкими морщинами — лицо человека, который в молодости, наверное, был красив. Но почему-то Джему кажется, будто в коже, в плоти лорда Эмпстера есть что-то неживое, восковое. В глазах его сверкает холодное пламя, напоминающее блеск золотых тиралей. Джем, скорчившись на холодной скамье в полумраке, начинает раскачиваться из стороны в сторону и читает по памяти:

Помните: тот, кто спасет Орокон,
Будет отмечен и знаком и духом Риэля.
Вынесет он испытанья и беды такие,
Что и не снились героям прошедших времен,
Вызвав на битву ужасные Зла порожденья…

Раджал едва сдерживается, чтобы не закричать от страха. Разве это голос Джема? Этого не может быть… если только Джем не стал таким же полумертвецом, как лорд Эмпстер. Но лорд продолжает сжимать плечо Джема — его раненое плечо. Может быть, он мистическим образом передает Джему эти слова, вкладывает их в легкие Джема, в его гортань? Но нет. Эти слова запечатлены в сознании у Джема. Они выжжены жарким пламенем в его сердце.

Ибо восстанет из Небытия 
Мраком рожденный змей Сассорох, 
Силы свои увеличив стократно. 
Явит чудовище истинный лик свой, 
Имя, что прежде скрывало, объявит.

Джем помнит и другие стихи, но лорд Эмпстер вдруг резко отрывает его от скамьи и волочет по полу туда, куда падает лунный свет.
— Подними голову и смотри, мой мальчик!
В это время где-то высоко-высоко прозвенел храмовый колокол. Раджалу показалось, что даже колонны завибрировали от его скорбного звона. Джем почти ничего не слышит. Он только видит, а то, что он видит, настолько ярко, что он едва не кричит от боли. Он смотрит на лик луны, ставший особенно четким отсюда, с немыслимой глубины.
— Отпустите его! — Раджал пробует вмешаться, напуганный светом, падающим на лицо его друга. Но это бесполезно. Лорд Эмпстер отталкивает Раджала и заставляет Джема смотреть на слепящую луну. Да так ведь он Джему глаза спалит! Раджал падает на каменный пол. Его лютня, ударившись о камень, издает жалобную ноту.
Лорд шепчет Джему на ухо:
— Полнолуние! Мальчик мой, разве ты не понимаешь? Сегодня ночью полная луна будет светить во мраке над туманом! А по календарю полнолуния нет. Как же такое может быть? Тебе это никогда не приходило в голову? Принц Джемэни, Ключ к Орокону, разве ты никогда не взирал на руины времени?
Раджал, распростертый на полу, кричит:
— Перестаньте! Запрещено смотреть на полную луну! Лорд Эмпстер запрокидывает голову и смеется.
— О ваган, пора избавиться от глупых суеверий! Что ты можешь знать о моей старой подруге, о прекрасной свидетельнице моих ночных странствий? Сколько лет она взирает с тоской на все те глупости, из-за которых мир все более и более погружается в пучину упадка? И все же, разве она не мечтает о том, чтобы Эпоха Искупления завершилась и чтобы к ней вернулась былая краса? Есть такой стишок, я его услыхал давным-давно. Его придумали крестьяне… в другой стране. Хочешь, я расскажу тебе этот стишок, Джемэни?

Лунная Дама, Лунная Дама, 
Как бы ты вновь засияла, 
Если бы кто-то собрал воедино, 
Пять всемогущих кристаллов.

— Пойдем, милый мой принц, настало время твоих испытаний!

ГЛАВА 47
ВИДЕНИЕ В ДИКОЛЕСЬЕ

— Папа! Папа! 
Это было безумие.
Но она и была безумна.
Белые пышные нижние юбки Каты полоскались на ветру, словно паруса. Она, не разбирая дороги, бежала по снегу. Снег лежал повсюду — плотным, толстым слоем. Ее босые ступни кололо, словно острыми иглами. Деревья Диколесья стояли кругом, безучастные и зловещие под холодным серебристым светом полной луны.
— Папа! Папа!
Может быть, она уже умерла? Может быть, это была не она, а ее отчаявшийся дух, стенающий призрак, мечущийся во мраке и разыскивающий место покаяния. Но нет, в пещере отца Кату не ожидал горящий огонь. Не дождалась она ни ласки, ни поцелуя, которые могли бы согреть ее.
Ката упала на снег перед пещерой, рыдая и стеная. Слезы замерзали на ее охладевших щеках, она едва могла дышать.
Все было напрасно, напрасно! Они убили папу, убили давным-давно. Убили юношу Джема, убили папу. Подобно раненому зверьку, обитателю Диколесья, замерзшая девушка, готовая умереть, свернулась калачиком в снегу. Ледяной ветер шумел в голых ветвях, и шум его был подобен шуму моря. Кате казалось, что она тонет, но это ей было безразлично.
И тут произошло нечто необычное.
Сначала происходящее можно вполне было приписать бреду, охватившему измученное сознание девушки. Ведь она умирала. Стало быть, это правда, это так и есть, что перед смертью время прокручивается назад, как будто дочитанный, досмотренный до конца свиток с картинками? Сначала Ката слышала какое-то щебетание над ухом, голосок какой-то надоедливой птахи. Ти-вить! Ти-ву-у-у! Боб Багряный? Ночью? Разве этой маленькой птичке не полагалось сейчас дремать, спрятав клювик в перьях на груди, в каком-нибудь теплом амбаре или под стрехой? Ката закрыла глаза, прижалась щекой к снежной перине. Ти-вить! Ти-ву! Что же ей было нужно, этой птице? Нет, Ката не могла открыть глаза. Ее веки смерзлись. А потом — о, как сладка была эта иллюзия, как приятна! — ей почудилось, будто теплый ветерок подул ей в лицо. А снег, на котором она лежала, уж не превратился ли он в зеленую траву? Если бы у Каты так не замерзли губы, она бы улыбнулась. А потом ей показалось, что там, в том иллюзорном мире, ей удалось улыбнуться. А потом и открыть глаза.
Ката открыла глаза и ахнула. Вокруг нее порхали бабочки — лиловые, зеленые, красные… Она с трудом встала.
Вот что она увидела в своем видении:
Поляна залита лучами веселого солнца. Под ногами (так это правда!) зеленеет трава. Ветви деревьев покрыты мягкой, нежной листвой, с ветвей свисают гибкие лианы. Воздух наполнен ароматом тысяч прекрасных цветов, их запах смешивается с теплым ветром и жужжанием пчел, собравших с цветов пыльцу, с пением птиц — зимородков, соловьев, прекрасных радужных горлиц. Под торжественное пение птиц собираются к поляне звери…
Вот появляется пугливый заяц, навостривший длинные уши. Из-под земли вылезает крот. Белка спрыгивает с ветки на землю, смущенно держит в лапках орешек. А это кто? Выдра, мокрая, блестящая выдра! Лиса с хвостом, похожим на язык жаркого пламени!
Бурый медведь, пробудившийся от спячки, идет на задних лапах, потягивается и зевает.
Да, все собрались, все друзья Каты. Даже мудрый филин, и тот прилетел, и его уханье добавилось к общему хору.
Но вот за деревьями мелькают двуцветные полоски. Ката торжественно и смущенно опускается на колени.
— Лесной тигр?
Неужели он сам пришел к ней? Разве хоть раз он приходил к ней сам? Но Кате не дано узнать, присоединится ли тигр к дружному кругу животных. Ее уносит куда-то на крыльях видения. Еще мгновение — и она чувствует, что к ней вернулись так долго дремавшие мистические силы. Она снова начинает понимать язык птиц, зверей, цветов. Она стонет, поеживается. Что-то не так. Зимний холод даже в видении не покинул ее.
— Но почему? — шепчет Ката. — Зачем мне этот дар, когда печаль не покидает мое сердце?
— Ты слишком тороплива, королева Эджландии.
Что это за голос? Такой нежный, добрый. И почему этот голос назвал ее королевой?
— Посмотри, королева Эджландии. Посмотри сюда.
Ката, забыв о том, что ее назвали королевой, видит перед собой изображение отца — он как живой. Ката кричит, окликает его, но он, конечно же, ее не слышит. Боль разрывает ее сердце. Старик бредет по лесу — по белому зимнему лесу. Он идет без дороги, ничего перед собой не видя, опираясь на посох. Плащ с капюшоном развевается на ветру. Бедный отец! Он не может идти дальше. Он падает на снег. Он умрет, как чуть было не умерла Ката в том мире, из которого ее унесло видение. Ката кричит, плачет. Почему ей не дано спасти его? Но она ничего не может поделать. Перед ней видение, воспоминание о чем-то, что уже произошло.
А потом она видит протянутую руку. Старик, умирающий от холода в снегу, этой руки не видит, но, наконец, чувствует ее прикосновение. Его жуткому одиночеству приходит конец.
— Папа! Папочка! — рыдает Ката, слыша, как отец что-то говорит спасшему его от смерти незнакомцу.
— Я… я вижу вас, — говорит старик Вольверон. Неужели к нему вернулось зрение? Тот, кто стоит рядом с ним, тоже в плаще с капюшоном, этот человек также опирается на посох. Но только посох у незнакомца серебряный, а одежды золотые.
— Ты видишь меня, — говорит незнакомец, — потому что я этого хочу. Пойдем, старик. Ты сделал свое дело. Теперь ты в безопасности. Пойдем со мной.
Старик Вольверон поднимается на ноги и держится с былой уверенностью. Затем он вместе со своим спасителем взлетает над снегом, над верхушками деревьев, окутанный аурой золотистого сияния, исходящего от его странного спутника.
Слезы текут по лицу Каты. Что она видит? Смерть отца? Этот вопрос она не задает вслух, но тот, кто беседует с ней, слышит ее мысль и говорит ей:
— Королева Эджландии, разве твой отец может умереть? Ведь он — Хранитель. Предсказано, что он будет здесь до самого конца. Предсказано также, что ты снова встретишься с ним.
— Я не понимаю. Объясни, что ты имеешь в виду.
— Королева, я говорю о конце. О конце, который на самом деле не конец, но начало.
— Ты говоришь загадками. И почему ты называешь меня королевой?
— Я говорю о том времени, которое предсказано в Пылающих Стихах. Оно близится, это время.
— Пылающие Стихи? Папа говорил о них.
— А он не говорил о Ключе к Орокону?
— Но… ведь это Джем. Моя любовь, моя жизнь. — Рыдания сдавили горло Каты. — Но он мертв.
— Мертв? — слышится добрый смех. — Детка, а я думал, что ты все-все вспомнила! Как же может быть предсказано, что ты станешь королевой, если твой король умер?
— Мы с Джемом станем королем и королевой? 
В ответ снова слышится смех.
Ката попыталась обернуться, чтобы увидеть того, кто с ней разговаривает, но обернуться не смогла. Она смутно догадывается о том, что это высокий мужчина, довольно странно одетый. Однако даже ее мистический дар не позволяет ей разглядеть его получше. На ее плечо легла костлявая рука, волна печали с головой захлестнула ее. Но ведь на самом деле отец не мог быть жив, не мог. Не мог? И то, что они с Джемом снова будут вместе, — ведь это тоже невероятно?
Она прошептала:
— Нет, это все нереально. Этот день из сезона Терона посреди сезона Короса. Эти звери и птицы, что собрались поприветствовать меня. И ты, говорящий со мной. Тебя не существует. А я умираю в снегу.
Губы незнакомца приблизились к самому уху Каты. Послышался его шепот.
— О мое драгоценное дитя, поверь в свое видение! Что такое реальность? Что такое иллюзия? В это мгновение мы с тобой находимся в особенном месте, но что, если это место более реально и более истинно, нежели все то, что окружает тебя в обычном мире? Драгоценное дитя мое, а ведь было время, когда в сердце своем ты знала, что это так. Просто слишком долго ты была чужой для самой себя. Целый цикл сезонов, и даже долее, ты жила в мире, где не было места видениям, снам, памяти. Ты была словно прикована цепью к злодеянию, совершенному мерзавцем Воксвеллом. Разве это была твоя настоящая жизнь? Нет, детка, твоя настоящая жизнь началась теперь. Здесь. Было предсказано, что ты познаешь слепоту, чтобы зрение, вернувшись к тебе, показалось тебе еще более драгоценным. И зрение вернулось к тебе. Повернись ко мне, детка, познай свою судьбу.
Рука более решительно сжала плечо Каты, развернула ее. Она, не сопротивляясь, наконец повернулась лицом к таинственному незнакомцу. Его лицо было скрыто серебряной маской.
— Арлекин! Но ведь тебя повесили на деревенской лужайке!
— Детка, не забывай! Что реально, а что нет! Пока помни вот о чем: для Джема начался новый этап в его испытаниях. Ты также должна пройти испытания и разыскать его. Я сказал, что тебе суждено стать королевой. Но это случится, только если кристаллы будут спасены и ими не завладеет Тот-Вексраг.
— Тот-Вексраг? Я не…
— Ты все узнаешь, все узнаешь. Дитя, я должен торопиться. Слушай меня. Та реальность, в которой мы с тобой говорим, очень хрупка. Через несколько мгновений ты перестанешь видеть меня. Слушай: в свое время Джем должен отправиться в дальние края земель Эль-Орока. От того, выдержит ли он это испытание, зависит будущее этого мира. Но без тебя ему испытаний не выдержать. Если он — Ключ к Орокону, то ты — Замок, который следует открыть этим Ключом. Найди его.
— Что? Но как? Где?
— Очень скоро настанет время, когда ты покинешь свой нынешний дом и ступишь на дорогу, которая приведет тебя к твоей судьбе.
— А теперь? Сейчас? Что мне делать?
Ката была в отчаянии. Она задыхалась, ей не хватало воздуха. Она верила всему, что слышала, безоговорочно. Она верила всему, но ничего не знала. Вокруг начались изменения. Исчезли звери. Чудесная полянка, где Ката была спасена от смерти, возвращалась в сезон Короса. Опадали с цветов лепестки. Зелень сменялась белизной снега. Снова подул ледяной ветер. Еще мгновение — и все исчезнет. Ката снова очутится на снегу, но почти сразу же ее найдет истерзавшаяся Нирри.
Но осталось еще одно мгновение. Арлекин крепко, любовно обнял Кату, но вместо слов любви прошептал ей вот что
— Через несколько дней ирионские синие отправляются в Зензан. Им нужны бойцы, идет набор в роту. Ты — отважная, бесстрашная девушка. Понимаешь, как ты должна поступить?

ГЛАВА 48
СХВАТКА

— Я не понимаю! Зачем вы делаете мне больно?
Джем в отчаянии вырывается из рук своего опекуна. Взгляд его дико мечется из стороны в сторону. Он отчетливо видит колонны, скамьи и понимает, что где-то в полумраке прячется алтарь. Он догадывается: это храм. Подземный храм. Колокол все звенит, его звон гулким эхом отражается от стен подземного колодца. Еще удар. Еще. Который же час? Не полночь ли?
Но тут доносится звук шагов. Кто-то спускается по каменной лестнице. У Джема кружится голова, он чуть не падает. Лорд Эмпстер смеется.
— Правда, гениально придумано — вот так сфокусировать лунный свет? Он проникает сюда сквозь шпиль храма и центральную колонну. Колокола также служат отражателями.
Джем непонимающе переспрашивает:
— Храм?
— Ну конечно! Мы глубоко, глубоко под храмом. Пойдемте, мои юные друзья, нам с вами нужно понаблюдать за одним любопытным зрелищем. Но вот юноша-ваган… — Лорд Эмпстер озабоченно качает головой. — Я не позаботился о том, чтобы одеть тебя, как подобает… Твой яркий пажеский костюм слишком заметен. Спрячься в темноте. И позаботься о том, чтобы струны твоей лютни не зазвучали, слышишь?
Раджал отступает в темноту. В подземном храме начинают появляться фигуры людей, одетых в черное. Как стремительно Братья занимают свои места. Лорд Эмпстер занимает место на дальней скамье. Он крепко обнимает Джема за плечи.
— Набрось капюшон, принц. Закрой поплотнее лицо.
Еще мгновение — и все в сборе. Джем с опаской смотрит из-под капюшона. Все молчат. Никто не смотрит ни вправо, ни влево. Джем видит чьи-то сверкающие глаза, чей-то профиль. Не знакомы ли ему эти глаза и тот профиль? Ну конечно, все эти фигуры Джему хорошо знакомы. Кто они, эти Братья, как не знатные господа, которые фланируют в роскошных нарядах на балах в королевском дворце, смиренно склоняют головы во время службы в храме в дни Канунов, наблюдают за представлениями во время праздника в салоне леди Чем-Черинг? Да-да, здесь собрался весь цвет эджландского общества, собрался для самого священного из богослужений.
Какой-то сутулый старик занимает место на передней скамье, чуть в стороне от столпа лунного света. Этого Джем узнает сразу. Чоки. Эрцгерцог-изменник вздымает руки, призывая собратьев садиться. Того и гляди начнется черная месса!
— Смотри, юный принц. Смотри и познавай.
Ритуал начинается с песнопений. Джем готовится к тому, чтобы пропеть с детства заученные молитвы. Но нет, здесь звучат совсем другие слова. Здесь никто не взывает к богу Агонису. Никто не поет о мире, милосердии, любви.

О всемогущий, явись нам скорей! 
Пламенем жарким спали этот мир! 
В водах потопа его утопи 
И искупай его в алой крови! 
Прежде ты имя носил Сассорох, 
Нынче явись нам как ТОТ!

Снова и снова слышит Джем страшное имя. Песнопения умолкают, слышится только короткое односложное «ТОТ, ТОТ, ТОТ!». Наконец у Джема возникает такое ощущение, что это слово едкой щелочью разъедает его мозг. Если бы его опекун не обнимал его так крепко, Джем бы сорвался с места, заткнул уши ладонями и стал умолять их всех замолчать, замолчать, замолчать! Джем прикусывает язык, впивается ногтями в ладонь, не отрывает глаз от столпа лунного света.
А потом восклицания резко обрываются. Джем, проморгавшись, видит худощавую аскетичную фигуру, стоящую прямо под столпом лунного света. И этого человека он видел раньше.
Премьер-министр!
Эрцгерцог удаляется в темноту. Он исполнил свой долг, он подготовил общину к приходу жреца. Лицо Транимеля озарено слепящим светом. Он раскидывает руки и выкрикивает отдельные слова, обращаясь к свету луны. В набожном экстазе он порочит верховного бога Орока и всех пятерых его детей. Он страстно провозглашает могущество Тота, который должен вскорости обрести волю и свершить свое последнее возмездие.
Но тут что-то странное начинает твориться со светом. Сверху доносится грохот. Джем в страхе смотрит вверх. Неужели антибожество уже приближается? Но нет, это грохочут камни свода, они движутся, повинуясь действию какого-то тайного механизма. Угол падения лунного света меняется. Премьер-министр отступает, остается на свету. Теперь свет луны озаряет занавес, которым задернут алтарь. Транимель продолжает что-то говорить, но Джем не слушает его. Он думает только о таинственном существе, которое вибрирует, бьется за темным занавесом.
— Явись нам, о Великий Чародей! Явись нам, о Изгнанный из Орока! Явись нам, Первый из Отвергнутых Созданий, о великий, о могущественный, о великолепный Тот-Вексраг!
Выкрикнув имя антибожества, Транимель отступает в сторону от лунного света и отдергивает занавес.
Джем еле удерживается от того, чтобы вскрикнуть.
Выпученные красные глаза под насупленными уродливыми бровями. Одно ухо оторвано, на месте носа — гноящаяся дыра, изодранные, кровоточащие губы, торчащие кривые клыки. Щеки, испещренные мокрыми от гноя нарывами и трещинами, в которых ползают черви. Джем не сразу понимает, что жуткий лик всего лишь отражение на поверхности огромного зеркала.
— Глупцы! Мерзкие глупцы!
Антибожество выкрикивает проклятия, высказывает ненависть и презрение к своим почитателям. Транимель поспешно дает Братьям знак. Те тут же заводят песнопение. Они поют громче прежнего — торопливо, отчаянно, притопывают на месте, кричат до хрипоты.

Бейте же, бейте сильней, барабаны! 
ТОТ всемогущий, внемли нашей песне! 
Скоро ты станешь навеки свободен, 
Скоро стекло ненавистное треснет!

Первый кристалл тебе волю подарит, 
Чтобы нашел ты кристаллы другие. 
Чтобы, собрав Орокон воедино, 
Стал ты навеки властителем мира!

ТОТ, ты могуществом страшным владеешь! 
ТОТ, ты способен создать и разрушить! 
Силы твои в Орокон воплотятся, 
Новым сиянием он озарится!

Яростным пламенем гнева объятый. 
Мир поклонится могучему ТОТУ! 
Плетью своею и жезлом жестоким 
Всех уничтожь, сотворенных Ороком!

Бог лишь один! И зовется он ТОТ! 
Скоро он волю уже обретет! 
ТОТ всемогущий и неуязвимый, 
ТОТ, кого ждали мы все испокон! 
ТОТ — это тот, кого ждет Орокон!

Все более истерично поет хор Братьев. И, словно молитвенный экстаз доставляет чудовищу радость, его лик в зеркале начинает разбухать и колебаться. Кровавые слезы вытекают из глаз, струится гной из набухших нарывов. Отвратительная пасть открывается, становится видна полусгнившая культяпка — язык, раскачивающийся в такт с песнопением. Джем в отвращении отводит взгляд. Но так же отвратительно ему и зрелище его опекуна, который в не меньшем экстазе, чем остальные (то есть так кажется Джему), топает и выкрикивает жуткие строки.
Зачем, зачем его опекун привел его сюда? Джем старается отвлечься, он стискивает в пальцах кристалл. Что за жар, что за могущественная темная сила проступает сквозь ткань его одежды? Он опускает глаза и видит, что темно-лиловое сияние льется от его груди, даже его пальцы просвечивают насквозь! Джем в тревоге смотрит на опекуна, но тот старательно топает ногами и продолжает петь. Джем пытается прикрыть кристалл складками одежды, спрятать от посторонних глаз странное свечение. Потом он начинает плакать. Что же значит эта боль внутри кристалла, передающаяся Джему, почему она возникла перед ликом антибожества?
И вдруг из глубины зеркала раздается писклявый, противный визг. Это визг радости. Чудовище продолжает покачиваться, но его экстаз, похоже, достиг вершины. Песнопение прерывается. Премьер-министр, охваченный волнением, оборачивается к зеркалу.
— О всемогущий, искупайся в нашей преданности тебе! Да-да, всемогущий, искупайся в нашей любви! Но теперь позволь нам доказать тебе свою любовь!
Рука Транимеля вздымается в столпе лунного света, он дает знак одному из Братьев. Сейчас должна начаться следующая часть ритуала. Антибожеству будет принесена жертва. Джем только теперь видит каменную плиту, возвышающуюся перед магическим зеркалом. Тот из Братьев, что стоял ближе других к Транимелю, укладывает на плиту извивающееся, укутанное в белое полотно существо. Кто это? Овца? Коза?
— О всемогущий Тот! — кричит Транимель. — Прими наше подношение! Обшарив взглядом, полным любви к тебе, пределы нашего королевства, мы, поклоняющиеся тебе, искали лишь самое наилучшее из подношений. И я самолично осмотрел то восхитительное блюдо, которое мы тебе нынче подносим!
Говоря, Транимель извлекает из складок балахона длинный нож. Тот в Зазеркалье оживляется. Его глаза наливаются кровью, гнилой язык обволакивается слюной. Транимель снова дает знак своему подручному. Тот срывает с жертвы полотно. Джем широко открывает глаза. Сердце его сжимается от жуткого страха. Рука его опекуна крепче сжимает его плечо. Джем готов закричать. Кристалл горит все ярче, он обжигает грудь Джема. Он наклоняется вперед, прижимает руки к груди.
— О всемогущий Тот, да будет эта кровь бальзамом для твоих ран!
А потом настает мгновение, которого Джем не забудет никогда. Оно останется шрамом на его сердце и разуме. Затем все происходит быстро. Очень быстро. Транимель поднимает нож. Он готов вонзить его в сердце жертвы. На плите корчится, пытаясь освободиться, ребенок.
Быть может, первым крикнул Джем. Но он слышит шум и крик за спиной. Это падает на пол лютня, а кричит Раджал:
— Мила!!!
Раджал бросается вперед, его яркий костюм сверкает при свете факелов. Начинается суматоха. Братья оборачиваются, начинают кричать. Чудище Тот в зеркале визжит. Визжит и Транимель:
— Измена!!!
Первым вскакивает опекун Джема. Джем так и не понимает, на чьей тот стороне. Но лорд Эмпстер хватает Раджала и валит его на пол. Раджал брыкается, кричит, отбивается. А чудище в зеркале вопит все громче:
— Моя кровь! Дайте мне напиться крови!
Глаза Транимеля полыхают в лунном свете. Он опускает нож. Мила дергается, вертится на плите. В следующее мгновение она погибнет. Но тут вперед бросается Джем. Он выхватывает кристалл из чехла. Транимель в ужасе кричит. Что это за свет, что за ужасный свет, который даже ярче света луны? Однако он сразу все понимает. Пророчество! Оно сбылось! Все более жуткий вопль доносится из глубины зеркала. На полу брыкается и пытается вырваться Раджал. Но вдруг силы покидают его и перемещаются в раненое плечо друга. Джем замахивается.
И изо всех сил швыряет кристалл.

То, что в это мгновение происходит с Милой, еще надолго останется тайной. Нож выпадает из пальцев Транимеля. Но где Мила? Куда она подевалась? Ведь она только что лежала на плите и должна была умереть. Но теперь ее нет. Быть может, могущество кристалла Короса спасло ее и куда-то перенесло в миг опасности? Или девочку затоптали во время суматохи? Еще немного — и содрогнутся стены подземного святилища, закачаются древние колонны, упадут на пол тяжелые камни.
Но никто не ищет Милу взглядом. Ни Раджал, ни Джем. Кристалл ударяется о зеркало и разбивает его. Транимель бросается вперед. Он хватает кристалл, поднимает его. Лилово-черный свет льется сквозь его пальцы. 
— Ключ! О могущественный! Все как было предсказано! 
Транимель дрожит в молитвенном экстазе. Но что же это?
Клубы ядовитого дыма окутывают разбитое зеркало, оттуда вырываются языки пламени. Братья в страхе разбегаются. Им теперь не до поклонения, они думают только о том, как бы поскорее унести ноги.
За считанные мгновения экстаз Транимеля сменяется агонией. Его балахон загорается. Он кричит, мечется. Кристалл выпадает из его руки. Он катится по полу, его свечение вплетается в лунный свет. Джем едва успевает схватить кристалл. Кристалл больно жжет его пальцы. Силы покидают Джема. Лорд Эмпстер подхватывает его и оттаскивает подальше от алтаря.
— Сюда, сюда! Скорее!
— Нет! Мила… — кричит Раджал. Но и он не в силах сопротивляться. Лорд Эмпстер и его уводит из подземелья.
В последнее мгновение перед тем, как рушатся стены, Джем оборачивается и видит, что происходит с обезумевшим премьер-министром. Транимель объят пламенем. Он мечется в огне. А потом, будто бы кто-то распарывает его кинжалом, из его тела вываливаются сердце, легкие, кишки и падают на жертвенную плиту.
И тогда из разбитого зеркала выныривает огненный змей и, пожирая внутренности жреца, возвращает ему целостность.
Тело Транимеля оживает.
Транимель — но, конечно, это уже не Транимель — стоит прямо, гордо и бесстрастно, объятый пламенем.

ГЛАВА 49
ЧЕРНО-БЕЛЫЙ КОТ

Что это были за звуки? Не то кто-то царапал когтями по полу, не то ветка задевала стекло.
Словно ныряльщик, стремящийся к поверхности океана, мисс Джелика Венс медленно вынырнула из глубин своего сна. Ей что-то снилось? Но если снилось, сон ее растаял. Она лежала в темноте, ничего не понимая. Джели оторвала голову от подушки. В очаге мерцающими янтарями догорали угли, сквозь щелочку между шторами заглядывала полная луна.
А потом она снова услышала звуки. Кто-то скребся.
— Ринг? Рин?
Но Ринга не было под боком, и Рин не сидел на столбике кровати. Джели вдруг встревожилась. Она нахмурилась, и ей показалось, что, как в забытом ею сне (значит, сон все-таки был!), она должна отгадать какую-то загадку. Какую? Да вот хотя бы узнать, почему угли в камине и луна за окном вдруг кажутся ей такими зловещими и опасными.
И снова послышались звуки. Они стали более настойчивыми. На этот раз помимо этих звуков Джели услышала негромкое бормотание. Девушка напряглась, прислушалась. Голос доносился из Будуара тети Влады. Джели протянула руку и немного отдернула штору. Лунный свет проник в комнату, и Джели увидела, что дверь между ее комнатой и будуаром тетки приоткрыта. Джели на цыпочках прошла по полу и заглянула в приоткрытую дверь.
Странная зависть глодала сердце Джели.
С того часа, как тетя Влада уложила племянницу в постель, колокола храма пробили уже не раз, но Джели нисколько не удивилась тому, что ее тетка все еще находится в комнате по соседству. Вообще-то у Влады имелась спальня (Джели так думала), но очень часто по утрам Джели заставала ее спящей на диване в соседней комнате. Это могло бы встревожить Джели, могло бы показаться ей странным, но она была благодарна тетке за то, что та не покидает ее ни днем, ни ночью. Это было хорошо. Это было правильно. Днем раньше Джели долго разглядывала спящую тетку. Она раздвинула шторы и бесстрастно смотрела на потрескавшуюся краску, на морщины, на впадины на щеках. Со странным волнением девушка опустилась на колени, приблизила лицо к лицу тетки, принюхалась к ее горячему дыханию. Странно… Раньше она не задумывалась о том, что тетя Влада полощет зубы настойкой, мяты и подкрашивает их спереди белой краской. Но за ночь аромат мяты выветрился, и изо рта у тетки пахло не очень приятно.
Джели улыбнулась. Почувствовав свет, тетка начала просыпаться. Дрогнули ее тонкие веки, и старуха — да-да, тетя Влада была очень, очень стара — открыла глаза. И сразу же в ее взгляде отразилась радость — радость оттого, что Джели рядом с ней и улыбается. Влада словно бы порадовалась тому, что девушка ей не приснилась.
Но нынче ночью тетя Влада не спала.
Сквозь щель в двери Джели увидела, что комната освещена единственной свечой. Свеча озаряла фигуру тетки. Та сидела у зеркала. С чего бы это ей смотреться на себя в зеркало при свече? «Быть может, — подумала Джели, — только при таком свете она и видит в зеркале остатки своей былой красы».
Но дело было не только в этом. В этом Джели почему-то была уверена.

Что-то произошло между Джели и ее теткой. Когда именно это произошло, не смогли бы ответить ни та, ни другая, но несмышленая девушка вдруг перестала быть несмышленой.
Собственно, этого вполне можно было ожидать. На фоне непрерывных заверений в том, что красота ее несравненна, что ее ожидает необыкновенная судьба, тщеславие Джели расцветало день ото дня пышным цветом. И если она теперь порой подтрунивала над теткой и в чем-то ее поучала, разве это не свидетельствовало о том, что тетка добилась успеха? Ведь чего добивалась Влада, как не того, чтобы обратить неопытную девочку, только-только переступившую порог пансиона, в высокосветскую даму?
Послышалось постукивание, негромкий голос. Постукивание объяснялось просто: Джели увидела, что тетка постукивает кончиками пальцев по краю зеркала. Но если сначала Джели показалось, что тетка просто еле слышно разговаривает сама с собой, то, прислушавшись более внимательно, она поняла, что это вовсе не так.
Голосов было два.
Джели окинула взглядом будуар, но никого не заметила. Если в будуаре кто и находился, то этот человек очень хорошо спрятался. И тут тетка чуть-чуть повернула голову. Джели в испуге спряталась за дверь, боясь, что тетка увидит ее в зеркале, но при этом успела увидеть в зеркале лицо.
Это было не отражение ее тетки.
И тут Джели вдруг вспомнила, что за сон ей снился. Ей снился сон о Ринге и Рине. Джели часто размышляла о странных заверениях тетки в том, что погибший Рин-мышонок вернулся к ним в виде птицы. Но в том, что птичка Рин играла роль Рина, в этом можно было нисколько не сомневаться. Можно было также нисколько не сомневаться в том, что мышь никак не могла взять и превратиться в птицу. А во сне Джели приснились Ринг и Рин, которые как безумные носились по будуару тетки и при этом превращались в самых разнообразных существ. То Ринг был гончим псом, а Рин — лисой, то Ринг становился лошадью, а Рин — медведем, Ринг — козлом, а Рин — барашком. Они носились по кругу, переворачивали картонки и мебель, и комната оглашалась то лаем, то воем, то блеяньем. И всякий раз, в кого бы ни обращались Ринг с Рином, Джели нисколько не сомневалась в том, что именно они — те животные, которые живут рядом с ней и теткой день за днем.
Вот такой странный сон. Что бы он мог значить?
Но теперь не время было гадать об этом. Джели прижалась ухом к щели и стала прислушиваться к негромкому разговору.
Тетка: — Но, мой старый друг, как же это могло случиться? Это так внезапно! Так внезапно!
Зеркало: — Это было предсказано. Как я мог это предотвратить?
Тетка: — И ты уезжаешь? Как же ты можешь покинуть меня одну в Агондоне, где обрел волю повелитель Зла?
Зеркало (с упреком): — Ты думаешь, я бегу от него? Но пойми, если он появился здесь, разве он не присутствует в любом уголке королевства? Ты знаешь: я обязан присматривать за деяниями нашего мальчика. Если он не добьется успеха, нам всем конец.
Тетка: — Но если он добьется успеха, разве это не означает моего провала?
Зеркало: — Провала? Разве тебе пристало этого бояться? Слабая женщина, неужто твое затянувшееся существование сделало тебя дерзкой? Что же это за странное желание — прожить подольше — у той, что и так уже живет слишком долго?
Тетка: — Старый злословец! Кто ты такой, чтобы говорить мне о том, что я зажилась на этом свете? (Рыдает.) Неужто моему царствованию так скоро пришел конец? Но мне еще столь многое нужно успеть сделать! Слишком скоро все случилось! Преждевременно!
Зеркало: — Но разве ты не можешь теперь действовать быстро? О свадьбе говорят уже пять сезонов подряд, если не больше. Премьер-министр — если мы еще можем его так называть — будет лезть из кожи вон ради того, чтобы разжечь в подданных патриотическое рвение, столь нужное в преддверии тяжких времен. Наоборот, последние события облегчили твою задачу!
Тетка: — О старый друг, как мало ты знаешь о женском сердце! Я надеялась трудиться мягко, незаметно и после заключения брака, а не только до него! Как еще я обеспечу столь важную для нас опору? О, мне нужно время!
Зеркало: — Время! Ты всегда просишь еще и еще времени! Разве не достаточно его было у нас? Я думал, ты будешь только рада тому, что твоей борьбе скоро конец. О, разве я не мечтал бы поменяться местами с тобой теперь, чтобы стать тем, кому суждено скоро обратиться в прах?
Тетка: — Бессердечный, жестокий человек! Тебе ли говорить о прахе! О, я проклинаю твою мужскую наглость! Есть в тебе что-то такое, что я презираю столь же сильно… сколь презирала я Короля Мечей!
Зеркало (смеясь): — Будет тебе, я ведь не Король Мечей!
Тетка: — Нет, ты — не он. Он, по глупости своей, обзавелся дамой.
Беседа продолжалась в таком ключе еще довольно долго, но Джели мало что могла понять. В одном у нее почему-то не возникло сомнений. Разговоры о браке касались ее. И это был какой-то очень важный брак. Встревоженная и озабоченная, Джели вернулась в постель.
Рядом с ней послышалось ласковое мурлыканье.
— О Ринг! — прошептала Джели и протянула руку, чтобы погладить кота, и тут заметила нечто необыкновенное. Штору она оставила незакрытой. Полная луна ярко освещала комнату.
— Ринг? — прошептала Джели.
Она была уверена: рядом с ней на постели лежал именно Ринг. Вот только из черного он стал ослепительно белым.

На следующее утро Джем проснулся в карете, катящейся по усыпанной снегом дороге. В карете он был один. Распахнув полы теплого плаща, он с любопытством осмотрел свою одежду. Роскошного платья, к которому он уже успел привыкнуть, не было и в помине. Так одет мог быть сын лавочника. Да и карета, в которой он ехал, была весьма скромная. Стенки и сиденья даже не были обиты тканью.
На противоположном сиденье лежало письмо, запечатанное зеленым воском. Джем опасливо взял его. Письмо было адресовано ему. Охваченный смутными опасениями, он сорвал печать и прочел следующее:

Джемэни!
Время испытаний настало — быть может, слишком рано. Судьба всего живого лежит на наших плечах, и промедление смерти подобно. Когда ты будешь читать это письмо, ты уже будешь на пути в Зензан. У первого постоялого двора после переезда границы возница высадит тебя. Оттуда тебе предстоит добираться до столицы Зензана. Предсказано, что там ты обретешь второй кристалл, но если этому суждено будет случиться, ты должен будешь сказать пароль.
Пароль звучит так: «ЧАС ПРОБИЛ». Кому ты должен будешь сказать эти слова — этого я тебе сказать не могу. Скажу лишь, что в тот миг, когда час действительно пробьет, тебе будет дан какой-то знак.
Теперь же я более ничем не могу тебе помочь. Чрезвычайно важно, чтобы ты добился успеха в своей миссии, но столь же важно, чтобы ты все сделал сам, без моей помощи. Вчерашние события ускорили твой отъезд из Агондона, а это значит, что ты, вероятно, еще не вполне подготовлен к предстоящим испытаниям. И все же я уверен в том, что ты сумеешь их выдержать, что на деле постигнешь то, что не успел постичь в обучении. Злой колдун возродился, и у нас есть совсем немного времени, пока он будет собираться с силами. Молюсь о том, чтобы за это время ты успел обрести второй кристалл.
Меня ты не увидишь до тех пор, пока не овладеешь вторым кристаллом. Но знай, что я буду наблюдать за тобой, и когда придет время, я снова буду рядом. Ты испытываешь сомнения относительно меня, но пробьет час, и твои сомнения рассеются. Не думай обо мне дурно, пока не поймешь, кто я такой и почему я вел себя так, как должен был.
Итак, запомни: «ЧАС ПРОБИЛ».
Твой опекун Э.

Позднее Джем не раз перечитывал это письмо. Все время, пока он будет находиться в Зензане, он не расстанется с ним. Вынимая его из кармана, он всякий раз будет бережно разглаживать листок и всматриваться в написанное, пытаясь в очередной раз разгадать что-то такое, чего не разгадал прежде. Быть может, ему не давали покоя слова «ЧАС ПРОБИЛ». А быть может, большие раздумья вызывала фраза «кто я такой и почему повел себя так, как должен был».
А прочитав письмо впервые, Джем уронил его на пол и стал смотреть в окно на однообразный зимний пейзаж. Уже теперь его жизнь в Агондоне казалась ему нереальной. Он пытался вспоминать о Пелле, о Бергроуве, о Чоки и Джели, но все эти образы меркли и сливались перед яркостью того ужаса, который испытал Джем, глядя на происходящее в подземном святилище. С грустью вспоминал Джем погибшего Пелла, но теперь все, кого он знал в Агондоне, казались ему погибшими.
Кроме его опекуна. Кем же он был, этот опекун? И где Раджал?
Джему вдруг стало ужасно одиноко.
Карета остановилась у скромного постоялого двора, темневшего на фоне бескрайних снегов. Джем расплатился с возницей. В кармане плаща он обнаружил несколько монет. Возница даже с облучка не слез. Он смотрел в небо. Джем тоже взглянул на небо. Вечерело. Явно мог пойти снег. Но возница поехал дальше. Джем не слишком уверенно зашагал к гостинице. У него мелькнула мысль: «Я пересек границу». Он находился в другой стране. Как это казалось странно!
Джем вошел в вестибюль. Тут никого не было, кроме мужчины в ливрее, который сидел у камина. Он сидел спиной к Джему и не сразу обернулся. Джем засмотрелся на огонь, потом перевел взгляд на окна, за которыми простирались белые поля. Грудь его царапнул чехольчик с кристаллом Короса.
Джем кашлянул. Сидевший у камина, однако, оказался не служащим гостиницы.
— Я — твой паж. Я ожидаю своего господина.
И Джем, забыв обо всем, бросился в объятия Раджала и разрыдался.

Часть четвертая
НИ С МЕСТА!

ГЛАВА 50
ДВА ПИСЬМА

Мой дорогой пасынок!
С тяжелым сердцем (о, сколь тяжелым!) твоя любящая мачеха берется за перо. Подумать только — в своей женской простоте я надеялась, что буду писать тебе обо всяких мелочах и глупостях, о невинных радостях домашнего очага, дабы мой благородный Полтисс, храбро сражающийся на защите нашего королевства, улыбнулся бы и вспомнил о слабых женщинах, которые, не будь на свете таких отважных и сильных мужей, давно бы зачахли, словно лозы без полива. Но теперь (о жестокая судьба) какие же чувства испытаешь ты, когда я поведаю тебе о трагедии, которая постигла наше маленькое семейство? Ибо, увы (мужайся, дорогой мой Полтисс), мой скорбный долг состоит в том, чтобы поведать тебе о том, что благородное, широчайшее сердце, которое тревожным набатом откликалось на беды нашей страны, но при том не было чуждо семейных бед и радостей, — это сердце не бьется долее. О да, да, мой дорогой Полтисс, жена, которая пишет эти строки, уж не жена более, она потеряла своего супруга, а тот сын, который, роняя слезы, читает это скорбное послание, потерял своего отца.
О сын мой! Я называю тебя сыном, ибо люблю тебя так, словно ты явился на свет из моего чрева. О сын мой, чем нам утешиться? Как нам не пасть ниц и не рыдать безутешно от такой потери? Я — слабая женщина, но я верю в тебя и знаю, горе не сломает тебя, настоящего мужчину. Наша общая вера укрепит тебя.
С любовью к господу Агонису, навсегда остаюсь твоя мать
УМБЕККА.
P.S.
Мой дорогой сын. Я понимаю, то, о чем я еще хочу тебе сообщить, может показаться тебе недостойным внимания на фоне постигшего нас несчастья. Однако я надеюсь, что это известие хоть немного утешит тебя. Дело вот в чем: за несколько дней до того, как мой возлюбленный супруг и твой отец покинул нас, его императорское величество через посредство своего высокопоставленного чиновника, лорда Маргрейва, счел нужным вознаградить этого лучшего из подданных даром, который тот давно заслужил. Безусловно, мирские титулы и звания мало что значат для верных и смиренных агонистов, какими являемся мы с тобой. И все же, дорогой сын, мы с тобой хотя бы можем немного порадоваться тому, что благороднейший из героев Эджландии войдет во врата Царства Небытия одаренный титулом, который заслужил своей беспримерной и добродетельной жизнью: лорд Вильдроп (а это значит — виконт, никак не меньше!).

С. Е. И. А. В.
Служба Его Императорского Агонистского Величества
От кого: Его превосходительства, досточтимого Оливиана Тарли Вильдропа, главнокомандующего и губернатора девятой провинции (Тарнские долины), назначенного его императорским агонистским величеством Эджардом Синим.
Кому: Полтиссу Вильдропу, капитану 5-й роты тарнских фузилеров (согласно приказу находящейся в Зензане).
Записано под диктовку сегодня, первого ихиоса, года девятьсот девяносто девятого до Эпохи Искупления, Эбенезером Салгвином Вормвудом, государственным нотариусом.

Дорогой и любимый сын!
С болью, ибо я уверен, что дни мои в Царстве Бытия сочтены, твой отец диктует эти слова. Теперь, читая их, ты поймешь, сын мой, что страхи твоего отца были не напрасны. Твой любящий отец, наконец, ушел в Царство Небытия, а быть может, и перешел в Вечность, но это ведомо одному только богу Агонису. И все же, сын мой, перед кончиной своей я могу сказать тебе: если мне суждено оказаться в Царстве Небытия вместе с Сассорохом и всеми порождениями Зла, я не сочту это слишком суровым наказанием, и все же я очень надеюсь на то, что покаяние, переполняющее мое сердце, заставит господа Агониса смилостивиться надо мной, хотя я этого и не достоин. Да, сын мой, в последние дни моей жизни я воочию увидел все ошибки, какие совершил в жизни. Мое жестокое сердце смягчилось, и теперь я ясно вижу свои грехи, и стыжусь их, и сожалею о них. У моего покаяния пять причин, кои я склонен считать благодатями. Первая из них — это величайший литературный гений, когда-либо рождавшийся в нашем королевстве, гений женского пола, несравненная мисс Р. Вторая — религиозное учение, которое я впитал, словно молоко матери, в последние годы своей жизни от моего верного капеллана. Третья — это любовь, которая на склоне лет моих привела к женитьбе на твоей мачехе, Умбекке. Да, было время, когда мне казалось, что она — хорошая жена. Не дивись и тому, что в душе моей свершились чудеса покаяния и под влиянием двух последних причин, первая из которых заключалась в том, что я нашел давно потерянного сына, а вторая — в обретении падчерицы, прекрасной Катаэйн. Вот все, что поспособствовало произошедшим со мной переменам. Но поверь мне, сын мой, решающую роль сыграли именно последние две причины. Знай, что теперь в моем переродившемся сердце любовь к тебе горит жаркими углями. Сын мой, я не слеп и вижу, что тобой, существом еще юным и неопытным, владеют жаркие страсти и греховные помыслы. Ты не в силах обмануть меня лицемерием, которое стало столь привычным для тебя и которое обманывает других. Ибо я по наследству передал тебе загрязненную кровь Вильдропов. Но не только она загрязнила твою кровь, в ней есть и более страшная примесь. О сын мой, я хотел скрыть от тебя тайну твоего появления на свет, но теперь, как верный раб бога Агониса, я обязан рассказать тебе все. Ты родился от страшной греховной связи, ибо твоя мать была грязной кокоткой, с которой возлег на ложе твой грешный отец. Это порочная хозяйка «Ленивого тигра», а случилось это во дни Осады Ириона. Твой отец в ту пору настолько погряз в грехах, что назвал эту грязную проститутку женой. Вот от этого союза ты и родился на свет, сын мой. Молю бога о том, чтобы в один прекрасный день ты простил заблудшего отца своего. Однако в одном не сомневайся, сын мой: в моих предсмертных распоряжениях я обязан, как твой отец, исполнить все во имя того, чтобы остаться чистым перед тобой. Своей последней волей я объявляю: лишь только чистая, добродетельная любовь способна одолеть грех, которому может быть подвержен незаконнорожденный. Моему сыну, Полтиссу Вильдропу, я завещаю все мои сбережения и собственность при условии его женитьбы на моей падчерице мисс Катаэйн Вольверон и последующей супружеской верности, кою должны засвидетельствовать мои душеприказчики. Я знаю, сын мой, что ты чересчур страстен и порочен и что тебе трудно будет исполнять мою волю, однако ты сам убедишься в том, что прекрасное, благодатное влияние этой добродетельной девушки смягчит твою гордыню, как смягчило уже гордыню твоего любящего отца. Покидаю тебя с любовью и тешу себя надеждой на то, что в один прекрасный день смогу вновь увидеть тебя в Вечности. Плачу о тебе и оставляю тебе свою любовь.
Твой отец.

ГЛАВА 51
СВИНОЙ ОКОРОК

— Туже!
— Ой, мисс, силушки моей больше нету!
— Ты устала?
— Еще бы не устать! Замучишься вас утягивать, мисс! Вы все кричите: «Туже! Туже!», но ведь не все можно утянуть! Так можно и здоровью повредить!
— Нирри, надо постараться. Я почувствовала, что шнуровка ослабла.
— Мисс Ката, будет вам! Меня вы ни за что не заставите прятать то, что мне даровал бог наш Агонис. Не так уж много он мне даровал, и все же не хотелось бы мне встретиться с моим Вигглером и чтобы он меня не признал. Мисс Ката, мы уже так далеко от Ириона. Так почему бы вам не сбросить это солдатское платье и не обратиться снова в знатную даму?
Разговор этот происходил рано утром в зензанском лесу. Две женщины поднялись до побудки и ушли подальше от лагеря. Вокруг зеленели свежей листвой деревья, занималась заря.
Ката провела руками по туго затянутой полосой полотна груди и надела мужскую рубаху.
— Но, Нирри, как я могу, по-твоему, снова стать знатной дамой?
— Да вот хотя бы штаны для начала снимите, мисс Ката! 
Ката рассмеялась.
— Глупенькая Нирри! Дама — это не только нижние юбки, и ты это отлично знаешь! Что такое дама? Это шелка, и кружева, и роскошный дом, влиятельные друзья. Нет, Нирри, знатной дамой мне больше не бывать!
— Да что вы такое говорите, мисс Ката! А господин Джем что подумает, если вас в таком вот виде увидит? Если то правда, что вы говорите, если он живой…
— О, он жив, Нирри… И все это я делаю ради него. 
Нирри вздохнула.
— Не пойму я вас, мисс. Уж больно у вас все мудрено получается. Я только знаю, что в платье вы были уж очень хорошенькая. — Голос Нирри сорвался. — Красивее и лучше вас я никого не видела!
— Да что ты, Нирри? — улыбнулась Ката. — А я думала, что я тебя замучила своими дикими выходками.
— Ну, что вам сказать… С леди Элой, может, было полегче. Но только мне бы не хотелось, чтобы вы на нее похожи были. Она была слишком тихая, мисс Ката, а слишком тихим слишком долго не пробудешь. Но и про вас не скажу, что вы меня не тревожите, потому что тревожите вы меня.
Она окинула свою молодую госпожу любовным взглядом. Ката уже успела облачиться в синий мундир и напялила треуголку. Мужская одежда настолько изменяла ее, что даже Нирри могла бы ошибиться! Они не слишком охотно направились в обратный путь. Скоро должен был запеть рожок, и тогда Ката — вернее, рекрут Вольверон — должна была начать собираться в дорогу, а повариха Нирри, обливаясь потом над котлами, должна была начать готовить завтрак для пятисот человек. Нирри очень надеялась на то, что хотя бы сегодня утром девчонки, ее подручные, уже успели развести костер.
Порой Нирри очень хотелось сказать Кате вот о чем. Ну, хорошо, вы не желаете быть знатной дамой. Ваше право. Но почему обязательно притворяться мужчиной? Ведь на кухне полным-полно работы для женских рук. И еды побольше, и никаких тебе ружей и стрельбы.
Но хотя Нирри казалось, что так было бы лучше, она не могла заставить себя предложить такое Кате. Нирри чувствовала, что для такой девушки, как мисс Ката, это было бы унизительно: отскребать копоть с котлов и сковородок да нарезать баранину на мелкие кусочки. Да и потом, не согласилась бы она. Она была упрямая.
— Бедная Нирри! Я тебя огорчаю, да? 
Нирри вздохнула.
— Что ж, мисс Ката… Как бы сказала моя покойная матушка, не мое это дело, указывать господам, как им жить. Но если вы у меня спросите, так я вам скажу: есть у нас, у женщин, одно преимущество. Нам не надо воевать. Глупое это дело — война. Глупое, грязное и опасное. Вы могли бы вместе со мной оставаться в тылу, а вы что делаете? Наряжаетесь мужиком и топаете в бой вместе со всеми. Не положено так, мисс, не положено, и все тут!
— Да, наверное, не положено! — рассмеялась Ката, потом нахмурилась и добавила: — Теперь много такого происходит, что не положено, Нирри.
— Да что тут говорить! — воскликнула Нирри и, понизив голос, проговорила: — Ну, в замке-то мы все, считай, красномундирники были, все это время. Разве кто мог подумать, что до такого дойдет? Бедному моему папе пришлось править каретами с гербом Эджарда Синего. Моему жениху пришлось нарядиться в синий мундир, а теперь и на вас эта форма, мисс! Да как же вы только можете сражаться на их стороне, мисс Ката?
Ката улыбнулась.
— Нирри, а ты как можешь готовить для них?
— Это моя работа, мисс Ката, у меня другой работы нету. Разве я для госпожи не готовила все эти годы? Мне бы удушить ее надо, а я для нее готовила. Если бы не леди Эла да не господин Джем… — Нирри поежилась. — Ну, теперь-то уж я ни за что не вернусь к этой старой корове, ни за что!
Но Ката уже не слушала Нирри. Ее вдруг пробрал озноб. Весь путь от Ириона она чувствовала, как возвращаются к ней былые способности. Ката ощущала странное волнение птиц, порхавших в небе, лис и белок, убегавших с тропинки, завидев людей, даже лошадей, тащивших телеги. Теперь же она ощутила это волнение во всем, что ее окружало. Что-то в мире было не так, Ката поняла это. Случилось нечто ужасное.
В прохладном утреннем воздухе послышалось звонкое пение рожка.

* * *

— Окорок!
— Ваше преподобие?
— Окорок! — снова возмущенного воскликнул каноник. — Разве я просил свиной окорок, мальчишка? Я просил парной говядины.
— А это и есть говядина. Ростбиф, ваше преподобие.
— Что? — Каноник в сердцах стукнул кулаком по столу. — Ты это называешь ростбифом, когда это — гнилая засоленная свинина! Зачем ты мне голову морочишь? Неужели в этом королевстве Зензан слова лишены всякого смысла?
— Слова тут значат то, что значат, ваше преподобие. Я вам принес мясо под говяжьим соусом, с говяжьими косточками. Попросили бы вы у меня баранины — я бы вам принес мясо под бараньим соусом, с бараньими косточками. И телятина у нас имеется, и куропатки. Все есть — за правильные денежки.
Каноник вытаращил глаза.
— То есть вы готовите свиной окорок и подаете его под разными соусами?
— Конечно! — воскликнул юноша-подавальщик, искренне изумленный тем, что это могло вызвать хоть какие-то сомнения. Для него такой способ приготовления мяса был чуть ли не поводом для гордости. — Не в каждом трактире вам окорок приправят бараньим или говяжьим соусом. Кое-где никакого соуса не готовят, а кое-где окорок только свиным жиром поливают, и все. Ну а мы стараемся угодить всем господам и дамам. Еще мы готовим луковую поджарку.
— Луковую поджарку! — вскричал каноник и подпрыгнул от испуга, поскольку именно в это мгновение юноша грянул о стол полной кружкой эля, которую держал все время, пока они с каноником препирались. Заляпанная крышка стола украсилась хлопьями пены.
— Наш друг, — негромко проговорил сидевший неподалеку господин, — по-моему, твердо решил ни за что на свете не свыкаться с обычаями этой страны. Но с другой стороны, что еще ожидать от каноника? — Господин, на носу у которого поблескивали очки, подмигнул сидевшему за одним столом с ним молодому человеку, который подсел в дилижанс в Эвионе. Поскольку этот молодой человек путешествовал в сопровождении слуги-вагана, сидел он на запятках и потому с другими пассажирами разговаривал мало. Вид у него был стеснительный, и на замечание господина в очках он никак не ответил, потому тот продолжал: — Я к этой компании присоединился ненамного раньше вас. Подозреваю, однако, что подобные сцены наш друг устраивает всю дорогу от Агондона. Смею вас заверить, что он сейчас отведает этого слабенького эля и произнесет обличительную речь по адресу зензанской кухни. «Разве я ребенок, — возмутится он, — чтобы меня потчевали элем, разбавленным водой?»
Все произошло именно так, как предсказал господин в очках. Молодой человек, который все время сидел понурившись, с интересом взглянул на соседа. Скорее всего, тот был ученым, человеком с юмором, но при этом добродушным. А господин в очках понял, что молодой человек не столь уж пуст и невыразителен, как ему показалось поначалу. Оба они, в чем можно было не сомневаться, были людьми необычными, оказавшимися волею судеб в стесненных обстоятельствах.
— Вы удивительно прозорливы, — заметил молодой человек.
— Дело не в прозорливости, — усмехнулся господин. — Всего лишь жизненный опыт. Да вы взгляните на его раскрасневшееся лицо, выпученные глаза. Послушайте, как он вспыхивает при малейшем раздражении. Наш друг наверняка представляет себя исключительно важной персоной. У него брелок с цепочкой через весь живот, щегольская трость с серебряной рукояткой в виде фигурки льва. Боюсь, это слишком типично для зензанского каноника. Растолстевший, ленивый, грубиян и дурак.
— Сэр, неужто вам не стыдно? — прошипела старуха, сидевшая рядом с компаньонкой, тусклого вида одноглазой дамой. — Такие непочтительные высказывания об особе духовного звания!
— Любезная госпожа, нижайше прошу прощения. Но ведь я говорю только то, что и так всем и каждому известно. Если бы этот священнослужитель мог получить хорошее место в Агондоне, разве мы бы встретили его здесь, в колонии? Он послан сюда, дабы насаждать истинную веру, но боюсь, особого сострадания к пастве своей не питает. Вот сейчас он качает головой и повторяет с отвращением и укоризной: «Зензанцы, ох уж эти зензанцы!» Ну, спрашивается, разве он не знает о том, что здешним жителям из всех видов мяса позволено есть только свинину, а из спиртных напитков только безалкогольный эль? Все остальное поступает в роскошные дома их господ. — Господин в очках сказал громче: — Не переживайте, каноник, как только вы вернетесь в свой удобный дом, там у вас будет вдосталь прекрасной говядины и вина. Тогда вы с превеликой радостью станете думать о том, что наши зензанские собратья лишены всего этого.
— Наши зензанские собратья? — отозвался каноник, с аппетитом уплетавший обруганную им свинину. Проглотив кусок, он подозрительно уставился на господина в очках. — Я надеюсь, это вы не о политике речи ведете?
— Каноник, я всего лишь представляю, какое восхитительное будущее вас ожидает. Ведь вы направляетесь к новому месту проживания, не так ли? Дайте-ка, я угадаю… Наверняка вы служите в каком-нибудь древнем храме, где из алтаря убраны изображения Вианы, а с колонн сорваны золотые лозы, и все это заменено символами единственно истинной веры. Представляю, — поспешно добавил он, — это должно выглядеть очень впечатляюще.
— Меня направили, — фыркнул каноник, — в город под названием Деркольд-Венд.
— Деркольд-Венд? — переспросил ученый и кивнул. — Что ж, любезный господин, если вы сочли меня слишком дерзким, прошу вас простить меня. Я и не подозревал, что мы путешествуем с такой важной персоной.
Каноник надулся от важности.
— Ну, что я говорил? — негромко проговорил ученый, обратившись к молодому человеку. — Какая потеря для ордена Агониса, когда такого выдающегося священнослужителя загнали в такую глушь, в дебри Ана-Зензана!
Старуха это услышала и осуждающе поджала губы, однако ее осуждение переросло в тревогу, когда ученый продолжал:
— Каноник, вам предстоит долгий путь. Рэкс станет для вас всего лишь остановкой по дороге. Однако я вам настоятельно рекомендую посетить тамошний храм. Это посещение придаст вам сил для дальнейшего пути. Там, куда вы направляетесь, вы ничего подобного не увидите. Представляете, я слышал, что ана-зензанцы… хотя зачем я вам это говорю? Ведь вы наверняка все эти вопросы старательно изучали… Так вот, я слышал, будто бы ана-зензанцы по сей день поклоняются Виане посреди деревьев!
— Какое варварство! — воскликнула старуха. — Каноник, вам следует немедленно запретить это.
Ее компаньонка, словно бы соглашаясь, мигнула единственным глазом, а старуха сердито зыркнула на нее, как бы давая понять, что говорить что-либо не обязательно.
Ученый сказал:
— Запретить — это одно, а вот искоренить — совсем другое. Видите ли, у меня на востоке есть знакомые. Известно ли вам, каноник, что Деркольд-Венд считается местом, где гнездятся мятежники? Ведь вы в курсе, что назревает мятеж?
— Несомненно, мне это известно, господин! Но мятеж зреет далеко, далеко на востоке. Так что же переживать из-за этого нам, находящимся на западе?
— Мы находимся на западе, это верно, но движемся на восток. Ну а те, кто находится на востоке, могут двинуться на запад, почему бы и нет, верно? В особенности если они задумают овладеть Рэксом.
Каноник презрительно скривил губы.
— Овладеть Рэксом? Это невероятно.
— Р-рэксом? — заикаясь, пролепетала одноглазая компаньонка старухи и вытаращила глаза от страха.
— Тише, Бейнс, — прикрикнула на нее старуха.
Как и канонику, обеим женщинам беседа эта была не по сердцу, и потому они с готовностью поднялись, завидев кучера, который явился пригласить пассажиров в дилижанс.
Дорога, идущая посреди Рэкских холмов, оказалась необычайно узкой и извилистой. До Рэкса должны были доехать на закате. Предстоял нелегкий отрезок пути.
Молодой человек, все время молчавший, задержал взгляд на господине в очках. Тот выгнул дугой бровь.
— Похоже, я огорчил наших друзей, — сухо проговорил он. — А вот вы, молодой человек, явно из другого теста, или мне так кажется…
В задумчивости молодой человек пересек дворик возле трактира, пробираясь среди куч отбросов и осыпавшейся побелки, залитой помоями. Настанет сезон Терона — и здесь воцарится жуткое зловоние.
— А то, что вы сказали насчет нападения мятежников на Рэкс, — проговорил молодой человек, — это правда?
Ученый рассмеялся:
— Послушайте, молодой человек, откуда же мне знать? Это были всего лишь слова, произнесенные для того, чтобы немного разозлить нашего друга каноника. Но между тем разве может быть у любого зензанца более заветная, мечта, чем мечта отвоевать древний город, столицу былой империи? — Он помедлил. Его очки сверкнули. — Да не допустит господь Агонис того, чтобы подобное безобразие свершилось!
— Верно. Да не допустит он такого.
Ученый поставил ногу на ступеньку лесенки у дверцы кареты.
— Меня зовут Элдрик Хэлверсайд. Я бедный ученый, держу путь в Рэкскую библиотеку. — Он протянул руку молодому человеку. — У меня такое чувство, сударь, что вы — друг.
— Джем. Джемэни.
По лицу ученого пробежала тень.
— Некогда мне был знаком один человек… Он упоминал мальчика по имени Джемэни. — Он улыбнулся. — Но, наверное, там, откуда вы родом, это весьма распространенное имя?
— О да, там сотни Джемэни.
— Поторопитесь, господа хорошие. Следующая остановка — Рэкс. Прибудем на закате. Будем тут копаться — кто знает, каких бед не оберемся по пути!
Кучер уже забрался на облучок и сжал в руках вожжи и хлыст. Рядом с ним сел мальчишка-грум. Вид у него был необычайно важный. Время от времени он презрительно сплевывал. Джем снова забрался на запятки, где его поджидал угрюмый Раджал.
— Ну что, славно позавтракал? Ну а нас потчевали заплесневелым хлебом и сыром, если хочешь знать. Да еще этот малый все время плевался. Ну ладно, это я так. Кормили нас на задах, рядом со свиным корытом.
— Там, где кормили нас, свиней тоже было предостаточно, Радж.
Дилижанс уже был готов тронуться, когда в окошке вдруг появилась голова ученого господина.
— Молодые люди, у нас там образовались свободные места. Так что вам с вашим ваганом совсем не обязательно ютиться здесь, за запятках. Перебирайтесь вперед, — улыбнулся он и добавил потише: — Ведь вы же не оставите меня на растерзание нашему другу канонику, а?
Под неодобрительные фырканья Джем забрался в дилижанс.

ГЛАВА 52
МОЯ ОДНОГЛАЗАЯ КРАСАВИЦА

Снег уже растаял, но сезон Вианы еще только-только начался. Солнце садилось, прохладный вечерний ветерок шевелил молодую листву. Дилижанс порой весьма ощутимо подпрыгивал на всевозможных рытвинах и колдобинах. С обеих сторон к дороге вплотную подступали леса.
— Подумать только, — ворчал лупоглазый каноник, — и эта дорога — главный тракт в стране! Думаю, нам ничего не будет стоить обращение этих зензанцев в истинную веру.
Ученый заметил:
— Могу ли я напомнить вам, каноник, о том, сколько лет длится оккупация этой страны?
— Оккупация? Это вы о чем, сударь?
— Всего лишь о том, что на состоянии этой дороги сказались военные действия, проводимые эджландцами. А нынешняя эджландская политика способствует тому, чтобы дорога не приводилась в порядок.
— Клянусь богом Агонисом, сударь, вы говорите совсем как один из этих самых мятежников. Разве не ведомо всем и каждому, что зензанцы прозябали бы в дикарстве своем, если бы не мудрая политика его императорского величества?
— О, безусловно.
Каноник более чем удовлетворился ответом и расчувствовался. Достав из нагрудного кармана серебряную табакерку с нюхательным табаком, он был уже, похоже, готов предложить понюшку ученому. Нахмурив брови, он заговорил куда более мягко:
— Сударь, я в этой стране новичок. А вот вы явно тут все знаете. Вы ведь не всерьез это все говорили — про Деркольд-Венд?
Разговор протекал на фоне негромкого бормотания. Изо всех сил напрягая единственный глаз, компаньонка старухи читала вслух затрепанную книгу. Время от времени она прерывалась, чтобы проверить, не уснула ли хозяйка, но та всякий раз сердито ворчала, понуждая компаньонку продолжать чтение.
Ученый повернул голову к Джему.
— Юный друг, насколько я понимаю, дела ведут вас в прекрасный город Рэкс? Но что же это за дела, любопытно было бы узнать? Нет-нет, позвольте я угадаю: вы — тайный агент мятежников и везете тайное послание их главарям?
Джем встревожился. Ученый весело расхохотался.
— Хмф! — недовольно фыркнул каноник и нервно глянул на карманные часы. Джему удалось бросить взгляд на эти часы. Они были золотые, циферблат был украшен драгоценными камнями.
— Мне нужно повидать отца, — рассеянно ответил Джем. Он и сам не понял, почему так сказал. Просто нужно было что-то ответить, вот он и ответил. Он очень надеялся на то, что ученый не станет больше задавать ему вопросов. На счастье, тот действительно больше ни о чем спрашивать не стал, а только понимающе улыбнулся.
Почему понимающе? Что он мог такого знать?
Три луны, если не больше, Джем и Раджал пробирались к столице Зензана. Путешествие их было опасным и тайным. Только теперь, когда цель была так близка, они отважились на то, чтобы пользоваться дилижансом и кушать в трактирах. Большую же часть времени они шли пешком. Шли медленно, пока не начали таять снега. Главной заботой каждый день было одно: где найти место для ночлега. Денег у друзей было немного, и порой возникало искушение кого-нибудь ограбить. Почти целую луну они работали на ферме. Несколько раз Раджал пел в трактирах. Повсюду бросалась в глаза царившая в Зензане разруха и тирания синемундирников. Много раз друзья видели роты синемундирников, марширующие в сторону столицы.
Тогда друзья прятались, чтобы не рисковать.
Бейнс заунывно читала роман. Джему удалось прочитать название на обложке: «Служанка? Нет, госпожа!»

Небо темнело. Старуха плотнее укуталась в дорожную шаль. На ее пальцах сверкнули серебряные и золотые кольца. На груди блестела брошь с изумрудом. Когда она ворочалась на сиденье, Джем услышал весьма характерное позвякивание. Это звякали монеты в мешочках, спрятанные у старухи под юбкой. Звук этот действовал завораживающе, гипнотически.
Почти все клевали носом.
Однако очень скоро всем было суждено резкое пробуждение.
Дорога сужалась и шла на подъем между Рэкских холмов. Дилижанс круто повернул. Его тряхнуло, и дамы взвизгнули. Всех подбросило на сиденьях. Одноглазая Бейнс уткнулась лицом в колени ученого. Испуганно заржали лошади. Дилижанс закачался и остановился.
Вряд ли случившееся можно было назвать происшествием. Это было всего-навсего досадной остановкой, однако каноник ужасно рассердился и забарабанил в потолок своей тростью с серебряным набалдашником:
— Кучер!
— Да-да, кучер! — подхватил ученый. — Неужели вы лишите заблудших обитателей Деркольд-Венда света и любви господа Агониса?
Джем был готов расхохотаться, и расхохотался бы, но ему было не до того.
— Радж! — крикнул он, с виноватым видом высунувшись из окошка. — Ты как там?
Ответа не последовало. Джем в тревоге выбрался из дилижанса. Друга он увидел в придорожной канаве, где тот сидел с обескураженным и обиженным видом. Тут уж Джем не выдержал и рассмеялся.
— Вольно тебе смеяться! — буркнул Радж. — А я убиться мог.
— Прости, Радж. — Джем протянул другу руку. — Поднимайся. Я им скажу, что ты поедешь внутри, вместе с нами.
— Я? Ваган, да еще перепачкавшийся в грязи? Не пустят.
Однако проверить, прав Радж или нет, возможности не представилось. В это мгновение затрещали ветки, послышался топот копыт, истеричное конское ржание, крики и отчетливый приказ:
— Ни с места!
— Скорее! — Джем схватил Раджала за руку и потащил к лесу. Дождь усилился, но сквозь завесу листвы друзьям было хорошо видно, что произошло дальше. Перед дилижансом появился мужчина в красной куртке, с блестящим пистолем в руке, верхом на вороном жеребце. На голове у незнакомца красовалась треуголка, лицо его было закрыто черной маской. Его сопровождали еще двое разбойников. Они также были вооружены и в масках.
— Выходите на дорогу, — распорядился один из них
— И руки вверх, — скомандовал второй.
Пассажиры дилижанса неохотно выбрались на размытую дождем дорогу. Багаж, который он везли с собой, был либо свален на запятках, либо привязан на крыше, либо под днищем дилижанса. Покуда разбойники потрошили чемоданы и сундуки и набивали найденными ценностями свои седельные сумки, их предводитель спешился и принялся вальяжно расхаживать вдоль выстроившихся на дороге пассажиров, небрежно перебрасывая пистоль из одной руки в другую.
— Так-так… Что же мы тут имеем? — Голос его звучал насмешливо, аристократично, но не очень жестоко. — Каноник, который плотно подзакусил свининой? Будем надеяться, что кошель его так же набит, как его живот. Затем… почтенная пожилая дама, направляющаяся в гости к своим родственникам, проживающим в колонии, как я полагаю? Ну а вы, сударь, усушенный педант? Я так и думал. Но что я вижу? После вместилища мозгов передо мной подлинная красавица!
Бейнс всхлипнула.
— Молчи, Бейнс!
— Но, увы, мы вынуждены отвести взор от этой неподдельной красоты и приступить к делам мирским. Кучер, позвольте облегчить вашу участь посредством лишения вас денег, которые вы получили в уплату за проезд.
Кучер исполнил приказ. Он топтался на дороге подле пассажиров и на разбойника в красной куртке смотрел с подобострастной улыбкой. Казалось, он готов отдать тому все — и не только то, чем сам был богат, а и все, чем были богаты его пассажиры. Разбойник заглянул в сумку, которую ему подал кучер, и небрежно бросил ее одному из своих подручных.
— У твоего помощника мы ничего не возьмем. — Он ласково взъерошил волосы мальчика. — Участь помощника кучера и так незавидна. Не обижай его, кучер, не обижай!
Мальчишка горделиво шмыгнул носом.
— Вот спасибочки, Боб Багряный!
— Глупый мальчишка! — возмутился каноник. — Неужто ты не понимаешь, что нас взял в плен злодей и мерзавец? Изменник и убийца?
Губы разбойника скривились в усмешке.
— Каноник! Ну а вы-то ведь совсем из другого теста, верно? Совсем из другого… Ну а теперь поглядим, чем поможет облегчить страдания этого страждущего королевства тот, кто погряз в обжорстве и лени, кто готов высосать все соки из Зензана и истребить истинную веру этой земли?
— Облегчить страдания? Помилуйте, как же вы можете говорить об облегчении страданий, если занимаетесь грабежом мирных путешественников?
— Боб раздает все зензанским беднякам, — с восхищением ответил за разбойника мальчишка.
— Так я и делаю, мальчик. Погляди-ка, на какую превосходную трость опирается наш уважаемый каноник. Ну, чем не щеголь, а? Да еще и набалдашник в виде львиной головы. Похоже, серебряный. — Мальчишка радостно хихикнул. — Матушки, а это у нас что такое? Цепочка? Ну-ка, ухватись за нее, мальчик. Куда она тянется? Не щекотно, каноник?
Бейнс не удержалась от смеха. Ее хозяйка сурово на нее зыркнула.
— Ты забыла, — прошипела она, — что у меня в ридикюле — серебряные вязальные спицы? Будешь меня выводить из себя — я тебе второй глаз выколю!
— Серебряные спицы? — заинтересовался разбойник. — Любопытно было бы взглянуть. Красавица моя, не передашь ли мне ридикюльчик?
Бейнс с радостью повиновалась.
— Бессовестный нахал! Трус! — раскудахталась старуха.
— Трус? Прошу прощения, любезная госпожа, а вам случалось когда-либо грабить дилижанс? Представьте себе, в прошлую луну я остановил дилижанс, в котором ехал вот такой же жирный каноник. Он дерзнул обозвать меня трусом.
Бейнс затаила дыхание.
— Не бойся, моя одноглазая красавица. Я никому ничего дурного не сделаю. Так вот… этот каноник дерзнул назвать меня, Боба Багряного, трусом. Естественно, у меня не оставалось иного выбора, как только прострелить ему башку.
Разбойник красноречиво подул на ствол пистоля, словно только что выстрелил из него.
Раджал шепнул Джему:
— Нападем на них, когда они отвернутся. Ты готов, Джем?
— Не глупи, Радж, — отозвался Джем.
— Что? А я думал, ты как раз этого хочешь?
— Ведь он — красномундирник, разве ты не видишь? Он на нашей стороне, Радж!
— Ты уверен?
Уверен Джем не был, но не спускал глаз с мужчины в маске. Тот, продолжая острить, отбирал у пассажиров одну ценную вещь за другой. Даже у Бейнс оказался при себе внушительного веса кошель, который она прятала под юбкой.
Однако вот что странно… Разбойник ничего не отобрал у Элдрика Хэлверсайда. Собственно говоря, вполне можно было ожидать, что ученый беден. Но Джем замечал, что время от времени Боб Багряный и Элдрик Хэлверсайд переглядывались. Затем, к изумлению Джема, ученый шагнул к разбойнику и что-то шепнул тому на ухо.
Разбойник рассмеялся.
— Что-что? Табакерка, говоришь? Красивая серебряная табакерка? Каноник, а вы, оказывается, не были до конца честны со мной. Поразительно, просто поразительно наблюдать такое поведение у особы духовного звания.
— Табакерка? О чем вы говорите? — взгляд каноника заметался между разбойником и ученым. А в следующий миг ученый, улыбаясь, шагнул к канонику и ловко обшарил его карманы. Вскоре он с улыбкой протянул разбойнику припрятанную вещицу.
— Вот мерзавец! — вскричал каноник и попытался отобрать у ученого табакерку, но, к всеобщему изумлению, у ученого в руке вдруг появился пистоль, который он незамедлительно приставил к виску каноника. Дамы завизжали, мальчишка — помощник кучера весело присвистнул, а каноник упал на колени:
— Господь Агонис, пощади меня!
— Стреляй, Хэл!
— Может, все-таки стоит напасть на них, а? — снова предложил Радж.
Но тут все неожиданно переменилось.

ГЛАВА 53
ЛОШАДЬ БЕЗ ВСАДНИКА

— Прочь отсюда!
— Повариха, сжалься надо мной!
— А я говорю: сержант вы или не сержант, я вам не позволю трогать мои клецки!
— Да чего ты так переполошилась-то из-за клецок своих? Все равно сейчас их все лопать будут!
— Не желаю больше слушать ваши ин-син-ду-ации, сержант Флосс. Получите готовые клецки — делайте с ними, что вашей душеньке будет угодно, а пока что ступайте прочь из моей кухни!
Сержант отхлебнул из дорожной фляги и, усмехаясь, огляделся по сторонам. Позади нестройными рядами выстроились походные шатры. Кастрюли и котлы кипели под открытым небом.
— Да уж… Кухня что надо у тебя, повариха. 
Нирри фыркнула.
— Все равно это моя кухня, где бы она ни находилась — в замке или на склоне холма. И если желаете знать, сержант Флосс, было время, когда я служила в замке.
— Ну и что? Я тоже. Я, было дело, служил в лучшей королевской тюрьме, между прочим!
— Вот жалость-то какая, что вы сами там сидеть не остались, — буркнула Нирри и прикрикнула на девушек-поварих, которые, на ее взгляд, замешкались у кастрюль. Отвернувшись, она в отчаянии воскликнула: — Ну что это за жизнь! Весь день трясешься в разбитой телеге. К концу пути в похлебку превращаешься! Я-то думала, что ирионские синие — это рота хоть куда, а что вышло? В помощницах у меня какие-то неумехи-замарашки, а всякие гадкие сержанты хватают еду, пока она еще не готова! Подумать только! А ведь я готовила для знатных господ!
— Для знатных, говоришь? — глубокомысленно повторил сержант. — Ну, так я тоже лакеем служил в лучшем доме в Агондоне. У леди Чем-Черинг, а не где-нибудь.
— Правда, что ли? — недоверчиво проворчала Нирри.
— А чего ж неправда. Правда. Служил, пока меня не поймали на краже столового серебра. Ну а ты чем провинилась, девочка моя?
Недоверчивость Нирри тут же сменилась гневом.
— Нечего тут меня «своей девочкой» обзывать, Карни Флосс! За кого это вы меня принимаете? Уж не за одну ли из ваших обозных шлюх? Я порядочная женщина, советую вам это запомнить, и я ни в чем не провинилась.
Пылая румянцем, Нирри отвернулась к миске, в которой месила тесто для клецок.
— Бедняжка повариха! — расхохотался сержант Флосс. — Не доводилось прежде подолгу путешествовать, вот оно что? Ну, ты сильно не переживай. Скоро доберемся до рэкских казарм. Не будет там тебе ни шатров, ни готовки под открытым небом. Уж там ты получишь все, что положено: крышу над головой, мягкую постельку, здоровенную кухню. Все при всем.
Нирри просияла:
— Правда?
— А зачем мне тебе врать? — Сержант, усмехаясь, обнял Нирри за талию и протянул ей свою флягу. Нирри наморщила нос, но сержанта оттолкнула не сразу. Все-таки это было хоть какое-то утешение — пусть и не то, какого ей хотелось.
— Сержант…
— Повариха?
— А это место… ну, куда мы едем… Рэкс этот. Там что, все роты стоят?
— Ну, много.
— А пятая… королевских фузилеров?
— Ну, это я точно не знаю. А ты-то сама что про пятую роту знаешь?
— Да мало что. Просто… Слыхала, что хорошая будто бы рота, вот и все.
Сержант презрительно фыркнул.
— Да уж! Хорошая! Все, как на подбор, развратники! Я тебе честно скажу: попадись ты солдату из пятой роты, и часы бы тикнуть не успели, как он бы уже тебя обработать успел! Заразил бы тебя оспой, обрюхатил бы тебя, а потом бы смылся, и ты бы его никогда больше не увидела.
Нирри вытаращила глаза.
— Ну, нет! Я знала одного парня из пятой роты. Он… Он совсем не такой.
— Ну, это тебе только кажется. — Сержант снова ухмыльнулся и отхлебнул из фляги. — Так, стало быть, ты все-таки якшалась с армейскими парнями, а, повариха?
— Ах вы… Что вы такое себе вообразили? Я, к вашему сведению, порядочная замужняя женщина.
— Да ну? Уже и замужняя? Впервые слышим.
— Ну… уж во всяком случае… помолвлена. 
Сержант хохотнул:
— Ну, это много кто помолвлен! 
Нирри возмутилась.
— Это чистая правда. У меня есть жених. Он умеет шевелить ушами, — гордо добавила она. — Одними ушами шевелит, вот как! А вы и этого не умеете, сержант Флосс, ясно вам?
Сержант немного отстранился.
— Ну а что бы он, интересно, сказал, этот умелец ушами шевелить, если бы услыхал то, что нынче утром слышал я?
— Услыхал? Это вы про что?
— Да так, ерунда. Ну, то бишь, мне кажется, что это сущая пустяковина. Говорят, будто бы ты поутру из лесу выходила с парнем одним. Понимаешь, на что намекаю? — злорадно ухмыльнулся сержант. — Понимаешь, а? — подмигнул он.
— Ах вы… мерзавец эдакий! — Нирри вырвалась, оттолкнула сержанта. — Да как вы смеете? Я же сказала вам: я женщина порядочная! Чума на вас и на все эти ваши ин-син-ду-ации! Прочь из моей кухни, говорю вам! Прочь! Прочь!
Нирри схватила половник и замахнулась, но сержант увернулся и прихлебнул из фляги. Девчонки весело захихикали, но тут же умолкли, как только Нирри грозно развернулась к ним.
— Что глаза вылупили, замарашки несчастные? А ну, живо за работу! Хотя господу нашему Агонису хорошо известно, что трудиться вы можете только пузом кверху!
Сержант Флосс радостно захохотал, но в следующее же мгновение выругался, так как Нирри запустила в него увесистым куском теста и выбила из его руки фляжку.

— Слыхал про Вигглера?
— Что именно?
— Про Вигглера, говорю. У него девица имеется.
— Следовательно, он обладает редкостным даром укрывательства. Или она чрезвычайно мала?
— Чего?
— Я гадаю, где же он ее прячет?
— Морви, ты опять чушь какую-то городишь.
Рядовой Морвен и рядовой Крам бок о бок ехали под моросящим дождем по проезжей дороге. Они уже успели чуть ли не наизусть выучить все кочки и колдобины на отведенном им для патрулирования участке. Весь день они ездили туда и сюда, а день выдался — скучнее некуда. Мимо проехали три дилижанса, протопали два-три пеших, да прошел зеленщик с тележкой, нагруженной турнепсом, который он вез на рынок. Про турнепс Крам вспоминал с особой нежностью. В животе у него урчало. Выданные им с собой бутерброды они сжевали давным-давно. О, скорее бы обратно! Наверное, уже недолго им осталось дежурить. Спины у них ныли, мушкеты оттягивали плечи и позвякивали в такт с шагом коней.
— А если откровенно, Крам, то мне об этом факте все доподлинно известно, — объявил Морвен. — Как ты думаешь, кто писал за Вигглера любовные послания? О, мне довелось излагать самые сокровенные его чувства к прекрасной Нирриан, довелось и воспеть ее красоту, обаяние и доброту.
— Так ты ее знаешь?
— Вовсе нет. Просто есть определенные стилистические приемы, — пояснил Морвен, — употребимые, когда пишешь послание, адресованное женщине.
Крам вытаращил глаза.
— Морви?
Но Морвен умолк. Подумать только, как низко он пал! Патрулирование, парады, переходы… а в промежутке между ними что? В кого он превратился? В писаря, которому приходилось кропать письма за безграмотных солдат! Порой ему мучительно хотелось вернуться в Агондонский университет и возобновить учебу, прерванную из-за призыва в армию. Он столь многого не понимал и столь многое жаждал познать. Но порой ему хотелось иного: он мечтал не о прежней жизни, а о другой, новой. Но о какой именно — этого он и сам не понимал.
Крам, естественно, прервал его раздумья:
— Так ты ее своими глазами не видал?
— Гм?
— Да девицу Вигглерову. Ту, что из Ириона.
— А у него есть и другая?
— Хватит с него и одной! Морви? — Крам повел свою лошадь так, чтобы обогнуть колдобину, и подъехал вплотную к напарнику. Над их головами низко нависали ветки, с которых немилосердно капало. — А ты думаешь, как это делается? Ну, чтобы у тебя девица появилась?
Морвен вздохнул.
— Надо покопаться в штанах.
— Чего? — покраснел от смущения Крам.
— Карманы следует вывернуть и сосчитать, сколько у тебя монет.
— О, жуть как смешно. Ты же знаешь, я на мели.
— В таком случае у тебя нет возможности завести девицу, так ведь?
Пауза.
— Морви?
— Ну, что еще?
— А у тебя девица была?
— Крам, заткнись, будь так добр!
Крам истерзался. Мало того, что он промок, продрог и проголодался, так еще приходилось Вигглеру завидовать. Мало того, что у Вигглера имелась девушка, так его вот-вот должны были снова повысить в звании. Капрал Ольх — это одно дело, но чтобы Вигглер стал сержантом? Роттси болтал, что будто бы тогда Нирри точно прибудет из Ириона и они с Вигглером поженятся, как пить дать. От одной этой мысли Крам был готов помереть от зависти. Жениться — это же так здорово… Уж это так должно было кому-то повезти, чтобы жениться! Ну а если бы он вот так же умел ушами шевелить, ему-то повезло бы так же, как Вигглеру, или нет? Порой по ночам, когда все спали, Крам садился на кровати и пробовал шевелить ушами. Дело это было непростое. Даже, можно сказать, невероятное — для Крама.
— Несправедливая это штука — жизнь, верно я говорю? — проговорил он мрачно.
И сразу же пожалел о сказанном.
— Справедлива ли жизнь? Ну, вот это, Крам, я понимаю — вопрос, — с готовностью откликнулся Морвен и поправил на носу очки. Из того, что он наговорил затем, бедняга Крам не понял ровным счетом ничего. А говорил Морвен о природе человеческой, о телесных потребностях и еще о чем-то, что на слух Крама звучало как «общий ствол». Краму припомнился ствол здоровенного дуба, что стоял возле его родного дома в Варле. Но нет, наверное, все-таки Морви имел в виду какой-то другой ствол, не ствол дерева. Какой же тогда? Ружейный, что ли? Или все-таки древесный? Тут Крам вспомнил о своем односельчанине по имени Дровер, который как-то раз полез на высоченное дерево за орехами, свалился и разбился насмерть.
— Бедняга Дровер! — пробормотал Крам.
— Что-что? — рассеянно переспросил Морвен.
— Да с дерева он сверзился и разбился насмерть. Это было за день до того, как меня в солдаты забрали.
— Крам, о чем ты говоришь?
— Да о том же, о чем и ты. Ты же сам сказал — «общий ствол». Это дерево ореховое — оно у нас общее было, на всю деревню.
— К твоему сведению, Крам, я говорил о «Дискурсе о свободе» Витония.
— Ну, ясное дело. Знаю.
— Знаешь?
Это было невероятно. Морвен отлично знал о том, что Крам едва умеет читать. То есть он умел прочесть то, что было написано на придорожных знаках или на вывесках постоялых дворов. Мальчишкой, еще в Варле, он выучил буквы на надгробии своего деда — по крайней мере, так он часто говорил Морвену. Но чтобы Крам что-то знал о Витонии?
— Да как же не знать! У этой книжки коричневый переплет, а внутри полным-полно пометок, и странички все вздыбились, какие промокли, после того как мы реку вброд переходили, а книжка-то у тебя в заплечном мешке лежала. И воняет теперь от нее, я тебе доложу, Морви. Между прочим, в корешке у этой книжки червяк живет, а ты не знал? Вот ты вчера вечером у костра сидел с книжкой с этой, так червяк головку из корешка высунул. Хотел было тебе сказать, да ты так зачитался, что и не услышал бы, как я тебя окликаю. Так что я промолчал.
Крам умолк. Дождь усилился. Капли громко стучали по полям треуголки. Дорога впереди сужалась, виднелся крутой поворот. По обе стороны темнел густой лес. Садящееся солнце окрасило горизонт багрянцем.
— Ты все сказал? — кисло осведомился Морви.
— А этот ствол — он толстый или тонкий?
— Что?
— Общий ствол?
— Крам, в самом деле! Что тебе может быть об этом известно! Ведь ты всего-навсего крестьянин, темный варльский крестьянин! Если бы ты слушал меня внимательно, то ты бы понял хоть малую толику из того, что я пытался тебе втолковать. Дело в том, что Витонии объясняет, что правительство должно представлять все слои общества и обеспечивать максимальную свободу каждого из членов общества. Мы все равны! Крам, тебе понятно, что из этого следует? Мы с тобой служим преступному режиму! В детстве я был отъявленным патриотом. Даже тогда, когда уже учился в университете, я верил в то, что политика Эджландии — самая лучшая, и я мечтал о том, чтобы ее гегемония распространилась по всем землям Эль-Орока, покрыла их так, как тонкий соус покрывает мясо!
Соус? Мясо? Краму снова припомнились турнепсы. Он представил, как они запекаются у матери в печке, а потом он мажет их маслом… и поливает сметаной! О, как ему хотелось вернуться домой. Кормили в армии неважно. Паек — он и есть паек. Неплохие бутерброды им дали с собой, вот только если бы их было побольше! Крам наклонился вперед и потрепал шею уставшей кобылы.
— Ты, небось, тоже по овсу стосковалась, а, Мертл? Стосковалась, что и спрашивать.
Морвен не слушал напарника. Эмоционально жестикулируя, он продолжал разглагольствовать, даже не глядя на Крама.
— А потом я прочитал «Дискурс о свободе» Витония, — говорил он. — Каролюс Витоний, гениальный зензанский мученик! Обвиненный архимаксиматом! Отправленный за решетку святой императрицей! Поносимый по сей день профессором Мерколем и прочими лизоблюдами-роялистами! Разве ты не понимаешь, как он открыл мне глаза? О Крам, я мог бы сорвать этот мундир и растоптать его!
Морвен раскинул руки. К его несчастью, его лошадь, которой не слишком понравилась очередная колдобина, именно в этот момент решила остановиться. Мушкет Морвена сорвался с плеча, а сам он покачнулся и упал в грязь.
— Морви, ну ты и балбес!
Крам расхохотался. Он уже собрался было спешиться и помочь другу подняться, когда из-за поворота дороги послышался визг.
— Там какая-то женщина!
Крам сорвался с места и поспешил туда, откуда донесся крик.
— Крам! — крикнул ему вслед Морвен и с трудом выбрался из грязи. Но куда подевалась его лошадь? Его очки забрызгало грязью, он ничего не видел. Морвен, пошатываясь, побрел вперед, пытаясь на ходу протереть очки. Ему было суждено опоздать и не увидеть того, что в это время творилось за поворотом.

— Синемундирники! — крикнул человек по имени Хэл.
Боб Багряный резко отвел его руку с пистолем от виска каноника и перевел в ту сторону, откуда скакал солдат-синемундирник. Грянул выстрел. Лошадь Крама встала на дыбы и сбросила седока. Бейнс снова завизжала, еще более пронзительно. Пассажиры разбежались, пытаясь спастись от пальбы.
Но все уже было кончено. В следующее же мгновение разбойники, а с ними и Хал следом за своим атаманом в красной куртке скрылись в густом лесу.
— Давай, Боб! Беги! — кричал мальчишка, помощник кучера, остервенело скача по грязи.
Джем бросился вперед.
— Радж, скорее! Давай хотя бы посмотрим, в какую сторону они ускакали!
— Нет, Джем! Они — убийцы!
— Они на нашей стороне, Радж!
— Ты с ума сошел!
— Пошли!
— Но как?
— Лошади! — крикнул Джем.
— Я словлю их, сударь! — прокричал мальчишка, подбежал и схватил под уздцы лошадь. Это была лошадь Морвена, но Морвен этого не видел, да и не до этого ему было!
— Крам! — простонал он, опустившись на колени возле тела, лежавшего на дороге, обнял старого друга и зарыдал: — О Крам, Крам!

ГЛАВА 54
ВИЧИ

— Джем! Постой!
Раджал не умел ездить верхом и решил, что так не сумеет управиться с лошадью. Напуганное животное, обретя нового седока, начало метаться из стороны в сторону по подлеску, перескакивать через кочки, заросли папоротников, глубокие лужи. Раджалу удалось заставить лошадь перестать запрокидывать голову только потому, что та, наконец, выдохлась. Но самому ему за это время несколько раз досталось по физиономии ветками, а несколько раз он чуть было не вылетел из седла. Наконец Раджу удалось распрямиться.
— Джем! — крикнул он снова.
Но Джем уже и сам остановил лошадь и оглядывался по сторонам.
— Мы их потеряли!
— Что? — тяжело дыша, спросил Раджал, поравнявшись с Джемом.
— Я сказал, что не знаю, в какую сторону они поехали.
— Отлично! Так может быть, тогда мы сможем снова найти наш дилижанс, Джем?
— Дилижанс? У нас теперь есть лошади, Радж!
— Ну да. Краденые лошади, — угрюмо уточнил Раджал. 
Джем не выдержал и рассмеялся.
— Ты бы посмотрел на себя, Радж!
Его друг не только перепачкался. К грязи прилипли листья, мелкие веточки и сучки. Шляпу Радж потерял, волосы у него растрепались и торчали во все стороны. Из царапины на щеке текла кровь.
— О, все просто превосходно! — взорвался Раджал. — Мало того, что я столько дней подряд трясся на запятках и питался объедками возле свиного корыта — да нет, можно даже сказать, из свиного корыта. Мало того, что я перепачкался, расшибся и поранился. О нет, я еще удостоился чести развлекать принца Джемэни! Но я не для того проделал весь этот путь, чтобы стать твоим шутом, понял?
Джем устыдился.
— Радж, прости. Но нам непременно нужно было поскакать следом за ними.
— Не пойму зачем. Ты что же, мечтаешь о том, чтобы тебя тоже подстрелили?
— Не стали бы они в нас стрелять! Тот человек, ученый, он разговаривал со мной. И он сказал кое-что такое, что… ну, я не знаю, как тебе объяснить. — Джем в задумчивости отвел взгляд от Раджа. Алые пятнышки — закатные солнечные зайчики легли на его плащ, растеклись по нему, словно капли дождя. — Понимаешь, он сказал, что будет знак.
— Ученый?
— Нет, лорд Эмпстер. Он сказал, что я пойму, когда должен буду сказать свой пароль. Радж, что-то случилось на постоялом дворе. Я сказал ученому, как меня зовут, а он… в общем, он как будто знал это заранее. А смотрел он на меня так, словно видел меня насквозь.
— Не может быть, — опасливо проговорил Радж.
— Но было и еще кое-что. У меня было странное чувство — как будто и он мне знаком. Как будто я его видел где-то раньше, Радж, понимаешь? А вдруг это и был знак? Что, если я упустил знак? Надо было быть внимательнее!
— Ты кое о чем забываешь, — заметил Радж и описал рукой круг. — Знак должен быть дан тебе не раньше, чем мы доберемся до Рэкса.
— И?..
— Глупо напоминать, но разве ты не видишь, что сейчас мы посреди леса, во многих лигах от хоть какого-то жилья?
— Но до Рэкса совсем недалеко, правда? Нужно всего-навсего снова выбраться на дорогу, вот и все.
— Гм.
Начало вечереть. Друзья поехали по лесу. Поначалу им казалось, что они возвращаются к дороге, а потом стало ясно, что трудно понять, в какую сторону они едут вообще. Рэкские холмы были разбросаны по округе в полнейшем беспорядке. Возвышенности то и дело сменялись впадинами, и создавалось впечатление, будто бы в незапамятные времена какой-то великан взял, да и в сердцах скомкал этот клочок земли. Быстро смеркалось. Вскоре друзья спешились и повели лошадей под уздцы.
Лишь раз им встретились люди — двое детишек-оборванцев, тащивших вязанку хвороста по полузаросшей тропе. Это были зензанские дети, худющие, как хворостинки в вязанке.
— Поговори с ними, Радж.
— Почему я?
— Ты больше на зензанца похож. Раджал вышел из-за дерева.
— Прошу прощения… Первый из детей взвизгнул.
— Вичи! — вскрикнул второй.
Они сорвались с места и быстро скрылись за деревьями. Если бы не брошенная детьми на тропе вязанка хвороста, трудно было бы поверить, что друзья вообще их видели.
— Наверное, я что-то не так сказал.
Джем озадаченно спросил:
— А «вичи» — это кто такой?
— Понятия не имею, — покачал головой Радж и принялся вынимать мелкие сучки, запутавшиеся у него в волосах. — Ну, если честно… Слышал я, как слуги что-то такое болтали. Это какое-то чудище, что живет в лесу. Тело у него из речного ила и покрыто листьями.
— О Радж! — расхохотался Джем.
— Не смешно. Не забывай: мы заблудились.
— Да? Ну, так, давай, пойдем по этой тропинке.
Однако тропа, как и убежавшие дети, вскоре затерялась посреди деревьев.
— Близко город. Наверняка.
— А я не стал бы этого заявлять так уверенно. Джем облизнул палец и поднял руку над головой.
— Вон в той стороне. Еще один подъем — и увидим город. Поверь мне на слово.

За следующим подъемом не оказалось ничего, кроме леса.
— Рэкс ведь на востоке, так? — задумчиво проговорил Джем.
— Что, снова станешь палец лизать? Это что же, какая-то особая агонистская магия?
— Да нет же! Так определяют направление ветра.
— Да нету сейчас никакого ветра, балда ты! А есть только дождь, грязь, колючие ветки и тысячи деревьев, и все на одно лицо. Скоро стемнеет, и нам придется бродить по этому лесу, пока мы от холода не окоченеем или нас не прикончит какой-нибудь убийца! О, почему мы не остались около дилижанса! Мы дорогу-то разыскать не можем, не то что город!
Джем широко открыл глаза.
— Почему ты такой нытик, Радж? Почему тебе всюду мерещится самое худшее? Я уже устал считать, сколько раз ты стонал то по одному, то по другому поводу. Тебе это, видно, нравится? Знаешь, я тебе честно скажу: будь я таким, как ты, я бы так и остался в Ирионе, был бы по сей день калекой и ездил бы в инвалидном кресле, словно мешок с…
— Джем! Слушай!
Они стояли в низине. Ветви деревьев сплелись над их головами густой паутиной. Откуда-то неподалеку доносилось пение. Звучал девичий голос. Девушка пела мелодию без слов, аккомпанируя себе на рэкской арфе. А мелодия была знакомая, и сейчас, поздним вечером, в лесу, она звучала подобно заклинанию.
Привязав лошадей к дереву, друзья направились вверх по склону холма. Добравшись до его вершины, они легли на землю и осторожно выглянули, чтобы посмотреть, что находится по другую сторону. За толстыми деревьями темнела приземистая башня — видимо, последнее, что осталось от древнего замка. Двери видно не было, но в окошке под самой крышей горели свечи. Именно оттуда и доносилась чистая и ясная мелодия.

— Эта песня… — прошептал Джем. — Не путаю ли я ее с какой-то другой?
Раджал вместо ответа встал.
— Радж? Что ты задумал?
Раджал решительно зашагал к башне. Между камней у ее основания журчал узенький, но быстрый ручеек. Раджал остановился там и начал подпевать — сначала тихонько, потом все громче и громче, даря песне недостающие слова.

Многое скрыто до срока от глаз,
Но неминуем прозрения час.
Пей свою чашу тогда веселей
В царстве грядущем всесильных мечей!

Сердце Джема часто забилось. Может быть, это был тот знак, которого он так ждал?
Из башни послышался испуганный вскрик. Музыка утихла. В окне появился силуэт, озаренный свечами. Девушка распахнула створки окна и вгляделась во тьму. Джем рассмотрел ее тонкие руки, белый корсаж, каштановые волосы, заплетенные в длинные косы.
Этого было достаточно. Девушка была красива.
— О, кто это? — прошептала она. — Орвик, это ты? 
Раджал запел следующий куплет. Девушка посмотрела вниз и взвизгнула:
— Вичи!
Джем бросился следом за Раджем, ближе к башне.
— Сударыня, прошу вас! — Он обнял Раджала. — Он вовсе не Вичи, поверьте!
И Джем проворно, чтобы подтвердить свои заверения, заставил Раджала нагнуться к ручью. Раджал принялся фыркать и отплевываться.
Девушка невольно рассмеялась.
Джем крикнул:
— Ну, вот видите? Он просто в грязь упал, выпачкался, только и всего. Мы — бедные странники, сбившиеся с пути. Не могли бы вы приютить нас на ночь?
— О! — только и ответила девушка, прикрыла рот ладонью и исчезла за окном, которое тут же проворно захлопнула.
— Ну, вот тебе и весь сказ, — утирая лицо рукавом, резюмировал Раджал. — Наверное, все-таки решила, что я — Вичи. Или что ты — кто-то еще пострашнее.
Джем засмеялся, но быстро умолк. Раджал в изнеможении опустился на землю у ручья. Джем сел с ним рядом и загляделся на прозрачную воду. Ручей бежал по острым камням.
— Радж, а эта песня… Почему ты ее запел?
Над ними высилась башня, в последних отсветах заката казавшаяся лиловой.
— Захотелось, — буркнул Раджал.
— Захотелось?
— Вернее, я должен был запеть. — Раджал обернулся, посмотрел Джему в глаза. — Должен был, Джем.
— Что это за место?
И тут они услышали голос:
— Добро пожаловать, молодые господа.
Джем от испуга вскочил и уставился на старика, согбенного, с морщинистым лицом, одетого в нечто, весьма смутно напоминающее ливрею. Правда, ливрей таких цветов Джему раньше видеть не доводилось. Одной рукой старик придерживался за ствол осины, в другой держал фонарь.
— Пойдемте, — сказал он. — Разве в замке Олтби могут отказать странникам?
Вероятно, вопрос этот был риторическим. Переглянувшись, друзья последовали за стариком. Золотистый свет фонаря рассеивал лиловые сумерки. Старик повел их вокруг башни.
Джем оглядывался по сторонам. Тут и там в лесу виднелись руины крепостных стен, густо поросшие лианами и мхом. Кое-где сохранились развалины маленьких домиков, притулившихся к разрушенным стенам.
Старик обернулся и поманил гостей, приглашая их войти в старинную низкую дверь. За дверью виднелась винтовая лестница, уводившая наверх.
«Знак, — подумал Джем. — Он близок. Я это точно знаю». А почему ему так показалось, он и сам не смог бы объяснить. Но вдруг он особенно резко и отчетливо увидел свет наверху, и ветви, с которых стекали капельки дождя, и замшелые камни.
Это мгновение было настолько необычно, настолько чарующе, что Джем не сразу вспомнил об оставленных позади лошадях. Старик, посмеиваясь, провел их в полуразвалившееся стойло возле башни.
— Мы тут, в замке Олтби, всех принимаем. Всех наших друзей, — добавил он после небольшой паузы и погладил гнедой бок лошади Джема.
Джем вдруг с испугом заметил седельную сумку. На грубой ткани был проштампован герб Эджарда Синего. Он бросил взгляд на Раджала. Интересно, догадался ли старик обо всем? Ведь он должен был понять, что лошади у его гостей краденые.
— Сейчас моя дочка поухаживает за вашими лошадьми. Но прошу прощения, молодые господа, я вам не представился. Меня зовут Дольм, я смотритель этого замка. А мой отец был здесь смотрителем до меня. А до него — его отец.
Джем решил, что на всякий случай не помешает осторожность, и отозвался:
— А меня зовут Медж. А это мой друг — э-э… Джарал. Мы — бедные странники, направляющиеся в Рэкс.
— Ну, тогда вы точно сбились с пути. Ну, пойдемте, вы продрогли и проголодались. Вам нужно снять мокрую одежду и подкрепиться.
Старик улыбнулся, обнажив желтые щербатые зубы.

ГЛАВА 55
ДОНЫШКО ТАРЕЛКИ

Прошло какое-то время. Окончательно стемнело. Не прекращаясь, лил дождь. Джем и Раджал завернулись в теплые одеяла, а их промокшая одежда сушилась у огня.
Теплая, уютная комната, в которую друзья попали, поднявшись по лестнице, была заставлена всевозможной дорогой мебелью — диванами, кушетками, креслами. Повсюду лежали ковры и висели гобелены, стояли вазы и светильники, украшенные характерным зензанским орнаментом в виде лиан, листьев и цветов. Ужинать гостей усадили за стол, покрытый красивой вышитой скатертью, еду подали на серебряных тарелках, наполнили кубки дорогим темно-красным вином.
Поначалу создалось впечатление роскоши. Но… скатерть была трачена молью и во многих местах порвана, кубки — помяты и поцарапаны, а потчевали друзей простой крестьянской едой — острым горячим рагу с гренками. Подавала им еду свирепого вида старушенция, которая с гостями особо не церемонилась. Было что-то меланхолическое в этих остатках былой роскоши, в вещах, которые обитатели башни спасали от забвения и окончательной гибели. Джему подобная обстановка была до боли знакома. Воздух пропах пылью и плесенью. Джем вспомнил об Ирионском замке, о днях своего детства.
— После Осады, — произнес он вслух.
— Так вы знакомы с нашей историей, молодой господин?
— Отец, нашу историю должны знать все!
— Все, детка? — Старик обернулся к дочери. — Но мне кажется, что наши друзья прибыли издалека, не так ли?
— Их лошади были усталыми. Очень усталыми. Девушка потупилась. Она рассеянно накручивала на палец длинную косу, время от времени отпивая по маленькому глотку из серебряного кубка. Джем наблюдал за девушкой. Звали ее Ланда. Она была одета просто, не носила никаких украшений, но красота ее между тем была поразительна. Джему почему-то хотелось говорить с ней, обращаться к ней, смотреть ей в глаза, когда она что-то произносила тихим мелодичным голосом.
— Мы с моим слугой прошли долгий путь, — сымпровизировал Джем. — Я ищу моего отца, который живет в Рэксе.
— Вашего отца? А кто ваш отец, сударь?
— Он ученый, сударыня. Увы, его научные изыскания заставили его задержаться здесь, и он давно не был дома. Матушка моя совсем плоха, вот я и решил привезти отца домой.
— В Агондон?
— В Орандию, — поспешно встрял Раджал. 
Джем бросил на него недовольный взгляд.
— В Орандию! — воскликнул Дольм. — Что ж, молодые господа, вы проехали через всю империю! Да вы ешьте, ешьте! И пейте! Мы тут, в замке Олтби, многого лишились, но свои кладовые я сберег в целости и сохранности. — Старик весело хлопнул в ладоши. — Матушка Реа! Вина, еще вина нашим молодым гостям!
Джем покраснел, смущенный тем, что за ними так ухаживают. Он пока не понял, кто она такая, эта матушка Реа, — супруга Дольма или служанка. Но как бы то ни было, относился к ней Дольм с определенной долей почтения. Старуха появилась из-за ширмы в углу и направилась к столу с увесистым серебряным кувшином. Кувшин был нелегок, и нести его старухе было тяжело. Вот кувшин качнулся, и на ковер пролилось немного темного вина.
Дольм ругнулся.
Джем вскочил, бросился к старухе, предложил ей помощь, но та отвела его руку. Лицо ее было почти целиком закрыто чадрой, как это было принято у зензанских крестьянок. Джем рассмотрел только строптиво поджатые губы и набрякшие веки. Старуха ни разу не подала голоса, не посмотрела на гостей открыто. Она брякнула кувшин на стол и отступила в тень. Время от времени из-за ширмы доносилось недовольное ворчание или вздохи, а порой старуха что-то напевала — негромко и гнусаво. Но стоило ей запеть, как Дольм прикрикивал на нее и велел ей умолкнуть в самых грубых выражениях. Джема такое поведение старика сильно смущало. Однако вино было прекрасно и пилось легко и приятно. Расслабившись, Джем не находил в себе сил для того, чтобы с кем-то спорить.
— Знаете, было необыкновенно вкусно, — объявил он, покончив с едой. — Ведь мы много дней ничего не ели, кроме свиного окорока, правда, Медж?
— Кое-кто заплесневелым хлебом и гнилым сыром перебивался, Джарал.
Ланда сморщила нос.
— Матушка Реа готовит только овощи. Правда, матушка Реа? Из-за ширмы ответа не последовало.
— Но она знает как. Как их готовить. Ведь это — как волшебство, да, папа?
Дольм что-то буркнул в ответ.
— Волшебство!
Джем радостно улыбнулся девушке. Раджал округлил глаза. Он еще не наелся. Отломив кусок хлеба, он обмакнул его в подливку. В итоге он очистил тарелку до блеска и увидел на ее донышке рисунок, до того спрятанный под рагу. На тарелке было изображено ветвистое дерево, по обе стороны от которого стояли весьма символически изображенные мужчина и женщина. В руках они держали мечи, а на головах у них красовались короны с пятью зубцами.
Раджал нахмурился.
— Еще? Матушка Реа! — крикнул Дольм и хлопнул в ладоши.
— Нет-нет! — поспешно отказался Джем. — Мы сыты, правда, Медж? — Он поддел друга локтем. — Правда, Медж?
— Да, Джарал. Сытее не бывает, — рассеянно отозвался Раджал. Ему хотелось, чтобы Джем взглянул на рисунок на донышке его тарелки, а еще ему было интересно, такой ли же точно рисунок на донышке тарелки Джема. А потом он понял, что не наелся. Но переживать из-за этого вовсе не стоило. Дольм упорно настаивал на том, что его гости должны быть голодны как волки и что наесться такими маленькими порциями они никак не могли.
Старуха снова наполнила их тарелки доверху дымящимся рагу. Джем от души поблагодарил ее. А она в ответ только заворчала. Дольм, весело усмехаясь, наполнил кубки гостей.

— Наверное, когда-то это был прекрасный замок, — заметил Джем и отпил еще вина. К его сердцу подбиралась печаль. Теперь он яснее видел, как потрепаны гобелены, понимал, что под потертой скатертью крышка стола изъедена древоточцами, что ножки мягких стульев рассохлись и выгнулись. На стене над камином — там, где свет свечей едва рассеивал полумрак, висел портрет в золоченой раме. Хорошо разглядеть его Джему не удавалось. Он видел только, что на портрете изображен мужчина в военной форме.
— Прекрасный замок, говорите? — помолчав, отозвался Дольм. — О, лучше его не было во всем Зензане!
— Не было, — эхом отозвалась девушка и с горечью в голосе добавила: — Потому его и надо было разрушить.
Последовала пауза. Дольм, к изумлению Джема, вдруг рассмеялся.
— Ну конечно! Ведь если бы этот замок не постигла такая судьба, разве наше королевство познало бы радость освобождения? — Он обернулся к Джему. — Сударь, ведь вы эджландец? Безусловно, вам известно, что некогда наше королевство страдало под игом королевы-вианистки. Конечно, нам жаль наш замок. Как нам его не жалеть. Но разве можем мы грустить о том, что обрели взамен — а взамен мы обрели мудрость и милосердие его императорского величества, короля-агониста.
Глаза старика сверкали. Уже не впервые за вечер у Джема возникло такое чувство, будто его вовлекли в какую-то игру. Что это была за игра и чем она могла закончиться, в этом он не был уверен. Разве мог этот старый смотритель и вправду быть настолько верен завоевателям своей страны?
По крайней мере, он старательно создавал такое впечатление. Прихлебывая вино, Дольм принялся разглагольствовать о том, сколько хорошего принесла эджландская оккупация Зензану. Из-за ширмы послышалось недовольное ворчание. Дольм посоветовал матушке Реа помалкивать и заговорил о разбойниках, которые никак не желали признавать новых хозяев, чем, по его мнению, демонстрировали непроходимую глупость и полное отсутствие прозорливости. Сам же он якобы с нетерпением ожидал дня, когда весь Эль-Орок превратится в Эджландскую империю, объединенную под эгидой агонистов-освободителей. Дольм поднял кубок, торжественно встал.
— За освобождение! — провозгласил он.
Джем и Раджал с наигранной готовностью подняли кубки.
А вот для Ланды, похоже, это было чересчур. Пока отец разглагольствовал, она заливалась румянцем стыда. А когда тот провозгласил тост, девушка бросила свой кубок на пол и воскликнула:
— За свободу от освобождения!
Это был лозунг мятежницы! Слезы хлынули из глаз Ланды, она выкрикнула какое-то имя, но это не было имя божества, имя Агониса или Вианы. Девушка вскочила из-за стола и упала на колени перед портретом, висевшим над камином.
Дольм хрипловато рассмеялся. Джем был готов сгореть от стыда, но, увы, он был уже порядочно пьян и потому, бросившись к девушке, чтобы утешить ее, запутался в одеяле и вместо того, чтобы опуститься с нею рядом на колени, просто упал.
Он неуклюже протянул девушке руку.
— Сударыня, не плачьте. Никто не желал вас огорчить, я в этом уверен.
— О Орвик, Орвик… — рыдала девушка.
Орвик? Джем вспомнил, что это имя девушка произнесла, выглянув из окна, когда Раджал запел песню о Короле и Королеве Мечей. «Орвик, это ты?» — спросила она. Он все понял. Орвик был возлюбленным Ланды, мятежником, который был не в ладах с ее отцом. Джем поднял глаза и рассмотрел портрет. Там был изображен красивый темноглазый молодой человек в военной форме, стоявший навытяжку. Однако подобной военной формы Джему прежде видеть не доводилось. Все ее детали были необычны — и эполеты, и ворот, и покрой мундира, и маленькая квадратная шапка. Но самым странным был цвет формы. Зеленый.
Джем как зачарованный, завидуя таинственному Орвику, смотрел то на портрет, то на девушку. Одежда Джема сохла у огня. Он был раздет донага, только укутан в одеяло. Со стыдом он ощутил прилив желания и плотнее закутался в одеяло. О, зачем он выпил лишнего? Заметила ли девушка его смущение? Во всяком случае, она вскочила и быстро смахнула слезы с глаз.
— Прости, отец.
— Подойди ко мне, доченька, поцелуй меня. Моя дочь, — объяснил он гостям, — вспыльчива, да и глуповата, как это часто бывает с юными девушками. Жаль, конечно, но что мне делать? Девушки — они девушки и есть, — рассмеялся он. — Я думаю о том, что есть, а она — о любви. Я бы давно сжег этот портрет, если бы не дочка. Словом, проклинаю я тот лень, когда я этот портрет сберег. Но… ну, не хватило у меня духу. Ланда его обожала еще тогда, когда совсем маленькая была.
— Так это старый портрет? — приободрился Джем, но вопрос задал громче, чем намеревался, и, смутившись, вернулся на свое место.
— Старый! — хохотнул Дольм. — Ланда еще на свет не родилась, когда этот портрет уже висел в большой галерее. Теперь от галереи ничегошеньки не осталось, кроме развалин, поросших лесом. Это Орвик, принц Рэкский, Орвик I, которому когда-то принадлежал этот замок. Его нет на свете уже много циклов. Так ведь, дочка?
Девушка обреченно кивнула.
— И, между прочим, он был тот еще тиран, правильно я говорю? Вот видите, кивает. Но девичьи фантазии… ох уж мне эти девичьи фантазии! Нет… Не будет больше Орвиков на зензанском престоле! И это хорошо! — Старик крякнул. — Ну, все дочка, успокоилась? Славно. Надо бы нам развлечь наших гостей. Может быть, споешь нам? Господа, хотели бы вы, чтобы Ланда нам спела?
Гости сразу же согласились, зато воспротивилась Ланда:
— Папа, не мучай меня! Почему тебе не рассказать какую-нибудь историю? Ты ведь так здорово рассказываешь… Ну, хотя бы… хотя бы про рэкского лавочника. Ты ведь знаешь, как я люблю, когда ты рассказываешь эту историю.
Старик пристально посмотрел на дочь.
— Дочка, я так думал, нам бы развлечь гостей надо. А ты, похоже, только о своем удовольствии печешься. Неужто нашим молодым гостям придется по вкусу такая глупая старинная история? Ну ладно, давай мы с тобой вот как договоримся: я расскажу эту историю, а потом ты споешь.
Девушка обняла отца.
— О, спасибо, папа!
Старик прокашлялся. Сначала Джем слушал плохо и не спускал глаз с Ланды. Затем мало-помалу Джем начал догадываться, что в том, о чем рассказывает старик, есть какой-то смысл. Вот только какой именно — этого он не понимал. А историю Дольм рассказал вот какую…

РЭКСКИЙ ЛАВОЧНИК

Давным-давно жил-был в Рэксе, неподалеку от храма, один лавочник. Он был беден, в лавке его продавалась всякая дребедень, никому не нужные вещи. Рядом с ним жили такие же бедняки, которым и эта дребедень была не по карману. А лавочник мечтал о том, что в один прекрасный день разбогатеет. Он не был алчным человеком, просто он очень любил свою жену и своего сына. Он мечтал о том, чтобы одевать свою красавицу жену в шелка и кружева и чтобы послать смышленого сынишку учиться, чтобы тот стал ученым.
И вот как-то раз лавочник вытирал пыль на всякой всячине, что валялась у него в лавке, и тут зазвенел колокольчик, распахнулась дверь, и в лавку вошел знатный господин. Лавочник вытаращил глаза от изумления, потому что такие знатные господа к нему почти никогда не заглядывали. Одет был господин в черный плащ с капюшоном, а на пальцах его блестели перстни с драгоценными камнями.
— Лавочник, — сказал господин, — я желал бы купить у тебя всякой всячины.
— У меня, господин, полным-полно всякой всячины. А что именно вас интересует? — с улыбкой спросил лавочник.
Тут уж улыбнулся знатный господин.
— Лавочник, — сказал он, — я хочу скупить все, что есть у тебя в лавке. Готов уплатить тебе вот этим мешочком серебра.
— Господин, но ведь тогда вы во много раз переплатите мне за мои никчемные товары. Вы хорошо подумали?
Господин кивнул:
— Я не отступлюсь. Но выскажу одно условие. Лавочник насторожился и спросил, что это за условие. А господин ему отвечает:
— Если согласен все мне продать, тогда скажу, какое условие. Лавочник с жадностью посмотрел на серебро и печально покачал головой.
— Господин, у меня красивая жена. Откуда мне знать, не желаете ли вы забрать ее у меня. Откуда мне знать, не желаете ли вы сделать ей что-то дурное? Что мне тогда радости от этого богатства? Нет, сэр, я вынужден отказаться от вашего предложения.
— Лавочник, признаюсь тебе, твоя порядочность достойна похвалы. Увы, от нее мало толку на этом свете.
С этими словами господин поклонился и удалился. Ну а лавочник был очень горд собой, но когда он рассказал об этом жене, та залилась слезами.
— Муж мой, — стала причитать она, — неужто ты забыл, как мы бедны? Как ты мог отказаться от условия этого знатного господина? Да быть может, он и не желал ничего такого, чего ты боялся? Быть может, он желал предложить тебе какое-нибудь пустяковое условие! Подумай, какую возможность ты упустил! О муж мой, ты, похоже, большой глупец!
И лавочник подумал о том, что его жена, пожалуй, права.
Миновало несколько сезонов. В королевстве разразился голод. Лавка перестала приносить даже самый малый доход. Разве кто-то станет покупать какие-то странные безделушки в городе, где все только и думают, что о том, как бы поесть досыта? Лавочник понимал, что скоро будет окончательно разорен. Сердце его в страхе замирало. А товары на полках пылились. Он частенько вспоминал о знатном господине, о его щедром предложении, от которого он отказался. И все же сомнения не оставляли его.
— Что толку мне от богатства, — вздыхал лавочник, — если бы, приобретя их, я бы потерял жену?
И вот как-то раз, когда он в тоске сидел за прилавком, зазвенел покрытый пылью колокольчик. Лавочник очень удивился, поскольку в лавку к нему снова зашел тот самый знатный господин в черном плаще и со множеством перстней на пальцах.
— Лавочник, — сказал господин, — мое предложение остается в силе, и я даже готов предложить тебе больше. — Он положил на прилавок мешочек с серебром и мешочек с золотом и проговорил: — Ты волнуешься из-за того условия, которое я намереваюсь высказать? Могу сказать одно: мне не нужна твоя жена, и я не намереваюсь сделать ей ничего дурного.
Лавочник вожделенно уставился на богатства, но снова печально покачал головой.
— Господин, мой сын необычайно смышленый мальчик. А что, если вы пожелаете забрать его у меня? Что мне тогда проку от этого богатства? Увы, господин, я вынужден отказаться от вашего предложения.
— Лавочник, — сказал господин, — твоя порядочность достойна похвалы. Увы, от нее никакого проку на этом свете.
С этими словами он откланялся и вышел.
Происшествие это растревожило лавочника, но все же он думал, что поступил правильно. А когда он рассказал обо всем сыну, тот призадумался.
— Отец, — сказал он, — неужто ты забыл о том, что мы голодаем, что мы бедны? Почему же ты заранее отказался от условия этого господина, если не знал, что это за условие? Быть может, оно совсем пустяковое! Ох, отец, по-моему, ты очень глупо поступил!
И лавочник решил, что его сын прав.
А потом на город напала чума, и все кругом умирали. Каждый день мимо лавки проезжали дроги, на которых возили покойников. Бедный лавочник страшно боялся за жену и сына. Много раз он ругал себя на чем свет стоит за то, что опять отказался от предложения загадочного господина, и тогда он спрашивал себя: ну разве мог тот господин предложить ему какое-то тяжелое условие? А теперь выходило так, что все они могли умереть, так и не выбравшись из нищеты. Лавочник уже думал о том, что ему все равно, какое условие. Он был готов на все, лишь бы одеть жену в шелка и кружева.
Однако сердце говорило лавочнику другое. Оно говорило ему, что он поступил правильно. Ведь если бы тот господин отнял у него сына, разве сумел бы он это пережить? Много раз лавочник горько рыдал в своей лавке.
И вот как-то раз у дверей лавки остановились похоронные дроги, и в лавку вошел старый знакомец лавочника. На этот раз господин в черном плаще предложил лавочнику мешочек серебра, мешочек золота и мешочек драгоценных камней.
— Лавочник, — прошептал господин, — все это станет твоим, если ты выполнишь мое условие. Я не могу сказать тебе, что это за условие, но могу заверить тебя в том, что я не собираюсь отбирать у тебя твоего сына, не намереваюсь и сделать ему что-либо дурное.
Тут сердце лавочника покинули всякие сомнения, он вскочил на ноги и воскликнул:
— Тогда я согласен! Господин, я согласен на ваше предложение! 
И он поспешил к жене и сыну, чтобы сообщить им радостную новость. И возрадовалось маленькое семейство в эти страшные чумные дни, и все были счастливы. Они обнимались, смеялись и плакали. Только потом они вспомнили об условии.
Волнуясь, все трое собрались у прилавка, где их терпеливо поджидал знатный господин. С улыбкой он перебирал драгоценные камни. Выбрав из них один, довольно странный зеленый камень, он вложил его в руку лавочника и сказал:
— Условие такое: всем этим богатством ты волен распоряжаться, как пожелаешь. Только этот камень ты должен сохранить, пока не явится человек и не потребует его у тебя, сказав, что он принадлежит ему.
Радость семейства лавочника была безгранична. Ведь условие господина и вправду оказалось таким легким! А господин только поклонился и вышел и даже забыл забрать товары, которые собирался приобрести.
Потом семейство лавочника осуществило все свои мечты. Лавочник переехал в роскошный особняк, обзавелся каретой и шестеркой лошадей. Его жена одевалась в шелка и кружева, сын отправился учиться и делал большие успехи. Шли годы. Лавочник стал лордом-мэром Рэкса. Он основал школы и больницы. Порой он гадал, как же такое могло случиться с ним, как это вышло, что он, человек, который некогда так бедствовал, вдруг стал таким богачом.
Больше ни разу бывший лавочник не встречал того знатного господина, но время от времени размышлял над загадочным условием, которое тот ему поставил. Тогда бывший лавочник, а ныне лорд-мэр доставал зеленый камень, вертел его в руках и гадал, когда же явится тот, кто потребует у него этот камень. А потом он смеялся над собой, вспоминая о том, сколько лет провел в напрасных страхах и сомнениях. Каким легким в итоге оказалось условие!
Бывший лавочник успел состариться, а тот, кто должен был потребовать у него камень, так и не появлялся. Он уже начал подумывать о том, не было ли условие господина шуткой, странной и непонятной.
Пришло время — и умерла жена бывшего лавочника. Ее смерть очень опечалила его, но он не роптал понапрасну. Ведь жена его прожила на свете столько лет, сколько ей было отпущено, да и он сам вскоре должен был последовать за ней. Кроме того, у бывшего лавочника оставался сын, который радовал его и утешал.
Лавочник, однако, жил долго — столько лет, сколько никому на свете не прожить. Сколько раз на город нападала чума — а он оставался в живых. Сын его умер, а он все жил и жил. Пошли разговоры о том, что, наверное, он в сговоре с нечистой силой. Когда-то бывший лавочник радовался тому, что, прожив столько лет, он еще так бодр, но затем перестал появляться на людях. Горожане, которые некогда восхищались им, теперь либо обходили его дом стороной, либо швыряли в его окна камни. Прошло еще какое-то время, бывший лавочник вконец обнищал и был вынужден покинуть свой роскошный дом.
Остался у него только странный зеленый камень. Теперь бывший лавочник уже был готов продать его, но никто бы этот камень не купил. Однажды, сильно разозлившись, он хотел выбросить камень, размахнулся, а камень словно бы прилип к его ладони. Только тогда до бывшего лавочника дошел смысл сделки, которую с ним заключил странный господин. Он пообещал хранить камень до тех пор, пока за ним не придут. Но сколько времени нужно было ждать того, кто явится за камнем?
Тянулись эпициклы, а бывший лавочник все не умирал. Он и по сей день живет, одинокий и печальный, в том самом полуразрушенном доме неподалеку от храма.
Вот такова легенда о рэкском лавочнике. Лавочник заключил сделку, которая поначалу принесла ему много радостей, а потом повергла в вековую тоску. Следовало ли ему заключать эту сделку, не узнав предварительно об условии?
Друзья мои, это уж вам решать.

Так традиционно заканчивались зензанские сказки. Джем глубоко задумался и молчал, молчал и Раджал. Они оба вздрогнули от неожиданности, когда Дольм хлопнул в ладоши и снова стал упрашивать Ланду спеть.
На этот раз девушка упрямиться не стала. Со смущенной улыбкой она взяла в руки арфу.
— Папа, что же мне спеть? — Она опустила подбородок на край арфы и задумалась.
Раджал кашлянул.
— Сударыня… простите меня за дерзость… но в то самое время, когда мы подошли к замку, вы пели необыкновенно красивую песню.
— «Песнь о мечах»?
— Да ну! — махнул рукой ее отец. — Глупая песня! Детская считалка! Уж лучше «Битву при Гельзине» или «Моя любимая ушла к деркольдскому вождю». — Устав после долгого рассказа, Дольм отпил вина. — Хотя я неправ. Желание гостей — закон. Спой, Ланда, спой о мечах.
Ланда пробежалась пальцами по струнам. Хрупкая, почти бестелесная в своем белом крестьянском платье, она встала у огня под любимым ею портретом. Позади нее потрескивал и играл отблесками пламени камин. Казалось, пламя вздымается и опадает в такт с плавно льющейся мелодией. Дольм с любовью смотрел на дочь. Даже старуха выбралась из-за ширмы, но далеко не отошла, уселась в тени и стала слушать. Поначалу девушка пела робко, и голос ее был столь же хрупок, сколь ее фигурка. Однако мало-помалу голос обрел силу и уверенность, слова наполнились торжественной красотой.

Нынче не знаешь — узнаешь потом. 
Что там за доски, поросшие мхом? 
Встань на колени. Молитву воспой 
Вместе с мечей королевской четой!

Раджал не в силах был сдерживаться. Сначала он мурлыкал мелодию без слов, потом порывисто встал и стал подпевать Ланде в полный голос. Девушка запрокинула голову, пригласив его подойти к ней. В Агондоне такой жест мог быть сочтен зазывным, но здесь, в данном случае означал всего лишь безыскусную радость. Завернувшись в одеяло, как в балахон, Раджал встал рядом с девушкой у камина. Их чистые, звонкие голоса наполнили комнату.

Жажду познания как утолить? 
Истину пьешь, а все хочется пить. 
Будь терпелив. Все откроется, жди! 
Только смотри короля не серди.

Сначала Джем ощутил прилив зависти. Но это длилось недолго. Он вдруг во всей полноте ощутил чистоту Ланды и устыдился. Ее красота была ослепительна, но это была красота невинности. Джем слушал пение девушки и со стыдом вспоминал о том, как им овладело плотское желание в то мгновение, когда ему просто-напросто захотелось утешить Ланду. В том, как они теперь пели с Раджалом, было нечто большее и высшее. Джем думал о своей жизни в Агондоне и с ужасом вспоминал ночи, проведенные у Чоки. Он закрыл глаза, и место прекрасной Ланды в его воображении сначала заняла Ката — его первая любовь, а потом Джели — вторая. Он потерял их обеих. Но был ли он достоин и той, и другой? Джем часто заморгал, его глаза наполнились слезами. Он не решался повернуть голову, чтобы Дольм не заметил, что он плачет.

Как нетерпенье твое не понять? 
Хочется, вижу, шкатулки взломать? 
Лучше не трогай — и сам жив не будешь, 
И короля с королевой погубишь!

Джем рассеянно провел куском хлеба по тарелке и обнаружил, как обнаружил до него Раджал, рисунок на дне. Джем был пьян, чувства его были затуманены, но потом, когда он вспоминал этот эпизод, ему казалось, что в это мгновение слова песни как бы ожили, приобрели значение и смысл, которого прежде были лишены. Ланда и Радж пели о каких-то странных королеве и короле. Так вот же они — вот они, запечатлены на серебре. Точь-в-точь такие же, как на картах, в которые, бывало, Джему доводилось играть у Чоки. Ланда и Радж спели о дереве — на дне тарелки между королем и королевой было изображено дерево, ветви которого были густо увешаны плодами. Что это было за дерево? В куплете утверждалось, что угадать невозможно, какой плод сорвешь с его ветки, а на тарелке были изображены яблоки. Но с другой стороны, может быть, это были какие-то другие плоды…
Очень многое на изображении оставалось непонятным. В траве, у ног короля и королевы, находился целый ряд предметов. Сначала Джем не мог понять, что это за предметы. Затем, вслушиваясь в слова песни, он начал догадываться, что это такое. Возле роскошного цветка он рассмотрел два узкогорлых сосуда, из которых, судя по всему, следовало испить влагу истины. У камня лежали две расщепленные доски, судя по всему, поросшие мхом. Были и другие предметы, но более всего привлекли внимание Джема несколько небольших шкатулок, в замочную скважину каждой из которых был вставлен золотой ключик. «Хочется, вижу, шкатулки взломать?» Джем заново рассмотрел короля и королеву, дерево, тяжелые спелые фрукты. Яблоки, золотые яблоки. А потом заметил еще одно яблоко, которое в отличие от остальных не висело на ветке, а находилось в глубине ствола. Это яблоко было крупнее остальных.
Звуки арфы и голосов с болезненной красотой обвивали сердце Джема. Да, он многого не понимал. Он нес в своей душе пароль, заветные слова — «Час пробил», но он не знал, когда настанет время произнести эти слова. Но неожиданно он понял нечто главное. Каким же он был глупцом! Сколько знаков он уже успел увидеть? Здесь, в Зензане, он должен был отыскать кристалл Вианы. И эта странная песня вовсе не была такой уж глупой и бессмысленной. Она была руководством для Джема, ключом к поискам кристалла.
Король и королева мечей!
Они были хранителями кристалла!

А устоишь — вот тогда и возьмешь 
Все, что под деревом смеха найдешь…

Джем больше не слушал песню.
— Я все знаю, — прошептал он. — Но я не знаю ничего. Ничего.
Джем встал, одеяло упало, обнажило его наготу.
— Король и королева! — выпалил он. — Кто они такие? Где они?
Это, конечно, было глупо. Но никто не обратил на Джема внимания. В это же мгновение снизу послышался стук. Кто-то громко, требовательно барабанил в дверь.
— Синемундирники!

ГЛАВА 56
КРАСНО-СИНЯЯ НЕРАЗБЕРИХА

— Синемундирники?
Джем бросился к своим не успевшим высохнуть штанам. Раджал последовал его примеру.
— Молодые господа! — воскликнул, подняв руки, Дольм. — Успокойтесь, успокойтесь же! Ведь вы — наши гости. Это патруль, нас часто навещают патрули. Нам нечего бояться, верно? Мы — верные подданные его императорского величества, правда?
Но на Джема успокоительные увещевания Дольма не действовали. Для него все мигом переменилось. Покуда пела Ланда, эта обшарпанная комната в полуразрушенной башне превратилась в волшебную пещеру, полную тайн и откровений. Теперь же здесь царил страх, и только страх.
Стук снова послышался. Пауза. Постучали снова.
— Дочка, о чем ты думаешь? Иди же, скорее отопри дверь! 
Ланда, прикрыв ладонью свечу, поспешила вниз по лестнице,
Дольм шагнул к старухе. Та уже успела прибрать со стола, смела со скатерти крошки и обернулась к смотрителю. Совершенно неожиданно смотритель повел себя со старухой уважительно. А ведь все время делал вид, что презирает ее. В чем же было дело? И что это могло значить?
Смотритель и старуха стали быстро шептаться.
Джем и Радж поспешно оделись.
— Не нравится мне это, — прошипел Джем. — Что-то тут не то.
— Но что? Почему?
— Старик — легитимист, — начал быстро соображать Джем. — Лошади… он знает, что мы их украли. Он собирается сдать нас синемундирникам, Радж.
— Нет ли здесь другого выхода?
Все было безнадежно. По лестнице уже топали тяжелые сапоги.
Друзья спрятались за диваном.
По шагам Джем насчитал троих или даже четверых синемундирников. Он слышал, как они ходят по ковру, как тяжело дышат, как клацают их мушкеты. Они даже дождевых плащей не сняли, и на ковер стекали струйки воды.
— Приветствую тебя, любезный Дольм, — послышался голос.
— Мой дорогой капитан! Неважная выдалась ночка для патрулирования, да? — Дольм разговаривал как ни в чем не бывало, несколько заискивающе. Джем был готов представить, как старик заламывает руки, но нет, тот стоял, опираясь на трость. Кончик трости довольно нервно постукивал по полу. — Вы ведь просто так заглянули, надеюсь?
Капитан вздохнул.
— Ах, любезный Дольм, как славно было бы просто так заглянуть в вашу уютную башенку. Ведь тут всегда можно полюбоваться на восхитительное чудо.
Трость нервно застучала, заскребла по полу.
— Ланда, поблагодари капитана.
Последовала неловкая пауза. Джем пытался себе представить, что происходит. Быть может, капитан решил приласкать девушку? Погладить по щеке? Пощекотать подбородок? Неужели отец спокойно стоит рядом и смотрит на это возмутительное зрелище? В какой-то миг Джем был готов выскочить из укрытия.
Раджал все понял и успокаивающе положил руку на плечо друга.
— Однако мой визит, — продолжал капитан, — не столь уж беспечен, как мне того хотелось бы. Я заглянул к вам не только ради того, чтобы испытать всегдашнюю радость.
Трость застучала по полу.
— Не может быть! Что-то стряслось?
— Пропали без вести двое наших людей.
— Дезертиры? Возмутительно!
Раджал убрал руку с плеча Джема.
— Джем! — прошептал он. — Тогда зачем же нам прятаться?
— Тс-с-с!
— Я хочу сказать, что нас могут в этом обвинить!
— Радж, не говори глупостей! Какие мы с тобой дезертиры? 
Раджал был обескуражен. Джем тоже. Он уже и прежде, общаясь с Дольмом, почувствовал, что идет какая-то игра. Теперь это ощущение усилилось. Дольм действительно был легитимистом. Долго ли осталось ждать того мгновения, как он выдаст их?
— Дезертиры? — переспросил капитан. — Вы низкого мнения о моих подчиненных, Дольм.
Трость заскребла по полу.
— Ну что вы, капитан, вы меня неверно поняли! 
Капитан рассмеялся. Глядя из-за спинки дивана, Джем мог видеть немногое. Капитан был высокого роста, в ярко-синем мундире, в бледной руке он сжимал треуголку. А вот Дольм Джему был виден хорошо. Он подобострастно согнулся. Джем ждал, что в следующее мгновение смотритель выдаст их с потрохами.
— Джем! Не высовывайся! — прошипел Раджал и потянул друга за рубаху. — Надо что-то решать! 
Капитан сказал:
— Наши парни патрулировали дорогу, ведущую в Рэкс. Самое обычное было патрулирование, но они не вернулись. Кроме того, у меня есть сообщение о том, что вечерний дилижанс, который обычно прибывает в Рэкс на закате, до сих пор в город не прибыл. По-моему, он здорово запаздываем, что скажете?
Дольм, поцарапав тростью по полу, выразил полное согласие.
— Вот-вот. А ведь дилижанс также ехал по этой дороге.
— На этой дороге много всякого случается, капитан.
— Думаете, с дилижансом могло что-то случиться? 
Стук трости.
— Нет-нет, капитан. Это я просто так сказал. В общем.
— Но вам ничего не известно? 
Скрип трости.
— Нет, совсем ничего не известно.
— Что ж, хорошо, Дольм. То есть вам хорошо, а мне-то нет. Вы же понимаете, какие подозрения возникли у моего командира из-за того, что одновременно произошли два таких события?
— Подозрения?
Джем по звуку догадался, что капитан шагнул ближе к старику.
— Боб Багряный! — прошептал капитан.
— Нет! — отшатнулся старик. — Он ведь наверняка мертв!
— Мертв, сударь мой Дольм? Почему же это вы думаете, что он мертв?
Дольм заговорил жалобно, подобострастно:
— Капитан, ведь мне известно, сколь сильно, сколь могущественно ваше войско. Мне известно, какие силы брошены на борьбу с этим разбойником. Мне известно о том, как решительно настроены вы бороться с любыми проявлениями измены. Не так ли?
Стук. Скрип.
Последовала пауза. Капитан холодно отозвался:
— Вам известно такое слово: «ирония», сударь мой Дольм? 
Стук.
— Поскольку, если вы решили иронизировать, мне это очень и очень не понравится.
Дольм промолчал, но трость его выбила чечетку и очень-очень нервно заскребла по полу. Капитан ловко развернулся на каблуках.
— Вам известно, где мы расквартированы, сударь мой Дольм. У нас есть причины полагать, что разбойники вернулись в этот район. Если что-то увидите, услышите, сразу же дайте мне знать. Мои сослуживцы говорят: «Никогда не доверяй зензанцу». Но вы, сударь мой Дольм, как мне хотелось бы верить, человек достойный. Быть может, со временем этот замок будет отстроен заново. Из него получилась бы недурственная резиденция для губернатора на сезон Терона, как вам кажется, а?
Стук. Снова стук.
— А ведь губернатору понадобится дворецкий, правильно я говорю?
Скрип.
— Вот и славно. Помните, Дольм: чуть только завидите что-то подозрительное — я жду от вас вестей. Я загляну завтра. И послезавтра. И послепослезавтра тоже.
Джем и Раджал переглянулись. Еще несколько мгновений назад они не сомневались в том, что Дольм готов выдать их синемундирникам. Теперь они в этом вовсе не были уверены. С какой бы стати Дольму понадобилось спасать их?
У него были все причины их выдать.
Последовала пауза, прежде чем синемундирники удалились. Джем сильно подозревал, что в течение этой паузы капитан вожделенно разглядывал Ланду, а может быть, и снова решил приласкать ее. Сердце Джема пылало глупым гневом, и он решился в последний разок выглянуть из-за дивана. Предчувствия не обманули его. Капитан играл кончиком косы Ланды и многозначительно улыбался. Дольм смотрел в другую сторону, напряженно постукивая тростью.
Но не из-за этого у Джема вдруг болезненно заныло сердце. Все время, покуда он слышал голос капитана, ему было не по себе и в мозгу его бродили смутные догадки. Было что-то знакомое в этом голосе, в этом холодном, надменном тоне. Было что-то знакомое и в этой манере поведения — обходительной и зловещей одновременно. Даже пухлые, мягкие руки казались знакомыми. И вот Джем увидел волосы капитана.
А волосы оказались рыжими, как огонь.
И еще он увидел его лицо.
Джем пригнулся. Тяжело дыша, сжал руку Раджала.
— Не может быть!
— Джем! Что такое? 
Синемундирники затопали по лестнице.
— Радж, помнишь Полтисса Вильдропа?
— Вильдропа? Это имя проклято детьми Короса!
— Это был он!
— Командор?
— Хуже! Его сынок, Полти! Мой заклятый враг! Радж, он думает, что я мертв. Он ни в коем случае не должен узнать о том, что я здесь. Как-то раз я пытался его убить. И знаешь, что я тебе скажу… Если мне еще представится шанс, я сделаю это.
Однако на разговоры больше времени не было. В комнате воцарилось безмолвие. Только потрескивали в камине догорающие поленья да шелестел за окнами дождь.
— Молодые господа? — проговорил Дольм. 
Джем прикусил губу и поднялся.
— Господин Дольм, похоже, нам следует вас поблагодарить.
Дольм потупился и принялся расхаживать из стороны в сторону, опираясь на трость. Позади него неподвижно стояла в тени старуха. Только Ланда не спускала с гостей широко распахнутых глаз.
Раджал толкнул Джема локтем.
— Что это с ними?
— Пойдите сюда, молодые господа. Подойдите ближе. Вот так.
Друзья нерешительно повиновались приказу Дольма и подошли к нему, огибая стулья и кресла. Старик пристально посмотрел на них. Он отбросил трость, расправил плечи и вдруг приобрел весьма враждебный вид. А в следующее мгновение в его руке появился пистоль.
— Руки вверх! За дураков нас принимаете, да?
— Что? — Джем отшатнулся, но дорогу ему загородила старуха. Она схватила со стола тяжелый канделябр.
Джем с молчаливой мольбой воззрился на Ланду. А Ланда что-то держала в руках. Это были седельные сумки со штампом в виде герба синемундирников.
— Тут их бумаги, — с горечью произнесла девушка. — Они нам даже свои настоящие имена не сказали. Одного зовут Морвен. А другого — Крам. Солдаты его императорского величества.
— Я же говорил тебе! — прошипел Раджал. — Они решили, что мы дезертиры!
Джем на всякий случай притворно рассмеялся.
— Нет-нет! Любезный господин Дольм, вы все неправильно поняли…
— Заткнись, свинья в синем мундире!
— Сви… нья? А я думал…
— Заткнись, я сказал! — Дольм угрожающе покачал пистолем. — Дезертиры? Нет, вы шпионы! Наболтали с три короба. В лесу они заблудились, как же! Да еще вон как притворились, что напугались синемундирников. Приходит патруль, мы вас прячем. А потом вы им выдаете все наши тайны!
— Нет! Вы нас неправильно поняли! 
Но Дольм и слушать не желал.
— Матушка! — крикнул он старухе.
Послышался глухой стук. Джем ахнул. Раджал повалился на пол после удара канделябром по макушке. Джем обернулся, чтобы помочь ему подняться, но тоже получил канделябром по голове и рухнул на пол, лишившись чувств.

— Отец! Я решила, что ты хочешь убить их! — всхлипнув, проговорила Ланда.
— Я, по-твоему, кто? Злодей синемундирник? Нет, дочка. Помоги-ка мне. Давай перетащим их в кладовую. Наш предводитель решит, что с ними делать.
— Какая жалость! — вздохнула Ланда. — Этот, смуглый, так красиво поет. А светловолосый… такой красавчик.
Она утерла слезы и стала помогать отцу. Но тут матушка Реа вдруг дико закричала, попятилась и рухнула в кресло.
— Дольм, ты дурак! Ты старый дурак! Они никакие не шпионы! О, зачем я тебя послушала! Как мог мой дар так жестоко подвести меня?
Дольм рассердился.
— Что ты такое бормочешь, старая карга? Скорее помоги нам! Но матушка Реа только стонала:
— О, что же я наделала!
А в следующее мгновение она потеряла сознание.
Ланда была готова броситься к старухе, но отец не пустил ее.
— Дочка, шпионы они или нет, эти парни для нас опасны. Помоги мне спрятать их в кладовой. Скорее, скорее. Синемундирникам верить нельзя. Они могут еще вернуться нынче ночью.

ГЛАВА 57
ПОТРЯСЕНИЕ

Отойдя на некоторое расстояние, Полтисс Вильдроп оглянулся и посмотрел на замок Олтби — точнее, на его развалины. За паутиной ветвей и пеленой дождя виднелся свет в окне под крышей. Полтисс с вожделением подумал о девушке, которая находилась за этим окном. Быть может, она уже улеглась на узенькую кушетку и сладко зевает, а глаза ее слипаются? О, как бы ему хотелось улечься с нею рядом и разбудить поцелуями дремлющую в ее сердце страсть!
Патрульные за его спиной перешептывались:
— Капитан опять задумался.
— Ну, так он же у нас умник.
— Как Морви, что ли?
— Да нет, не как Морви. Это у него все из-за того, что волосы рыжие.
— Да ну?
— Я тебе говорю.
— Ну а с Морви, по-твоему, что приключилось?
— То самое.
— И с Крамми тоже?
— И с Крамми тоже.
— Боб Багряный, думаешь?
— А кто же еще?
— Нет! Бедняга Крамми!
— Бедняга Морви!
Они плелись по лесу. Ветви над их головами плотно сплелись, с веток немилосердно капало. Качался из стороны в сторону фонарь. Но Полти все думал о том, что осталось позади. Вздыхая, он представлял себе тело девушки. То, что она еще не знала любви, не оставляло у Полти никаких сомнений. Она была невинна, как только что начавшийся день. В бараках, ворочаясь по ночам на узкой кровати, Полти часто вожделенно мечтал о ней. В Зензане с плотскими радостями было негусто.
— Что это?
— Ветка!
— Ветка?
— Она надломлена.
— А мне померещилось, будто это человек.
— Не болтай ерунды.
— Человек в плаще.
— В алом плаще?
Патрульные продолжали путь. Полти мечтал о прекрасной Ланде и понимал, что овладеть ею сможет без труда. Какое сопротивление ему мог оказать жалкий старик, ее отец, когда одно слово капитана Вильдропа, одно его слово означало кандалы, темницу, расстрел?
— Говорят, он убийца.
— Я вообще не верю, что он настоящий.
— Кто настоящий?
— Боб Багряный.
— Ну уж нет, он настоящий.
— А я думаю, нет. То есть я думаю, что не настоящий.
— Хватит чушь городить.
Жизнь Полти в Зензане складывалась вообще-то не очень удачно. Поначалу он ударился в пьянство и дебоширство. Редкий день проходил без того, чтобы он не обкурился джарвелом либо не напился вдрызг ромом. Несколько раз игра в «Судьбу Орокона» заканчивалась дракой. Полти либо получал по носу до крови, либо был одарен синяком под глаз или сломанным ребром. Не раз его вызывал командир. Еще бы немного — и Полти могли понизить в звании. Эта перспектива и теперь была весьма очевидна. Лишившись Боба, который всегда старался удерживать его от излишеств, Полти совсем распоясался.
— Ну а зензанцы что?
— А что зензанцы?
— Да война будет, вот что!
— С зензанцами?
— Все ребята говорят: будет сражение.
— Да будет тебе языком трепать. Сражение…
— Мы же в армии как-никак!
Все дальше и дальше уходил в глубь леса патруль. Сказать, чтобы Полти был до чрезвычайности огорчен предсмертным письмом, означало бы погрешить против истины. Полти был потрясен, а потом разозлился. Сама мысль о том, что его папаша вздумал судить о его поведении, показалась Полти унизительной. Если бы этого письма не было, он бы еще, пожалуй, и погоревал о смерти отца. Но отец не только укорил его в буйстве и несдержанности, он еще и рассказал всю правду о том, кем была его мать. Уж это возмутило Полти до самой глубины души. Безусловно, Полти питал некую признательность к Винде Трош — ведь это она когда-то привела в его постель ту девочку, которая впоследствии стала его сводной сестрой. Но одно дело наведываться к лавку к мяснику, а совсем другое — состоять с ним в родстве. Словом, Полти пришел в ужас при известии о том, что произошел на свет из чрева столь низкого создания. Ведь помимо всего прочего, это означало, что Боб, этот придурок и недотепа Боб — брат Полти!
Полти сразу же решил, что Боб ни в коем случае не должен об этом узнать.
— Ну а про молнию что скажешь?
— Про какую такую молнию?
— А ты не знаешь?
— Нет.
— А при осаде Рэкса.
— И что же там было?
— Молния там была, вот что.
Однако злость у Полти довольно скоро прошла. Унижение и стыд растаяли как дым, и он стал думать только о будущем. Как ему хотелось поскорее вернуться в Ирион и припасть к ногам возлюбленной сводной сестрицы! Ведь если он должен исполнить волю отца, он обязан жениться на ней! В том, что девушка пойдет за него, Полти не испытывал ни малейших сомнений. Если она и заупрямилась бы, на сторону Полти встала бы мачеха. Полти ликовал. О, он предвкушал свое счастье! Какая судьба ждала его!
Титул, богатство и вожделенное тело Каты, которое теперь будет принадлежать ему по праву! Патруль шел дальше.
— Так это что, не молния была?
— Не-а. Вспышка. Как будто бомба взорвалась.
— Бомба.
— Ага. А изготовили ее зензанцы.
— Вспышка, говоришь?
— Ну?
— Что — ну?
— А что, если они снова учинят такое?
— Глупости говоришь.
Полти написал прошение командиру роты. В прошении он в самых учтивых выражениях поведал командиру о своей предстоящей женитьбе и попросил об отпуске с целью возвращения на родину. Кроме того, он деликатно намекал на то, что ему светит обретение дворянского титула — виконта, никак не меньше.
Солдаты продолжали переговариваться:
— Они же проиграли, верно?
— Проиграли, да только…
— Парни некоторое ослепли тогда, вот что…
— Тс-с-с! Что там такое?
— Да белка. Ой, нет…
— Не белка, а что?
— Красная белка!
Полти отправил прошение почти целую луну тому назад. После этого он исполнял свои обязанности как в тумане. Ему казалось, что время остановилось. Он ждал, но настроение у него оставалось победным. Бюрократические колеса вертятся медленно, это всякому известно, и потому Полти верил в то, что очень скоро он покатит по Рэкской дороге в обратную сторону и покинет, наконец, эту премерзкую колонию.
И все же, как ни радовался Полти предстоящему счастью, что-то страшило его. Он начал избегать ситуаций, в которые прежде лез очертя голову. Он перестал курить джарвел, бросил пить, редко садился за карточный стол, даже своего божка ублажать перестал. Это было трудно, но необходимо. Полти решил во что бы то ни стало продержаться на стезе добродетели.
И потому малышка Ланда была в полной безопасности!
— Так они что же, трусы?
— Кто?
— Морви. И Крамми.
— Морви? Крамми? Да пожалуй, что да.
— То есть они что же, убежали?
— Чушь несешь.
Полти не боялся предстоящего сражения, хотя никогда еще не принимал участия в боевых действиях и особого желания принимать в них участие не испытывал. На его взгляд, бессмысленной жестокостью куда интереснее было заниматься в более скромных масштабах. В последнее время он самолично расстрелял несколько крестьян и одну женщину заколол штыком. Да, убивать ему было приятно, но особого восторга он от этого не испытывал, потому что убивать зензанцев, не способных оказать никакого сопротивления, было не очень интересно. Что это за враги, когда они вооружены только дубинками да вилами? Разве они могли выстоять против войска синемундирников? Но как бы то ни было, до сражения оставалось еще несколько месяцев, а к тому времени Полти уже будет далеко, очень далеко отсюда!
Солдаты по-прежнему переговаривались на ходу:
— А почему же это я чушь говорю?
— Куда тут убежишь?
— А ты бы не убежал?
— От чего?
— Да от молнии!
— Ой, заткнись!
Мысли Полти потекли в сторону будущего. Где же он станет жить, став дворянином? В Ирионе? Ну уж нет! Он представил себе особняк в Агондоне, набитый всякой роскошью, куда будут стремиться попасть самые утонченные особы. Более подробно представить себе свое будущее жилище Полти не мог. Ему это было трудно, поскольку вырос он в доме у Воксвеллов. Он решил, что Боба надо будет взять в камердинеры. Да, Боб будет только рад возможности служить ему. Найдется местечко и для мачехи. Из нее получится недурная домоправительница. К тому же она будет присматривать за женушкой, когда Полти не будет дома. Полти задумался о том, что можно было бы взять в дом даже его настоящую мать. Какую роль ей отвести, этого он пока не придумал, но предполагал, что ее можно назначить старшей над всей прислугой. Полти улыбнулся. Каким замечательным семейством он окружит себя, как все они объединятся в преданности своему господину!
Вот такие приятные мысли вертелись в голове у Полти, пока патруль вершил свой путь к рэкским казармам. Вернувшись в свою комнату, Полти бухнулся на кровать и пожалел о том, что нет Боба — тот бы стащил с него промокшие сапоги. Он принялся стаскивать сапоги самостоятельно, и тут появился адъютант и вручил Полти два письма.
Первое из них было от полковника Гева-Хариона.

С. Е. И. А. В. 
Служба Его Императорского Агонистского Величества

Капитан Вильдроп, поскольку официально вы остаетесь прикомандированным к ведомству лорда Э., ваше прошение от 4 эвоса было переслано мне. Прошу вас извинить меня за то, что не ответил сразу, однако вы должны понять, что положение дел в королевстве оставляет желать лучшего. Кроме того, я полагаю, что вам должно быть понятно, что в такое время ни один офицер не может быть освобожден от несения службы в Зензане.
Должен также сообщить вам о том, что меня весьма не радуют донесения о вашем поведении за истекший промежуток времени. И само ваше прошение является еще одним грубым нарушением субординации. Будем считать, что это было последнее, что было вам позволено. Еще один дисциплинарный проступок — и я лишу вас офицерских погон. Можете считать, что получили последнее предупреждение.
Полковник М. Гева-Харион.

Второе письмо было запечатано печатью Ириона.

Возлюбленный пасынок!
Если бы я была с тобой, я бы хотя бы попыталась подбодрить тебя. Бедное дитя, мужайся! О, какое горе!
Какое жестокое испытание! Погляди на слезы, коими я поливаю это послание! Я плачу и стараюсь сдерживаться, но ты поймешь, что горе мое возросло вдвойне, ибо твоя мачеха, утратившая мужа, теперь лишилась и дочери! О, какое это страдание! О, какая тоска! Катаэйн, единственное мое утешение на склоне лет, бежала из дому, и ее нигде не могут сыскать!
Молюсь о том, чтобы она вернулась к нам!
Твоя несчастнейшая мать
УМБЕККА.

Полти какое-то время сидел на кровати, побледнев и дрожа. Потом скомкал оба письма, швырнул их в печку и поспешно отправился в офицерскую столовую.
Очень скоро он будет пьян. Еще как пьян.

ГЛАВА 58
ПРИЗРАК В КЛУБАХ ДЫМА

— Эльпетта!
Джели вытаращила глаза.
— Эльпетта!
Она топнула ногой. В самом деле, был ли хоть какой-то толк от этой нерасторопной горничной? Джели снова крикнула. И вот, наконец, еле дыша, в комнату вбежала горничная.
Джели стояла подбоченившись.
— Эльпетта, что это значит?
— Зна… зна… значит, мисс?
Джели набрала в легкие побольше воздуха.
— Часы только пробили двенадцать, когда ты меня зашнуровала. К тринадцати я надела белье и платье. Уже четырнадцать, и где, спрашивается, моя карета? Где моя тетка? Неужели прием у леди Больбарр, к которому я готовилась всю луну напролет, начнется без самой желанной гостьи? Неужели ты не видишь, как я разоделась? Погляди на этот атлас, на эту вышивку бисером! Господин Каррузель возился со мной все утро, делая мне прическу! И вот теперь я тут торчу, звоню и кричу — а мне, Эльпетта, не пристало вопить, как какой-нибудь жене рыбака, — и никто ко мне не идет! Мало того, так нынче вечером там поет мисс Тильси Фэш! Неужели я должна появиться в гостях посреди ее выступления и испортить впечатление, которое я так жаждала произвести?
Голос Джели сорвался, она села на диван — надо отметить, села осторожно, чтобы не измять платье. Горничная стояла едва дыша. На самом деле мисс Джели не требовала от нее слов, а потом вдруг вспылила:
— Неужели тебе нечего сказать, глупая женщина? 
Эльпетта, она же Бертен Спратт, выпрямилась. Она многое могла бы сказать по прошествии трех сезонов, в течение которых ей довелось прислуживать обитательницам этих комнат. Но она сказала только о том, что ей очень, очень жаль, что мисс так расстроена, и о том, что внизу что-то происходит. Что именно там происходит, Бертен уточнять не стала. 
Джели нахмурилась и спросила:
— Что там такое?
— Прошу прощения, мисс, но там какой-то посетитель. — Горничная попробовала улыбнуться. — Вот если вы выгляните из той спальни, может, что и увидите… Тогда и поймете… мисс.
Девушка бросилась к окну и устремила взгляд на круто уходившую вниз лестницу, где когда-то упала замертво Жу-Жу.
А Джели о ней теперь и не вспоминала…
Было довольно поздно, и Джели предполагала, что за окном светит луна, но оказалось, что вся лестница сверху донизу ярко освещена факелами, вставленными в заржавевшие скобы. А у подножия лестницы стояла великолепная карета, запряженная шестеркой лошадей. Более прекрасной кареты Джели ни разу в жизни не видела!
А это кто? По ступеням вниз, опираясь на руку лакея, спускался горбатый старик в пышном парике. Из кареты первым вышел мужчина в белом одеянии — высокий, стройный, худощавый, а за ним — пухлый, краснолицый, в синей бархатной мантии, отороченной горностаем.
Джели ахнула. Горничная в один миг оказалась рядом с нею и, забыв от волнения о приличиях, сжала руку девушки.
— Видите, мисс? Нету тут никакой тайны. Вон ваш дядюшка, а вон его гости. Поглядите, как любезно он приглашает их в дом! Премьер-министр… а с ним — сам король!
Джели побледнела. Еще чуть-чуть — и она повалилась бы на пол, измяла бы прекрасное платье, испортила бы роскошную прическу — творение лучшего парикмахера в Агондоне. Но чьи-то руки обхватили ее талию и не дали упасть.
Джели вздрогнула, обернулась. Это была ее тетка.
В последнее время тетя Влада все чаще и чаще казалась Джели более старой и менее величественной, чем в ту пору, когда
Джели была ею очарована. Порой Джели ужасно раздражало то, что у тетки вошло в привычку целыми днями валяться на диване в пеньюаре, с неприбранными волосами и прихлебывать слабенький чай. Но сегодня тетя Влада явилась во всем своем былом великолепии. Она нарядилась в свое прекрасное изумрудное платье, глаза ее молодо сверкали, волосы, подкрашенные хной, изящными прядями ниспадали на плечи. Тут и там в них были воткнуты перья.
Улыбаясь, Влада повела свою юную подопечную к двери.
— Пойдем, милая. Прости, мы тебя немножко обманули. Но это было необходимо, иначе твое маленькое сердечко разорвалось бы от волнения. Нет-нет, никакого приема у леди Больбарр нынче вечером нет! И так великолепно выглядишь ты исключительно ради личной встречи… но какой встречи! Пойдем, скоро решится твоя судьба!
Эрцгерцог Ирионский провел гостей в неухоженную гостиную. Невзирая на то, что Влада здесь все в спешном порядке переделала и комната украсилась новыми коврами и гобеленами, все равно в ней остался некий дух запустения. Кое-где по углам курились благовония, дабы не был так заметен запах сырости. Эрцгерцог вообще редко пользовался этими апартаментами, и теперь ему было весьма не по себе. Он шел, опираясь на руку лакея.
Торжественные встречи для эрцгерцога были проклятием. Давным-давно старик перестал посещать королевский двор, а теперь даже редко одевался так, как подобало бы при его статусе. Голова под париком чесалась, туфли давили, подвязки и чулки противно сжимали икры. Как ему хотелось поскорее спуститься в полутемные комнаты в подвале! Много циклов назад — теперь казалось, что с той поры прошла целая жизнь — Джорвел Икзитер сделал вывод: для того чтобы развеять суету и скуку повседневной жизни, человек должен иметь какое-то увлечение, которое позволило бы ему забыть обо всем прочем. Какое именно увлечение — это значения не имело, лишь бы увлечение было настолько сильным, что создавало бы впечатление стремления к некоей цели.
Джорвел Икзитер избрал для себя развращенность. Холить ее, лелеять, питать, упиваться ее крайностями — все это превратилось для него в столь увлекательное занятие, что его пустая и никчемная жизнь просто-таки расцвела и наполнилась смыслом. Джорвел был человеком скрытным и никому не доверял, но если бы кому-то удалось одним глазком взглянуть на то, как вертятся колесики в мозгу у Джорвела Икзитера, то такому наблюдателю могло бы показаться, что движущей силой для этих самых колесиков служит чувство вины. Быть может, и вправду этот человек, который предал Эджарда Алого, сам себя казнил и проклинал и именно потому с каждым днем все глубже и глубже погрязал в бездне, которую сам же и создал? Сам эрцгерцог, конечно, стал бы с пеной у рта утверждать, что никакой вины он не чувствует. Осада Ириона — это было так давно… И теперь эрцгерцог настолько увяз в пучине зла и греховности, что этот факт в его биографии казался ему маленьким и ничтожным. И все же, быть может, порой, когда глубокой ночью он засыпал на грязной кушетке в борделе, устроенном в подвале его собственного дома, этот знатный вельможа, сам себя превративший в «Чоки», вдруг чувствовал, как мысли его устремляются в давнее прошлое. Тогда он требовал, чтобы ему немедленно принесли джарвела или рома или привели одну из обращенных в кокотки юных девиц.
Итак, эрцгерцог обводил гостиную унылым взором. Предпринятые Владой ухищрения вызывали у него отвращение. Все это казалось ему таким дамским, таким вычурным! На краткий миг Джорвел вспомнил о покойной жене, но тут же отбросил эту мысль. Как же ему было противно! Яркий свет резал глаза, они слезились. Макушка под париком немилосердно чесалась. Опустив руку, эрцгерцог заметил, что содрал ногтем кровавую корочку. Он незаметно бросил ее на ковер.
С изяществом и грацией небольшая компания устроилась у камина. Расселись кругом. Подоспели слуги с бокалами рома с Оранди. Король и эрцгерцог поспешно выпили и сразу стали нервно поглядывать назад, поднесут ли еще. Поднесли. Премьер-министр оставил свой бокал нетронутым.
— Какая несравненная честь — видеть его императорское величество в этих стенах, — вяло проговорил эрцгерцог, нервно потирая руки. — Это не только честь, но огромная радость. О, если бы мне сейчас упал на голову кусок штукатурки и убил бы меня насмерть, я бы с радостью умер у ног вашего величества.
— Для его величества также большая честь побывать здесь, — сухо отозвался премьер-министр, — так как его величество знает, что встреча устроена в его интересах.
Король мгновенно опьянел.
— Д-девушка, — заплетающимся языком выговорил он. — Г-где д-девушка?
— Наберитесь терпения, сир, — строго проговорил премьер-министр. — Не сомневаюсь, она вскоре присоединится к нам, верно ведь, любезный эрцгерцог?
— Вскоре, вскоре! Моя… гм-м-м… свояченица сейчас ее приведет. Но вероятно, его величество помнит свою встречу с этой ослепительной красавицей? Мне говорили, что она чуть было не стала королевской избранницей на балу.
Премьер-министр бросил на эрцгерцога предупреждающий взгляд.
— Мэдди… — простонал король, а премьер-министр топнул ногой.
Эрцгерцог поерзал на стуле с жесткой спинкой. О, потом, когда все закончится, как у него все будет болеть! Сколько раз сегодня он проклинал Владу за то, что она заставила его участвовать во всей этой суете! Она настояла на своем, и эрцгерцог был вынужден признать, что она права. Но если честно, то замысел Влады особого восторга у Джорвела не вызвал. Он, старый развратник, не видел ничего унизительного для девушки в таком браке, а ему хотелось именно этого. Вот если бы Влада позволила ему забрать девушку вниз, тогда бы он порадовался по-настоящему. Сколько раз он мечтательно облизывал губы, представляя, как отдает Джелику на растерзание целому отряду синемундирников… Старик вздохнул. Ему пришлось напомнить себе, что в результате этой купли-продажи у него появятся деньги на приобретение дома по соседству, а это, в свою очередь, позволит расширить границы его подземного царства.
Вошла Влада, ввела девушку. Они низко поклонились королю, но на поклон ответил премьер-министр.
— Какая красавица, сир, — прошипел он. — Не желаете ли, чтобы она села рядом с вами?
Король опасно свесился с кресла, стараясь не выронить бокал.
Джели, трепеща, заняла свое место. Далее могла бы последовать неловкая пауза, но Влада с истинно женским изяществом завела беседу. Разговор пошел о событиях в королевстве — естественно, о событиях светских, ведь в компании присутствовала юная девушка. Поговорили о новых спектаклях в опере, о том, что, к сожалению, старится леди Чем-Черинг, об убийствах на мосту Регента, о наводнениях в Новом Городе. В этом году при таянии льда паводковые воды затопили все подвалы в Оллон-Квинтале.
— Подвалы? — с искренним беспокойством переспросил эрцгерцог.
— Послушайте, свояк, разве вы не слышали? Я бы сказала, что вам очень повезло, что вы живете на острове. Не правда ли, премьер-министр, относительно захваченных земель никогда нельзя быть ни в чем уверенным?
— Вы на что-то намекаете, сударыня? — осведомился премьер-министр.
Влада посмотрела на него в упор.
— Я слыхала также, что в Варби вспыхнула чума. Вряд ли в этом году в Варби состоится курортный сезон! Премьер-министр, не говорит ли все это о некотором кризисе?
— Некотором! — фыркнул премьер-министр. — Сударыня, речь идет о небывалом кризисе.
— Подданные могут заволноваться, премьер-министр.
— Если их не отвлечь.
Влада взяла с подноса бокал и выпила его залпом, по-мужски, после чего резко поставила на маленький столик. Вот это женщина! Казалось, в следующее мгновение она сунет руку за пазуху и вытащит оттуда колоду карт и кошель с золотыми тиралями!
Но вместо этого она проворковала:
— Не оставить ли нам молодых людей наедине?
Ну, Влада! Вот ведь умница! Эрцгерцог потер руки — на сей раз от восторга. Порой он думал о том, что Влада — единственная женщина на свете, которую он уважал за блестящий ум. Вот будь она мужчиной, чего бы она только не добилась в жизни? Между тем Джорвелу вовсе не хотелось, чтобы она стала мужчиной. Он с удовольствием вспоминал то время, когда они оба были юны и, не выпуская друг друга из объятий, катались по неприбранной кровати. О, какие восторги они открывали друг другу! «Думаешь, я погубила себя, Джорвел Икзитер? — со смехом спросила у него как-то раз Влада. — Так вот я тебе скажу: нет! Мужчины — тупицы, и я выйду замуж с блеском! Не по любви, но по расчету и ради богатства и власти!»
Бедняжка Влада! Ей пришлось поумерить амбиции. Зензанская кровь и скандалы, бушевавшие вокруг ее имени, сделали свое дело. Кроме того, она ухитрилась заработать — как именно, этого Джорвел Икзитер не знал и дознаться не мог — враждебность со стороны Йули Квик. Госпожа Квик, поборница чистоты и нравственности, на которые всегда была готов посягнуть Джорвел Икзитер, всегда пользовалась в Агондоне неограниченным авторитетом. Влада Флей была фактически сослана в колонию. «И все же, — думал Джорвел, — я мог бы спасти ее. Что меня удержало? Глупая боязнь утратить респектабельность».
В Руанне, женщине, на которой он в конце концов женился, он надеялся найти нечто подобное тому огню, который полыхал во Владе. Ничего подобного в Руанне он не нашел. Как он потом жалел о том, что не женился на Владе и не презрел все условности света, и в том числе мнение Йули Квик! Но теперь эту ошибку исправить было уже невозможно. Женитьба — это было понятие из прошлой жизни Джорвела Икзитера. Тем не менее, он намеревался (после того как судьба Джелики решилась бы) сделать Владе вот какое предложение: он хотел предложить ей перебраться в подвал и стать его помощницей.
Но нет. Она отказалась бы. Она наверняка предпочтет остаться при Джелике и перебраться во дворец Короса. Ведь чем на самом деле занималась Влада? На самом деле она устраивала то самое блестящее замужество для Джелики, о котором некогда так мечтала сама.
Так думал Джорвел.
Ступая плавно и изящно, Влада увела премьер-министра и эрцгерцога от камина.
— Не уйти ли нам, господа, за ширму? Там мы с вами сможем полюбоваться на самые редкие книги из библиотеки моего свояка.
Не дойдя шага до ширмы, премьер-министр опустил в ладонь эрцгерцога мешочек с драгоценными камнями.
— А как насчет остального, премьер-министр?
— В день свадьбы, эрцгерцог. В день королевской свадьбы.

Когда Джели осталась наедине с его императорским величеством, ею овладели противоречивые чувства. Уже три сезона подряд девушке старательно вбивали в голову мысль о том, что ее ожидает какая-то необыкновенная судьба. Однако понимание того, что же такое эта самая судьба, повергло девушку в обескураженность. Такого она, прямо скажем, не ожидала.
И все же…
Лупая налившимися кровью глазками, шевеля трясущимися губами, король пододвинул свой стул к стулу Джелики и взял ее за руку. Джели смущенно потупилась и невольно ахнула, увидев, как дрябла, как морщиниста рука короля.
— Ну, так вот… мне говорят, что я должен жениться, — пробормотал король (он же верховный архимаксимат и защитник истинной веры). — Не отрицаю, вы необыкновенно хороши собой, милочка! Только не ждите, что я буду любить вас. Однажды я познал любовь, но с этим покончено. Навсегда! Быть может, я буду с вами жесток. Быть может, я даже стану вас бить. Наша близость не принесет мне радости. Меня не интересует ни ваше общество, ни ваш ум, ни ваша красота. Ваше тщеславие будет весьма и весьма уязвлено. Уверен, со временем я вас просто возненавижу. И все же я мужчина и должен удовлетворять свои желания. Кроме того, я король и должен иметь наследника.
С этими словами помазанник бога Орока и его наместник в Царстве Бытия сверзился со стула, однако ухитрился-таки придать своему падению такое впечатление, словно так и было задумано. Король распластался у ног Джелики и, дыша перегаром, спросил у нее, согласна ли она стать его женой.
В это самое мгновение возглавляемая Владой компания вышла из-за ширмы, дабы своими глазами увидеть женский триумф мисс Джелики Венс. Увы, ни нежного вздоха, ни нежного румянца смущения. Джелика дико закричала. О, наверное, она лишилась рассудка! Вскочив, Джели оттолкнула короля и, рыдая, выбежала из комнаты.
Премьер-министр бросился к королю, опасаясь того, что его величество ушиб голову. Влада бросилась следом за Джели. Только эрцгерцог остался возле ширмы. Он переступал с ноги на ногу и нервно сжимал в руке мешочек с драгоценными камнями.
Джели бежала и бежала. Промчавшись мимо лакеев, она выбежала в прихожую. Она сама не знала, куда бежит и чего хочет. Она вообще не в состоянии была о чем-либо думать. Она не могла забыть о противной дряблой руке, которая стиснула ее запястье, а потом вцепилась в платье.
— Девочка моя! Милая! — кричала Влада. Джелика слышала ее шаги. Если бы Джели соображала ясно, она бы бросилась в свою комнату и заперлась бы там. Но сейчас она могла только бежать и потому свернула в незнакомый коридор.
Какие тут были обшарпанные, некрасивые стены! Джели оказалась в той части дома, где не бывала ни разу. Наверное, тут жили слуги. Голые доски пола, осыпающаяся со стен побелка… В какое-то мгновение позади хлопнула дверь, и Джели очутилась в полной темноте.
Дрожа, утирая слезы, она пошла вперед на ощупь. Из-за всевозможных треволнений Джорвел пренебрег обычными мерами предосторожности. Джелика этого не знала, но эта часть дома всегда была заперта. Она спускалась вниз по ступеням.
Дальнейшее стало неизбежностью.
Впереди забрезжил зеленоватый свет, послышались звуки грубой музыки, голоса, полные насмешки, злобы, желания. Стало трудно дышать — такой смрадный был тут воздух.
Джели уже успела забыть о мерзкой сцене, случившейся наверху. Взволнованная, переполненная любопытством, она осматривала подпольные владения своего дядюшки: зеркальные стены, клубящийся дым, зеленые ломберные столы, быстро мелькающие карты. И еще Джели заметила девушку.
О, что это была за девушка!
Джели была потрясена. Девушка была одета в прозрачное платье. Волосы ее были распущены, грудь обнажена. Она разгуливала по залу, то и дело обнимая кого-нибудь из молодых мужчин. Те же, в свою очередь, не оставляли красотку без внимания. В густом дыму девушка казалась призраком, но вот, оказавшись под покачивающимся светильником, она обернулась, и Джели вдруг ясно разглядела ее лицо.
Возможно ли?
Джели не вскрикнула. Вскрикнуть ей не дали нахлынувшие воспоминания о днях учебы в пансионе госпожи Квик, о девушке, которая мечтала о супруге, собственном доме и детях.
Джильда. Джильда Квисто.
Кто-то крикнул, потребовал песню. Девушка вышла на середину зала и стала покачиваться в такт чувственной мелодии. Мужчины по-прежнему тянулись к ней, и только Джели слушала слова.

ПЕСЕНКА ДЖИЛЬДЫ

Жизнь была у меня, как у всех, 
Ничего от нее не осталось! 
Обещанья мужские так лживы, пусты! 
Поглядите, со мною что сталось!

И любовь в моем сердце когда-то жила, 
Загубили ее, растоптали! 
Все надежды разбиты, и нет ничего, 
Что б не отняли, не истерзали!

Билось сердце когда-то в груди у меня, 
А теперь обливается кровью. 
Вот что стало с загубленной жизнью моей, 
Вот что стало с моею любовью.

На глаза Джели набежали слезы. Она дрожала, она была готова отступить в темноту, и бежать отсюда, и забыть, что была здесь и что здесь видела, но ее талию обняли чьи-то сильные руки. Так уже было сегодня, но на этот раз Джели дико вскрикнула от испуга.
Но она тут же услышала знакомый успокаивающий голос: — Нет-нет, моя милочка, не бойся. Я так и думала, что ты побежишь в эту сторону. Что ж, в конце концов, тебе стоило, наконец, узнать правду.
— Правду?!
— Смотри, — сказала Влада.
Джели обернулась. Девушка, так похожая на Джильду, куда-то подевалась, но теперь Джели видела уже пять, десять, нет — пятнадцать девушек, которые точно так же, зазывно покачивал бедрами, ходили по залу. На краткий миг, в последний раз, Джели ощутила прилив любви к тетке. В ее объятиях она почувствовала себя защищенной.
— Рассмотри их хорошенько, — шептала Влада. — Больше ты их не увидишь, но никогда не забывай, что они — такие же, как ты. Все женщины — кокотки. А какой у нас еще есть выбор? Но, милая, подумай об участи этих падших созданий, а потом представь ту судьбу, которая ожидает тебя. Ибо если уж мы все — кокотки, то разве не стоит продать себя тому, кто предлагает самую высокую цену.
У Джели кружилась голова. Но, пожалуй, в это самое мгновение она поняла еще кое-что. Джели перестала сомневаться в том, что тетя Влада говорит правду. Да. Она должна была продать себя, должна. Но тут Джели вдруг вспомнился молодой человек — даже скорее юноша… высокий, худощавый, светловолосый, который явился к ней как-то раз в туманный день и объявил ей, что любит ее. Этот юноша куда-то исчез, и Джели так и не узнала, кто он такой — кто он такой на самом деле. Поговаривали, будто бы он как-то причастен к гибели бедного Пеллема Пеллигрю. Быть может, он даже и был убийцей? Но с этого вечера перед мысленным взором Джели будет часто, очень часто вставать милое лицо этого юноши. Оно будет преследовать ее, точно призрак. Тогда она будет топать ногой, ругаться и просить призрак исчезнуть.
Джели нужно будет быть сильной.
И она будет стараться быть сильной.

ГЛАВА 59
ВОТЧИНА БАГРЯНОГО

Времени было в обрез.
Ката, задыхаясь, бежала по лесу. До побудки она должна была встретиться с Нирри, но до встречи ей нужно было сделать кое-что еще.
Она остановилась, огляделась по сторонам, убедилась в том, что вокруг никого нет. Воздух был прохладный и влажный после ночного дождя. В полных шелеста лиственных нишах прятались лиловые предрассветные тени. Ката сняла синий мундир, торопливо повесила на ветку, опустилась на колени и крикнула, призывая к себе всех созданий, обитавших в этих, чужих для нее, лесах. Крик ее был не слишком громким, но в нем прозвучал тревожный бессловесный призыв, наполненный смыслом, который был выше любых слов. Покинув губы Каты, ее крик как бы заклубился в лилово-зеленом сумраке подобно дыму. О, этот звук был не только выше слов, он был и выше любых звуков.
На ладонь Каты бесшумно опустилась малиновка. Робко приблизилась белка, подошел барсук, прибежала дикая лесная кошка. Протопал сквозь бурелом косолапый медведь, прилетела пучеглазая заспанная сова. Негромко напевая мелодию без слов, Ката протягивала руки лесным жителям и соединяла их в безмолвный союз. Она запрокинула голову, закрыла глаза, медленно-медленно выдохнула.
Если бы все это происходило в прошлом, сейчас бы в душу ее снизошел необыкновенный покой. Теперь все происходило иначе. Ката ощущала необычное беспокойство, не свойственное для привычного ритуала. Животные были напуганы, и когда она спросила их, почему они напуганы, они не смогли дать ответа. Ката напряглась, сосредоточилась, стараясь заглянуть в разум обитателей леса. Но до ее мысленного слуха доносилась только таинственная мрачная вибрация, барабанный бой, звучавший в такт с ее собственным негромким пением.
И тогда Ката тоже испугалась. Эту вибрацию она уже ощущала прежде. Она поняла, что в мире появилось что-то злое.

— Бекон?
Из-под непромокаемого плаща высунулся нос.
— Не может быть, чтобы я унюхал бекон! 
От костра донесся хохот.
— Похоже, наш толстяк монах наконец изволил проснуться!
— Ну, точно, беконом пахнет! — За красным носом последовала голова с выбритой тонзурой, блестящие глазки и влажные губы. Монах нетерпеливо отбросил плащ и поспешил к костру. — Так у нас, оказывается, еще и хлеб, и лук, и маринованные огурчики, и сыр! Как славно вернуться в Олтби!
Снова прозвучал взрыв хохота. Это происходило прекрасным утром. В лесу в разгар сезона Вианы было тепло. Солнечные блики озаряли уютную поляну неподалеку от башни Дольма. Лучи плясали в дыме костра, играли солнечные зайчики на стеклах очков на носу ученого, который тыкал вилкой готовящуюся еду.
Монах, по обыкновению, проснулся последним. Хэл и Бэндо встали на заре и успели сходить к реке и умыться ледяной водой. Рэггл и Тэггл, маленькие сыновья Бэндо, уже давно позавтракали и играли неподалеку. Разведчик по прозвищу Бородач стоял на посту и следил за тем, чтобы лагерь не обнаружили синемундирники. Жрица заканчивала чтение утренних молитв, за ней наблюдал предводитель. Он никогда не принимал непосредственного участия в ритуалах, но всегда уходил вместе со жрицей в чащу леса. Он говорил, что в этих лесах женщине негоже расхаживать одной, даже если эта женщина называет себя Дочерью Вианы. На словах жрица возражала, но все же, похоже, радовалась тому, что ей не приходится уходить в чащу в одиночестве. Она утверждала, что всякий раз ее молитвы защищают лагерь.
На самом деле пока их ни разу не застигли врасплох. Но с другой стороны, они никогда не задерживались на одном и том же месте подолгу.
Повстанцам-красномундирникам нельзя было сидеть на месте.
— Монах, ты нынче в прекрасном настроении, — отметил Хэл. — А вечером только стонал да ворчал.
— Прошлой ночью дождик шел, — возразил монах, старательно пережевывая маринованные огурчики и ржаной хлеб. — И к тому же я был жутко голоден.
Он вожделенно уставился на кусок бекона на вилке, с которого капал жирок.
Хэл сверкнул очками.
— Видишь, монах, богиня услыхала тебя. Она всех нас охраняет, не только тех, кто ее почитает.
Из набитого рта монаха вывалился кусок хлеба.
— Господин Хэлверсайд, ведь ты тоже агонист, как и я! Неужто ты готов отречься от истинной веры?
— Монах, если бы эта вера была истинной, разве бы ты скитался вместе с нами? Ты послушай жрицу Аджль!
Из чащи леса доносились пронзительные, душераздирающие звуки вианистской молитвы.
— Белиберда, бессмысленная белиберда!
Ученый улыбнулся. Он свою веру утратил давным-давно и вряд ли был готов приобщиться к какой-то иной. Но ему нравилось поддевать монаха. Отлученный от ордена за обжорство и прочие излишества, этот толстяк и коротышка между тем обожал делать вид, будто является поборником строжайших догматов.
— Осторожнее, монах! Неужто ты вознамерился обидеть нашего Бэндо? Не забывай о том, что он до мозга костей зензанец!
— Пф-ф! — Бэндо плюнул в костер. Он был коренаст, мускулист, с черными усами и красным платком на голове. — Ну, лови, Каплун! — И он бросил монаху шкварчащий кусок бекона.
Монах, вскрикнув, поймал горячий кусок, стал перебрасывать его из руки в руку. Наконец бекон более или менее остыл, и монах решился отправить его в рот, но проглотил с трудом.
Хэл рассмеялся.
— Бедняга монах! Ты заслужил эля за свои страдания! Бэндо снова сплюнул и открыл кожаный кисет. Свернув цигарку, он глубокомысленно прочел:

Накорми меня, любезный, 
Жадный нищего просил. 
Нищий отдал кус последний 
И жадюгу накормил.

— С молоком матери впитал, поди, Бэндо? — улыбнулся Хэл.
— Гм-м-м… Но тут ведь нищих не наблюдается, — пробурчал монах в перерыве между глотками эля.
Бэндо выпустил струйку дыма.
— Каплун, ну ты недогадлив, однако! Втолкуй ему, Хэл. Нищие — это весь зензанский народ, изнывающий под игом захватчиков — синемундирников.
— Ты, что ли, из них, Бэндо? Ты вроде упитанный!
— Упитанный? На себя погляди! Каплун, ты не забывай, что разговариваешь с ветераном Сопротивления!
— С упитанным ветераном Сопротивления, — со смехом уточнил Хэл и похлопал Бэндо по животу. — Вот видишь, монах, богиня благосклонна к тем, кто ей служит!
— Господин Хэлверсайд, избавь меня от этого богохульного разговора!
Монах с обиженным видом перебрался на опушку и задрал сутану, чтобы помочиться.
Дружеская перебранка закончилась неожиданно. Затрещали сучья, послышался пронзительный тревожный свист. А в следующее мгновение на поляну выбежала тоненькая девушка в белом платье.
Хэл вскочил.
— Ланда! Что стряслось?

Поднявшись с колен, Ката набросила мундир, радуясь хотя бы тому, что он теплый. Порой она задумывалась над тем, что же она делает, шагая на бой вместе с ненавистным войском. Иногда, когда она вместе с остальными солдатами месила грязь на зензанских проселках, ей мучительно хотелось сорвать со спины мешок, швырнуть его наземь и убежать в лес, куда глаза глядят.
Такие же чувства владели многими молодыми синемундирниками. Нирри узнала о том, что откупиться от призыва в армию можно было за пять золотых тиралей. Но таких денег большинство новобранцев не видело ни разу в жизни. Поэтому единственным спасением оставалось дезертирство. Удерживал солдат только страх. В случае поимки им грозила смертная казнь, да и потом: разве мог солдат выжить в этих лесах? Ката знала, что для многих ее однополчан леса были страшнее ежедневных мучительных переходов и даже кровавой битвы.
Ката такого страха не испытывала. К синемундирникам она питала лишь жалость и презрение и понимала, что когда придет час, она покинет их ряды, не задумываясь. Кату удерживало только обещание арлекина. А он пообещал ей, что она увидит знак. Теперь, когда войско все ближе подходило к центру Зензана, Ката чувствовала, что таинственный знак вот-вот будет явлен ей. А явиться ей он должен был у ворот Рэкса, где синемундирникам, наконец, предстояло встретиться в открытом бою с войском мятежников.
Знак должен был явиться Кате на поле боя.

Ланда раскраснелась, тяжело дышала.
— Синемундирники! О Хэл, Бэндо, мне так страшно! Прошлой ночью они снова приходили в замок! И еще вернутся! А этот рыжий капитан!
— Ланда, он не обидел тебя?
— Нет-нет! Я из-за лагеря. Тут вам опасно… 
Монах застонал.
— И это тогда, когда мы только-только вернулись! И после того, как матушка Реа прислала нам восхитительную корзину с провизией!
— Помолчи, Каплун, — буркнул Бэндо и схватился за винтовку, с которой никогда не расставался. Пусть он был, как и монах, полноват и грузен, но он всегда был начеку и обладал чутким слухом. Даже теперь он насторожился так, будто враги могли нагрянуть в любое мгновение.
— Это не все, — сказала Ланда. — Прошлой ночью… — Затем, торопливо тараторя, она рассказала о событиях прошедшей ночи. — Сначала я подумала, что они — легитимисты. Потом подумала — наверное, нет. Но они прискакали на лошадях синемундирников.
— Шпики! — гневно воскликнул Бэндо.
— Мы их заперли в кладовой. Их зовут Морвен и Крам. Хэл сверкнул очками.
— И как они выглядят? 
Девушка не успела ответить.
— Биди-биди-бабл!
— Диди-диди-дабл!
То катаясь по траве, то подпрыгивая, как мячики, на полянке появились двое малышей.
— Рэггл! Тэггл! — обрадованно воскликнула Ланда.
Хохоча и подтягивая штанишки, мальчики-близнецы вскочили и выпрямились, услышав голос Ланды. По-детски пухлые, кудрявые, с красными платками на шеях, они выглядели словно миниатюрные копии Бэндо. Было время, когда у них имелись обычные имена. Было время, когда одному повязывали желтый платок, а второму — зеленый, но это было бесполезно. Каждый из них норовил отозваться не на свое имя, кроме того, они нарочно менялись шейными платками. Вот так малыши и превратились в Рэггла и Тэггла, а кто из них был кто, этого порой не знал даже их отец.
— А мы знаем тайну! — в унисон выкрикнули они.
— Тайну? — улыбнулась Ланда и опустилась на колени. — Что же это за тайна такая?
Девушка ожидала какой-нибудь невинной шутки. Она улыбалась и даже на всякий случай прикрыла рот ладонью — а вдруг мальчишки возьмут и громко завопят.
— У Бородача — пленники!
— Что за пленники?
— Бородач им руки связал, они бегут за его лошадью! Ой, они такие потешные!
— И лица у них краснющие-прекраснющие!
— А мундиры-то синие!
Хэл и Ланда обменялись встревоженными взглядами. Бэндо рявкнул:
— Вот ведь идиот! Что он на этот раз вытворил?
— Надеюсь, — вмешался монах, — пленникам не потребуется много еды? Мы ведь их на хлеб и воду посадим, да?
— Мы их будем пытать! — гаркнул Бэндо. — Только сначала на тебе поупражняемся!
— Пытать! Пытать! — весело запрыгали близнецы. — Ой, папочка, можно я им пальчики отрублю?
— Папочка, а можно я им пальчики на ногах отрублю?
— Ну-ка, тише!
— Вон они!

Нирри в неуверенности оглядывалась по сторонам. Она стояла на склоне холма у опушки леса. Внизу раскинулся лагерь. Шатры, фургоны, стреноженные кони. Позади темнел предутренний лес.
Ката еще немного прошла вперед по склону.
— Мисс Ката, мисс Ката, где вы?
Нирри была встревожена. Обычно в это время Ката уже поджидала ее. Кроме того, теперь им встречаться было все труднее и труднее. Обстановка в роте становилась все более и более напряженной, и по утрам Нирри все сильнее и сильнее нервничала. За себя она не так уж боялась, она очень боялась за молодую госпожу. Дозорным было велено смотреть в оба. Как легко мисс Ката могла попасться им на глаза. И что тогда?
— Мисс Ката! — на этот раз шепотом окликнула Нирри, войдя в лес. Она вертелась на месте, сердце ее билось все чаще и громче.
Где-то совсем рядом зашуршала листва.
Нирри ахнула и испугалась по-настоящему. Она вспомнила пьяные речи сержанта Флосса, заявившегося к ней в кухню несколько дней назад. Он явно хотел просто напугать ее, но Нирри не сомневалась: в том, что он говорил, была доля правды.
«Вотчина Багряного», — вот что он сказал. «Вотчина Багряного?» — переспросила Нирри. «Ну да, мы уже давно идем по его краям». — «По чьим краям-то?» — непонимающе спросила Нирри. «Слушай, повариха, ты что, не слыхала про пресловутого Боба?» — «Про… пресловутого? Это птичка такая?»
Тогда Карни Флосс захохотал. И, сгущая краски, поведал Нирри о знаменитом разбойнике, шастающем по окрестным лесам. По словам Флосса выходило, что одет разбойник в красный мундир, выкрашенный кровью его жертв. По дороге в Рэкс этот злодей мог ограбить и дилижанс, и одиноких путников, и конных. Ограбить и убить.
«У-убить?» — испуганно проговорила Нирри.
«А то как же, — вальяжно отозвался сержант. — Мало кому удается остаться в живых и рассказать про свою встречу с Бобом».
И он пьяным голосом завел песню про разбойника.
И вот теперь, в сумрачном предутреннем лесу, Нирри со страху снова произнесла имя Каты. Да какое там — произнесла! Выкрикнула в полный голос!
А потом чья-то рука схватила Нирри за плечо. Нирри резко обернулась и на что-то наступила — на что-то тяжелое, мягкое и неподвижное.
Нирри взвизгнула.
— Тс-с-с! Нирри! Нирри!
— О мисс Ката, как же вы меня напутали! Разве вы не знаете, что мы теперь… в вотчине Боба Багряного? Нас обеих могут убить, если мы будем вот так уходить от лагеря!
В другой раз Ката, быть может, рассмеялась бы в ответ, но сейчас только глубоко вздохнула и указала вниз, под ноги.
— Мисс Ката? — Нирри неуверенно опустила глаза. И увидела…
В гуще папоротника и травы лежал труп. Нирри попятилась, задрожала.
— О, это наверняка жертва разбойника! Это все он, он, злодей!
Но Ката не шевелилась. Если перед ними, как говорила Нирри, была жертва разбойника, то это была далеко не недавняя его жертва. Голова трупа поросла мхом, сквозь руки, ноги и туловище пробилась трава. Поначалу даже трудно было определить, какого пола убитый, но потом Ката все же сумела рассмотреть, какая на нем одежда.
Перед ними лежал труп женщины. Женщины в зеленом платье.
Нирри воскликнула:
— Мисс Ката, пойдемте отсюда?
А что еще оставалось делать? Ведь рассказать кому-либо о находке они не могли. Тогда посыпались бы каверзные вопросы. Нет, об этом следовало забыть.
Но Ката, уже собравшись уйти, вдруг заметила кое-что еще. Кое-что пострашнее. Сквозь листву пробился солнечный луч и упал на замшелое лицо трупа. И Ката поняла, что это лицо ей знакомо.
Нет! Не может быть!
Наверняка то была игра света, но на какой-то миг Ката уверилась в том, что не ошибается. Широко распахнув глаза от страха, она прошептала:
— Тетя Влада!

Бородач привязал лошадь к толстому дереву. Сердце Ланды часто-часто билось. Она побаивалась этого человека. Может быть, все дело было в его толстенных руках, лохматой черной бороде. Бородач был прост и неотесан и столь же предан делу Сопротивления, как Бэндо. Но он был жесток и зол, и это пугало Ланду.
— Пленники? — послышался голос из леса. — Это нехорошо.
Ланда с радостью обернулась. Из лесу вышли предводитель и жрица Аджль. Девушка подошла поближе к жрице. Предводитель, одетый в ярко-красный мундир и черную маску, стал мрачно наблюдать за тем, как Бородач погоняет синемундирников.
Но почти сразу взгляд его смягчился.
А потом он расхохотался.
— Вот ты кого, оказывается, изловил, Бородач? Ну, это мелочь пузатая!
Пленники были все в грязи. Руки у них были связаны за спиной, к тому же они были привязаны друг к другу. Первый был коренастый, с квадратными плечами, пучеглазый, второй — долговязый, в очках. Совсем мальчишки, запуганные и измученные. Сделав еще несколько шагов, они запнулись и упали на траву.
Рэггл и Тэггл в восторге завизжали и принялись скакать вокруг пленных, словно дикари, распевая:

Наготове ножички
Уже держим,
Нашим пленным горлышки
Перережем!

Еще глазки выколем 
И поджарим!
А из их кишочков мы 
Супчик сварим!

— Рэггл! Тэггл! Хватит! — Бэндо хлопнул в ладоши. Озорники повалились на траву и принялись кататься, визжать и хихикать.
Пленные стали просить пощады:
— П-пожалуйста, г-господ-дин! Мы в-ведь только иска-али помощи! Произо-ошло несчастье! Нападение на дилижанс…
— К-кто-то лошадей наших увел…
— Мы за-аблудились в лесу…
— Хо-отели пройти коротким путем. А тут…
— Пожалуйста, господин, смилуйтесь, мой друг ранен! Он умирает! Сжальтесь!
— Я сказал — «мелочь пузатая»? — рявкнул разбойник. — А надо было бы сказать: тупые свиньи! Что ты теперь думаешь о наших врагах, Ланда? Вот если бы они все были такие, как эти! А вас, друзья, я уже где-то видел…
— Н-нет, господин! О нет…
— Н-никогда!
Боб Багряный смотрел не незваных гостей чуть ли не милостиво.
Он с улыбкой почесал подбородок дулом пистоля.
— Не бойтесь, приятели, мы не позволим Рэгглу и Тэгглу над вами издеваться. Пока. Хватит с вас и тех мук, коим вас подверг Бородач. Он человек добрый, наш Бородач, но вспыльчивый. — Боб Багряный добавил потише: — К тому же он не слишком хорошо воспитан. Примите мои извинения. Не исключено, что вы нам понадобитесь для одного тонкого дельца. Как вас зовут?
— М-Морвен, господин!
— Крам, господин!
— Встаньте, когда с вами командир говорит! 
Бэндо подскочил к пленным, наставил на них ружье.
— Но… мой друг…
— Вставайте!
Пленники, не без труда распутав руки и ноги, поднялись. Морвен даже попытался вытянуться по стойке «смирно», но простоял всего пару мгновений, а потом Крам обмяк и рухнул наземь и утащил за собой друга. Только теперь все увидели алое пятно, расплывшееся по ткани мундира на левом плече Крама. Он побледнел, глаза его закрылись.
— Он умер? — шепотом спросила Ланда. Мысли ее лихорадочно метались. Неужели эти были настоящие Морвен и Крам? Но кто же тогда другие Морвен и Крам, запертые в кладовой?
Рэггл и Тэггл весело запрыгали.
— Кровь! Кровь!
— Я же все время пытался вам сказать, что мой друг ранен! Прошу вас, не дайте ему умереть!
Морвен залился слезами. Ланда воскликнула:
— Какой же ты жестокий, Бородач! И ты тащил его, раненого, на веревке по лесу?!
— Он — синемундирник! — рявкнул Бэндо.
— Он совсем мальчик! — воскликнула жрица и опустилась на колени перед Крамом, подняла его веко, распахнула мундир. — Он потерял сознание. Боб, он сильно ранен.
Разбойник потупился.
— И боюсь, ранил его я. А я предпочитаю не убивать, когда это возможно, а просто пугать. — Он опустился не колени, коснулся рукой горла дрожащего Морвена. — Я думал, что стреляю в воздух. Но Робин Багряный — человек чести. Пусть этот парень — синемундирник, но кровь у него такая же алая, как у меня. Ланда, приведи матушку Реа. Бородач, ступай с ней. Скорее, скорее!

ГЛАВА 60
ПОБЕГ

— О, моя голова!
Джем открыл глаза. Перед глазами плясали зеленые пятна. Он долго не мог сообразить, где находится, потом почувствовал боль, которая блуждала, подобно острейшим иглам, от затылка по всему позвоночнику. Наконец он сумел сообразить, что лежит на полу в маленькой тесной каморке. Пыльный воздух был пропитан всевозможными запахами. Пахло одновременно кофе, свечным воском, финиками, яблоками и еще много чем. Множество полок, прибитых к стенам, было уставлено банками, коробками, мешками. Зеленоватый свет пробивался в узкое оконце — это была видна листва.
На ногах у Джема лежало что-то тяжелое.
— Радж, очнись!
— Ч-что? Г-где? О, моя голова!
— Тс-с-с!
— Почему «тс-с-с!»?
— Нас заперли в кладовой.
— Отлично! Хотя бы не помрем с голоду!
Джем с трудом высвободил ноги, на которых лежал Радж. Не поворачивая головы, он осторожно поднялся и тихо пошел по пыльному полу. Дверь была закрыта на засов. Джем стал искать трещину, щель, хоть какое-нибудь отверстие, чтобы выглянуть наружу.
Ничего.
— Не понимаю, — вяло проговорил Раджал. — Поначалу я подумал, что они — легитимисты, потом подумал: нет, пожалуй, нет. А теперь я совсем ничего не понимаю.
— Погляди на эти мешки. — Мешки были проштампованы гербом синемундирников. — Контрабанда?
— Или плата за услуги?
— Кто бы они ни были, нас они считают врагами.
— Спасибо, а то я не понял, — буркнул Раджал и потер ушибленный затылок.
— У нас два выхода. Либо мы должны бежать, либо должны убедить их в том, что мы им не враги.
— Не желаю водить дружбу с людьми, которые меня по башке лупят.
— Тогда надо бежать.
— И как ты предлагаешь это сделать?
Джем поднял голову, посмотрел на окно, за которым зеленел лес.
— Радж, подсади меня.
— Чего? А, понятно. Ты хочешь, чтобы вся эта дребедень на нас посыпалась? Так, на всякий случай, чтобы проверить, проснулись ли уже наши гостеприимные хозяева, да?
Джем не слишком ловко и уверенно стал подниматься по полкам к окну. Полки прогибались и жалобно стонали. Раджал тоже застонал: Джем задел ногой его ухо. Раджалу мерещились самые неприятные последствия этой затеи: падение Джема, собственные переломанные кости, свирепые крики за дверью. «Интересно, — думал Раджал, — а если прижаться спиной к стене, быть может, тогда Джем, если упадет, меня не заденет? А с Джемом тогда что станет?» Раджал на всякий случай оттащил от стены мешок, надеясь, что таким образом смягчит падение друга, и тут же отпрянул, испугавшись прошмыгнувшей крысы.
Джем осторожно ступил на верхнюю полку, глянул вниз.
— Высоковато…
— Крысы и туда забираются. Джем, что ты задумал?
— Прямо у стены растет дерево. Довольно-таки толстое. Вот если бы удалось открыть окно… Думаю, можно было бы пролезть. Давай, Радж.
— Что — давай?
— Забирайся следом за мной!
— Превосходная мысль. А кто меня подсадит, интересно знать?
Раджал мог бы протестовать и дальше, но у его ног бегало уже пять крыс. Подумать только! Ведь ночью они могли его покусать! Радж поежился и ухватился за обшарпанный край полки.
— Ладно, падать так падать. Интересно, долго ли ждать смерти, когда подхватишь чуму?
Дважды Раджал чуть было не сверзился на пол, но все же добрался до окна. Он перепачкался в жире, паутине и пыли, и ему жутко хотелось чихнуть.
Осторожно дыша, он спросил:
— Джем, ты уверен, что это хорошая мысль?
— У тебя есть мысль получше? Ладно, держись за руку. Джем уже вылез из окна и обхватил руками и ногами толстую ветку.
— Надеюсь, ветка выдержит…
— Это дуб! Давай, Радж!
— Надо ногой упереться…
Радж как раз нашел, во что упереться, когда лязгнул засов. Распахнулась дверь. Крысы с шумом разбежались во все стороны.
— Что тут такое? Где они?
Дольм обвел кладовую растерянным взглядом. Куда же подевались пленники?
Раджал чихнул.
Дольм выхватил пистоль. В это же мгновение Раджал что-то задел ногой. Что бы это ни было, это сыграло роль последней капли. Дольм дико завопил. Со страшным грохотом полки рухнули на него, и за считанные мгновения он был погребен под грудой яблок, окороков, мешков с мукой, банками с соленьями, медом, вареньем.

— Как раз вовремя! 
Молчание.
— Думаешь, мы убили его? 
Молчание.
— Джем, ты мне чуть руку не оторвал!
— Тс-с-с! Радж, смотри!
Друзья сидели верхом на высокой ветке. Раджал заглянул в покинутое им окно. Оттуда валила густая пыль. Джем смотрел в противоположную сторону. За лесом виднелись пастбища и дороги, расходящиеся в разные стороны, соединяющиеся между собой. Все они вели к великолепному городу.
— Радж, ведь это же Рэкс! Я знал, что мы совсем недалеко от него!
Раджал потер плечо.
— Недалеко? До него еще несколько лиг!
— Радж! Посмотри!
До сих пор, пробираясь на восток, они видели только нищету и несчастья Зензана. Правда, друзья шли большей частью лесами, и леса, и поля, и цветы были прекрасны, но люди в Зензане ютились в лачугах, а на постоялых дворах противно пахло свининой, потом и вареной капустой.
Рэкс был совсем другим. Издалека блистал он золотом и драгоценными камнями, витражными окнами, разноцветной глазурованной черепицей. Откуда они взялись, эти величественные стены, эти шпили и купола? Джему вдруг стало понятно, какое великолепие, какая красота таились в душах угнетенных, измученных зензанцев. Каким упадочным и уродливым представился ему Агондон! Даже река, что протекала через Рэкс, была красива, чиста и сверкающа. Трудно было поверить, что этот дивный город находится в Зензане.
Неужели они, наконец, добрались до него?
Хотя следовало признать: в красоте Рэкса было что-то обманчивое. Позднее, когда Джем окажется у городских стен, он увидит выбоины в камнях — горькие свидетельства войн. Да и вообще вблизи в Рэксе все выглядело далеко не таким роскошным, как издалека. Ниже куполов и шпилей лежали неизбежные темные проулки, тесные, шумные, грязные лавчонки. На окраинах помои текли по канавкам, попадались нищие с забинтованными руками и ногами, а сквозь грязные бинты проступали кровь и гной. Теперь же Джем смотрел на необыкновенную красоту.
Говорят, что все издалека выглядит красивее, чем на самом деле, и все же то, что видится издалека, — это не обман. Джем видел Рэкс. Рэкс был прекрасным видением.
Но это видение было реальным.
И вот тогда Джем увидел странную вспышку. Так могло бы сверкнуть на солнце стеклышко. Джем нахмурился. Еще вспышка. Еще и еще. Быть может, кто-то подавал сигналы издалека?
Точно, сигналы. Знак.
— Джем?
— А?
— Ты не думаешь, что нам стоило бы спуститься?
— А? О да, конечно! — Джем взволнованно обернулся. — Радж, надо срочно бежать в Рэкс!
— Что?
Джем сжал руку друга.
— Кристалл где-то совсем рядом, я чувствую это. Прошлой ночью мне приснился странный сон. Все, про что поется в этой песне, — все-все мне приснилось. И король с королевой, и дерево смеха…
— Это не сон. Это было изображено на донышке тарелки. Но Джем не слушал. Он указал в сторону города.
— Разве ты не видишь знака? Нужно бежать и не останавливаться, пока мы не добежим до ворот!
На это предложение можно было бы возразить, но Раджалу не удалось. Ветка начала угрожающе потрескивать.
— Спускайся! — скомандовал Джем.
Раджал поспешно и неловко последовал за другом. Довольно быстро он ободрал ладони о шершавую кору, руки и ноги у него разболелись. Листья и сучки задевали щеки, подлетела противная птица с красной грудкой и клюнула его в макушку, потом расчирикалась и уселась на ветку повыше.
Но еще кое-что не давало Раджалу покоя.
— Джем, — шепнул он. — Не нравится мне это. Ведь Дольм, может быть, погиб. Не должны ли мы вернуться и узнать, что с ним?
— А мне, думаешь, это по душе, Радж? Но что делать? Нам грозит опасность. Такая уж у нас миссия.
— Дольму тоже не сладко!
— Он мог убить нас!
Раджала это не убедило, но Джем сейчас мог думать только о кристалле и предстоящих испытаниях. «Неужели мы станем злыми и жестокими? — думал Раджал. — Такими же злыми и жестокими, как тот рыжеволосый капитан?» Будущее виделось Раджалу в самых мрачных красках.
Они успели преодолеть половину пути до земли. Джем спускался торопливо и старательно. Раджал замер. Отдышавшись, поплевал на ладони, потер руки.
— Джем?
— А?
— Этот грохот… Как думаешь, другие его услышали? Ведь должны были услышать?
— Думаешь? Тогда, скорее всего, они подумают, что мы тоже погребены под полками и всем, что с них попадало.
— Джем?
— Ну что?
— А я что-то сомневаюсь.
Джем посмотрел вверх. А его друг смотрел вниз. Затем он указал на что-то. Джем медленно перевел взгляд вниз. Под деревом стояла старуха, матушка Реа. Сначала она повела головой из стороны в сторону. Потом подняла голову…
— Радж!
— Джем!
Друзья не испугались старухи. Если бы она вздумала попробовать задержать их, они бы легко от нее отделались. Но нечто иное заставило их затаить дыхание. Прошлой ночью старуха сторонилась гостей, старалась держаться в темноте, прятала лицо под чадрой. А когда она запрокинула голову, чадра упала.
Охваченный несказанной радостью, Раджал проскользнул по стволу мимо Джема и спрыгнул на землю.
Старуха воскликнула:
— Раджал! Мальчик мой!
— Великая Мать!
Ксал крепко обняла Раджала, а потом и Джема.
— Дети мои! Подумать только, мой дар покидает меня! Ведь я не сразу узнала вас. Поверила этому дурачку Дольму! Но ведь я знала, что вы должны прийти, знала. Я только напугалась, что вы снова ушли, а я не успела явить вам свое истинное обличье.
— Великая Мать, но как же… почему? А где Дзади?
Не время было сейчас задавать вопросы. Однако ответ на последний вопрос последовал сразу же. Послышался крик:
— Матушка Реа! Скорее, пойдем скорее!
Они обернулись. Тяжело дыша, из леса выбежала Ланда. Увидев рядом со старухой синемундирников, девушка оторопела. Джем и Радж тоже испугались. Но испугало их не появление девушки. Следом за ней из леса вышел ее бородатый спутник.
— Дзади!
Великан-бородач вдруг широко раскрыл глаза, раззявил рот, устремил изумленный взгляд на Великую Мать. Та улыбнулась, закивала. С радостным воплем бородач бросился к молодым людям и заключил их в могучие объятия.
Ланда, совершенно обескураженная, ходила вокруг четверых обнимавшихся и плакавших от радости людей.
— Бородач? Матушка Реа? Медж? Джарал?
А еще через несколько мгновений из башни, пошатываясь, вышел Дольм и тоже вытаращил глаза.
— Отец! У тебя кровь!
— Ох, моя головушка!

ГЛАВА 61
НА БЕРЕГУ ПРУДА

— Поразительно!
Вечерело. Джем лежал в высокой траве. По его обнаженному телу текли струйки воды. Хэл и Бэндо еще плескались в пруду. Где-то неподалеку, на мелководье, резвились Рэггл и Тэггл. Они вздымали тучи брызг, прятались друг от дружки в камышах. Веселые голоса малышей напоминали крики зверьков.
— Восхитительно!
Джем смотрел вверх сквозь листву. Говорили, будто эти леса — заколдованные. Действительно ли это так? Сезон Вианы быстро вступал в свои права. Еще вчера небо было тусклым и серым, моросил дождь, а сегодня небо ослепительно голубое, без единого облачка. Но наибольшее удивление у Джема вызвала череда странных встреч. Впечатление было такое, что он и вправду угодил в колдовской мир. Глядя на Хэла и Бэндо, он вспоминал историю, которую ему когда-то давным-давно рассказывал дядя Тор.
— Удивительно, говоришь?
На траву рядом с Джемом опустился белотелый Хэл. Узкая грудь ученого поросла жиденькими седыми волосами. Хэл был худ — кожа да кости, но руки у него были жилистые и сильные. Он покопался в сложенной среди травы одежде и нашел черепаховый футляр, вынул из него очки и старательно нацепил их.
Джем сказал:
— Удивительны неожиданности.
— А порой удивляет и то, чего ожидаешь. — Хэл дружелюбно подмигнул Джему. — Когда я тебя увидел на Рэкской дороге, я только подумал о том, кто ты такой. Уверенности не было. Только догадка.
— Ну, и как же ты узнал?
— От матушки Реа, само собой. Она говорила, что вы должны появиться.
Джем оперся на локоть.
— Хэл, а почему вы зовете ее матушкой Реа? 
Хэл улыбнулся.
— По привычке. Так звали жену Дольма. Она умирала в то время, когда Ксал добралась до башни, но Ксал не могла ее исцелить. Ее смерть обеспечила Ксал идеальное прикрытие. Она взяла себе одежду матушки Реа. Синемундирникам не было никакого дела до дряхлой старухи крестьянки. Если бы они узнали в ней ваганку-прорицательницу, к ней бы отнеслись совсем по-другому. Боюсь, дар, которым обладает Ксал, опасен для нее. Много раз мы опасались того, что Дзади ее выдаст.
— Дзади? Выдаст ее? Но он ее так любит!
— Я же не говорю, что он может это сделать нарочно. Но когда он сердится…
— Что верно, то верно!
— Я просто содрогаюсь при мысли о том риске, с которым они добирались сюда.
— Ксал обладает могущественным даром.
— Боюсь, этого мало.
Джем задумчиво уставился ввысь. Детские голоса теперь доносились издалека, в них появилось что-то печальное.
— А про Милу ничего не известно? — спросил Джем. Хэл покачал головой.
Джем, мысленно содрогнувшись, вспомнил жуткую сцену в подземном храме.
— Но Ксал должна знать, жива ли она.
— Ясновидение — не такая простая штука, Джем. Ксал увидела, куда приведет тебя твой путь, потому и пришла сюда. Но ты подумай о том, что это значит. Видеть чужое будущее… Ведь это означает — иметь власть над этим человеком. Исцелять людей — это тоже означает иметь над ними власть. А можешь ли ты обладать властью над тем, кто так же силен, как ты? Мила была… нет, почему же была… Она еще очень юна, но ее дар сильнее, чем у Ксал. Так говорит Ксал. Поэтому Ксал не может увидеть девочку и узнать, что с нею.
— Значит, неизвестно, жива Мила или мертва?
Хэл снова только головой покачал. Бедняга Радж! Джем оставил друга с Ксал и Дзади, в лагере Раджал их очень любил, но Джем знал, что Милу он любил еще больше. Пусть девочка была наделена удивительными способностями, но как она могла прожить на свете совсем одна, сама по себе? Как могла избежать тенет Зла?
И все же почему-то Джему казалось, что они еще встретятся.
На берег выбрался Бэндо.
— Ну, где мои сорванцы? Рэггл? Тэггл?
— Что-то они притихли, — заметил Джем.
Бэндо сел, помотал мокрыми волосами. По лицу его пробежала тень тревоги. Он снова окликнул детей.
Молчание.
А потом совершенно неожиданно мальчишки выскочили из кустов — двое голеньких малышей. Они топали, прыгали, хохотали.
— Биди-биди-бабл!
— Диди-диди-дабл!
Бэндо вскрикнул. Последовала потасовка. Вскоре вся его одежда и даже шейный платок полетели в воду.
— Вот паршивцы, а?
Тут уж Бэндо сам затопал ногами и погнался за мальчишками вокруг пруда, а потом — по лесу. Надо думать, при его комплекции подобные гонки ему давались нелегко.
Посередине пруда одиноко плыл красный платок. Из камышей, не мигая, смотрела пучеглазая лягушка.
— Бедняга Бэндо! — рассмеялся Хэл.
— Бедняжки мальчишки! Он их поколотит?
— Бэндо? Да что ты! Он у нас такой нежный! Ну, не с синемундирниками, конечно.
Джем спросил:
— А матери у мальчиков нет? 
Хэл вздохнул.
— Ее звали Илоиза. Она была в нашем отряде и жила с нами. Женщина-воин из деркольдских степей. Она была храбрая, пожалуй, храбрее всех нас. Она никогда не промахивалась, стреляя из лука.
— Никогда?
— До самого конца. Говорю же: она была самой храброй из нас.
— Бедные дети! Ну, хотя бы Бэндо у них есть!
— У них есть все мы.
Погоня, наконец, завершилась. Бэндо победно загнал мальчишек в пруд и, стоя на берегу, стал наблюдать за тем, как они вылавливают из воды его одежду.
Жирная лягушка разочарованно упрыгала.

Наблюдая за всем этим, Джем вспоминал собственное детство. Грусть и тоска сдавили его сердце. Если бы он в детстве мог бегать и прыгать! Он завидовал малышам, но ведь и они уже успели, как и он, познать горечь потери, и познали ее рано. Джем вспомнил мать. Перед смертью она тоже стала героиней, но как он хотел, чтобы она была жива!
С ветки слетела яркая птичка. Хэл что-то говорил о сезоне, о лесе, но Джем его не слушал. Он лежал на спине, смотрел вверх и думал о другом лесе и о другом сезоне. Тот лес тоже был заколдованный, но все волшебство давно покинуло его, и тому сезону больше никогда не вернуться.
Джем был еще очень молод, но он уже познал течение времени. Он думал о том, как когда-то тянулись к нему руки Каты, как сила их любви придавала крепости его искалеченным ногам. Он закрыл глаза. Неужели он действительно потерял ее навек? В душе у него зрела боль, мешала насладиться прелестью теплого вечера.
Джем сел, растер затекшие руки. Ветерок шевелил листву, напоминал о холоде, который совсем недавно сковывал землю.
Хэл сказал:
— Как вдруг холодно стало. Пожалуй, пора возвращаться, а? Ученый почувствовал тоску Джема, но из тактичности ни о чем спрашивать не стал.
Причин для тоски было более чем достаточно.
Джем молча оделся. И тогда, когда он обувался, он вдруг почувствовал, что в лесу кто-то есть. Хэл отвлекся. Он помогал одеваться мальчикам. Бэндо ворчал, выжимая мокрые штаны. Джем быстро водил взглядом по деревьям.
Ни звука не слышал он, ничего подозрительного не видел, и все же его не покидало острейшее животное чувство. Кто-то следил за ними.
Птица или зверь.
Но почему-то Джему чудилось, что тот, кто за ними следит, злой.
Бэндо и его сынишки побежали вокруг пруда. Джем помотал головой. Его воспоминания, столь болезненно кольнувшие его сердце, словно бы всколыхнули какое-то эхо, пробудили в душе Джема след, оставленный некогда таинственным даром Каты.

ГЛАВА 62
РИТУАЛ

— Он спит.
— Думаешь?
— У него глаза закрыты. Он храпит.
— Вот и Мухоед так валялся.
— Кто-кто?
— Мухоед. Наш кот. У нас дома, в Варле. 
Морвен сделал круглые глаза.
— Как «так»? Что значит «он так валялся»?
— Как будто спит. А потом подкрадывался Джарди, Рыжий Джарди, и тогда Мухоед ка-ак прыгнет! И еще ка-ак прыгнет. Да только Джарди всегда успевал улизнуть!
Связанный по рукам и ногам Морвен поерзал, попытался освободить руки. Без толку. Он вздохнул.
— Этот Джарди… Другой кот, да?
— Да нет же! — Крам, похоже, оскорбился. — Какой кот? Крыса! Я ее поймал в амбаре у Райля. Шерсть рыжая вся! В смысле — у крысы, не у Райля, — на всякий случай уточнил Крам и расхохотался. — Знаешь, я так и не понял, откуда он взялся.
— Откуда взялась крыса?
Крама этот вопрос не удивил. В конце концов, крысу не каждый день встретишь.
— Бедняга Джарди! Он был такой игручий, Морви! — У Крама сдавило горло. — А потом он повстречался с Большим Бальбом.
Пауза.
— Так бассета звали, который жил у Райля. 
Морвен не выдержал.
— Заткнись, Крам!
— Тс-с-с! Чего разорался? Ты же не хочешь его разбудить?
Морвен изобразил беззвучный вопль. Связаны они были спиной к спине, и все время, пока продолжалась беседа, Морвен являл собой театр одного актера и давал представление, в котором изображал разные степени отчаяния. Пожалуй, если монах, как и кот Мухоед, только притворялся и наблюдал за пленными из-под полуприкрытых век, то он наверняка веселился от души.
Но это навряд ли. Положив голову на поваленное дерево, монах прилежно храпел. Похоже, ему не было никакого дела до пленных синемундирников. По траве вокруг него были разбросаны тщательно обглоданные куриные косточки. Как же презирали пленников разбойники, если оставили их с таким часовым!
— Крам? — со вздохом проговорил Морвен немного погодя.
— Морви?
— Твой кот. Почему его звали Мухоедом? 
Крам рассмеялся.
— Ой, Морви, разве я тебе не рассказывал? Он муху съел. Вот потому и назвали. А этого, небось, Каплуном кличут, потому что он курочек кушает.
— Я так не думаю, Крам.
Муха зажужжала над самым ухом Морвена. Вот бы ему уметь шевелить ушами так, как это получалось у Вигглера! Морвен снова рванулся, пытаясь освободиться от пут.
— Морви, ну ты чего? Чего ты так дергаешься-то? Не вздумал же ты бежать?
— Пробую веревки ослабить, — хрипло прошептал Морвен. — Крам, быть может, ты поможешь мне. Или твои смертельные раны так болят, что ты не можешь пошевелиться?
Морвену хотелось думать, что своим сарказмом он уничтожил Крама, убил наповал. Но Крам только поблагодарил друга за участие и заботу и заверил его в том, что беспокоиться совершенно не о чем.
— Не бойся, я не беспокоюсь!
Морвен от стыда покраснел. Надо же было так унижаться, и ради чего! Рана-то у Крама оказалась пустяковой. А он кричал: «Я умираю, Морви, умираю! Дай мне руку!» Пантомимическое представление продолжилось. Если бы монах сейчас увидел Морви, то перед ним предстал бы шедевр мимической выразительности.
Крам расхохотался.
— А знаешь, Джарди так выкручивался, бывало! У меня в руке, когда я кормил его. Я для него всегда приберегал кусочек сыру. Да что там — кусочек! Почти все ему оставлял. Но сначала нужно было сыр под подушкой держать, чтобы он позаплесневел как следует. И знаешь, ему так больше нравилось, честное слово! Морви, вот ты умный. Скажи, почему ему так больше нравилось, как ты думаешь?
Морвен замер.
— Крам! — с волнением прошептал он. — Я одну руку высвободил!
— Чего?
— Одну руку высвободил! Веревка сползла! Понимаешь, что это значит, Крам? Теперь нужно еще совсем немножко поработать, и все.
— Понимаю.
— Что?
— Да у меня-то руки давным-давно свободные, Морви. Дома-то, в Варле, мы сколько раз с Зони Райлем играли в «путаницу». У меня здорово получалось, но у Зони — еще лучше. Бедняга Зони… Я тебе не говорил, что с ним сталось?
Морвен промолчал.

— Хэл, — попросил Джем, — расскажи мне о моем дяде. Они возвращались в лагерь по узкой тропке между кустов.
Бэндо замыкал шествие. Рэггл и Тэггл мчались впереди.
— О Торе? Знаешь, для нас он был, пожалуй, такой же загадкой, как для тебя. Он часто говорил о тебе, о той судьбе, что тебя ожидает.
— Он все знал? Еще тогда, когда я был маленький?
— Он был великим мятежником, но ему было дано очень многое. Что-то он знал, чему-то научился. — Голос Хэла приобрел торжественность. — Он с самого начала был необычайно талантлив. Он не мог пережить измены отца во время Осады Ириона. Это стало для него раной, от которой он не мог оправиться. После того, как это случилось, он решил отречься от отца и от наследства. «Что мне проку, — говаривал он, — быть наследником продажного герцога?» Он отвернулся от своего прошлого и стал скитальцем. Как вышло, что он попал в ваганскую труппу, — этого я не знаю. Знаю только, что некоторое время он был учеником могущественного мага.
— Арлекина из «Серебряных масок»? — спросил Джем.
— Ты с ним знаком?
— Я его видел пару раз. Раджал тоже какое-то время прослужил в «Масках». Арлекин уже стар. Стар и болен. Даже не знаю, добрый он или злой. Сначала мне показалось… нет, не знаю.
— Джем?
— Хэл… А арлекин… ты видел его с тех пор? С тех пор, как казнили моего дядю?
Хэл смутился.
— Я «Масок» вообще ни разу не видел.
— Нет, я не о них…
Джем не договорил. Ну конечно. Он должен был догадаться сам. Хэл не мог видеть арлекина. Мог ли его видеть кто-либо, кроме Джема? Таинственный арлекин являлся Джему только в самые решающие моменты его жизни, только тогда, когда дело касалось его великой миссии. Кем же был арлекин? Призраком Тора? Или какой-то иной таинственной проекцией Тора, живущей, невзирая на смерть тела? Мог бы, интересно, старый арлекин, учитель Тора, объяснить эту загадку?
Джем нахмурился.
— Думаю, мой дядя обладал магическим даром, — сказал он. — И научился он магии у арлекина.
— Думаешь, это была черная магия?
— Хэл?
Хэл объяснять не стал. Как раз в это мгновение они услышали высокий голос среди деревьев. Голос был полон страдания и боли. Джем встревожился, бросил вопросительный взгляд на своих спутников. Хэл улыбнулся. Бэндо, усмехаясь, догнал их и приложил палец к губам.
— Она трудится, — прошептал он. — Ну а мы можем подглядеть, верно я говорю?
Перед ними простирались густые заросли. Осторожно, почти бесшумно Бэндо раздвинул ветки, все трое присели на корточки и увидели крошечную полянку посреди деревьев. Даже Рэггл и Тэггл притихли и прижались к отцу. Однако странный голос больше не звучал.
Кто же там был? Джем никого не видел. Слышалось только дыхание спутников и собственное дыхание, жужжание насекомых да постукивание капелек, падавших на опавшую листву с мокрой одежды Бэндо.
— Не понимаю, — прошептал Джем.
И тут же увидел… На земле, почти невидимая в своем зеленом платье посреди папоротников и трав, лежала, вытянувшись во весь рост, жрица Аджль. Ее длинные волосы разметались по траве, подобно медным лианам. Их пряди переплетались с корнями деревьев. Над головой жрицы распластались ветви могучего дуба.
Тир-лир-лир-ли!
Джем вздрогнул. Этот голосок, эту птичью трель Джем уже слышал раньше. Но на этот раз трель сорвалась с губ жрицы. Словно некое странное создание — получеловек-полуптица, — она подняла голову и устремила взгляд на кору дуба. Пальцы ее цепко сжались, вцепились в корни дерева. Затем она медленно поднялась с земли, провела длинными пальцами по коре дуба. Запрокинула голову, пристально посмотрела на ветки. Стала раскачиваться из стороны в сторону и начала говорить. Еле слышный шепот постепенно перерос в страстный речитатив.
— Дочь Орока, услышь ту, что молится тебе. Сестра Короса, услышь ее мольбу. Священная Виана, нежная, как листва, посети твою никчемную, грешную дочь. Виана, явись мне здесь, посреди леса, явись той, что живет в дивной гармонии с тобой и дала обет не приносить вреда твоей земной стихии. Оберни меня мантией зелени, укрой меня, защити меня. Но молю тебя, богиня, лиши твоей благодати тех, кто готов обидеть тебя, оскорбить и унизить. Пусть эти земли станут для них непроходимыми колючими зарослями!
Священная Виана, в безмерном милосердии твоем не забывай о том зле, которое приносят тебе те, что пытают и мучают тебя, о тех людях в синих одеждах, которые явились сюда с сердцами, полными ненависти! Как прокляла ты мужчин-жрецов, воздвигших в твою честь храмы и ставших пить в твою честь из золотых кубков, так прокляни же теперь мужчин в синих одеждах, которые затрепали имя Агониса, но у которых нет в сердце милости и жалости. А есть только злоба и насилие! Дочь Орока, услышь молящуюся тебе. Сестра Короса, внемли моей мольбе.
Жрица умолкла и, заливаясь слезами, обняла ствол дуба, прижалась к нему. Простояла так какое-то время, потом отстранилась, успокоилась, осенила себя крестным знамением, поклонилась и проговорила:
— Да не прозвучит звук топора в Рэкских холмах! Это было начало ритуального богослужения.
Джем взглянул на своих спутников. Мальчишки изменились до неузнаваемости. Один молчаливо сосал большой палец. Второй стыдливо потупился и разглядывал опавшую листву, словно ему было неловко смотреть на жрицу. Даже Бэндо, отбросив привычную насмешливость, застыл в почтительном молчании. Глаза его наполнились слезами, руки он прижал к сердцу. Казалось, зов веры предков пробудился в его душе.
— Истинная вера зензанцев, — прошептал Хэл.
— Истинная вера? — шепотом же отозвался Джем. — Но я слыхал о храмах, об иконах, об алтарях, украшенных золотыми лозами.
— Ты говоришь об идолопоклонничестве мужчин-жрецов. В древности существовали только женщины-жрицы. Их называли Дочерями Вианы. И только женщинам дозволялось присутствовать на ритуалах. Потом в Зензане появились малые и большие города, и мужчины стали завидовать Дочерям. Они перетянули народ на свою сторону, выстроив храмы в честь Вианы. В эти храмы стали ходить и мужчины, и женщины. А Дочери Вианы стали жрицами культа, стали скитаться по рэкским лесам и холмам.
— Их что же, изгнали?
— Их осмеяли. Опорочили. Но люди чистые, простодушные до сих пор готовы прийти к ним. Такие по сей день верят, что только вера Дочерей Вианы истинная. А в городах всем заправляли жрецы-мужчины. Золото, серебро, драгоценные камни рекой текли в их сокровищницы, и тем, кто приносил им все это, жрецы дарили благословение. Какое-то время Рэкс процветал, королевство укрепилось. Но точно так же, как жрецы-мужчины завидовали Дочерям Вианы, так и западные соседи позавидовали богатству Зензана.
Джем бросил любопытный взгляд на полянку, где все еще стояла жрица и произносила свою одинокую молитву.
— А что стало с Дочерями Вианы? 
Хэл печально посмотрел на него.
— Джем, подумай о словах этих молитв. Вспомним о том, что Виана — сестра и супруга Короса. Она — это плодородная почва и пышная листва, укрывающая и охраняющая его бессмертный мрак. Он — смерть, а она — жизнь. Потому Дочери Вианы — это тоже жизнь.
Но в этом заключена опасность. Эджландцы почти целиком истребили детей Короса, ваганов. Тем, кто поклоняется Виане, также нечего ждать милости от синемундирников. Некогда Аджль была окружена множеством жриц. Теперь, если бы она осталась без нас, ей было бы суждено одиночество.
— У нее нет преемниц?
Хэл улыбнулся. 
— О нет. Одна есть.
Джем нахмурился. Он думал, что ритуал близок к концу, а оказалось, что он только начался.

— Но, Морви, зачем?
— Зачем?
— Да. Зачем? 
Пауза.
— Крам, ты еще спрашиваешь, зачем?
За те луны, что Плез Морвен провел в обществе Крама, он мог бы и привыкнуть к тем глупостям, которые столь часто говорил варланин. Морвену сразу стало ясно, что у Крама нет никаких, ровным счетом никаких склонностей к абстрактному мышлению. Точно так же сразу стало Морвену понятно и то, почему его, человека интеллектуального и утонченного, назначили напарником к такому непроходимому кретину. Это было сделано для смирения. Поступив на службу в войско его императорского величества, любой должен был смириться с унижением, побороть гордыню, стать существом без собственных мыслей, существом, не задающим вопросов. Следовало признать, что сержант Банч был весьма коварен. Ведь он мог заставить Морвена драить сортиры. А он придумал нечто такое, что унижало Морвена куда сильнее. Это «нечто» и был Крам.
Бедолага Морвен! Неужели до прошлого сезона Короса он жил совсем другой жизнью? Неужели это его эссе под названием «О просодии в «Джеландросе» с уделением особого внимания Великой Цезуре» получило приз имени короля Джегенема? Неужели еще совсем недавно он сиживал в кофейне «У Вебстера», забыв о чашке кофе, что стыла на столике перед ним, и взахлеб спорил с тем или иным ученым мужем о недостатках сатирических стихов Коппергейта, о ценности трудов Витония? Неужели так мало времени прошло с тех пор, как он слушал и мысленно подвергал жесточайшей критике речи какого-нибудь студента Школы Храмовников на тему о Коросовом Творении, о конечности или бесконечности Эпохи Искупления? Теперь даже скучнейшие лекции профессора Мерколя казались Морвену потерянным раем. Порой ему казалось, что его мозг начал загнивать. Порой ему казалось, что о жизни крестьян в Варле он уже знает чуть ли не больше, чем о Великой Цезуре. Ничто не могло заставить Крама помалкивать, а хуже всего было то, что сам Крам о своей глупости даже не догадывался. Неужели ему никогда в голову не приходило, что на свете есть нечто более высокое и утонченное, чем жизнь на варльской ферме? Нет, не приходило ему в голову ничего подобного! Крама приводило в восторг любое воспоминание о его вульгарном детстве. А Морвен от этого приходил в отчаяние. И как только любое разумное существо, поднявшееся выше уровня животного (даже варланин), могло страдать таким чудовищным недостатком творческого воображения — это лежало за пределами понимания Морвена.
Но, но, но… В конце концов, Морвен ко всему этому привык. И когда речь шла о Краме, Морвен ничему не удивлялся.
А теперь удивился. Нет, это слабо сказано. Изумился до глубины души.
— Крам, я не в силах тебе поверить! Знаешь, как сказано у Витония? «Нет выше преступления, чем попытка лишить человека свободы, и нет порыва благороднее, чем желание вернуть свободу». Мышления ты лишен, это понятно, но разве ты также лишен и инстинктов? Ты задумайся: нас взяли в плен злобные и жестокие разбойники. Нас оскорбили, нас путали, нас связали. Кто их знает, что еще они задумали. И вот теперь, когда мы освободились от пут и когда часовой крепко спит, а я победно кричу тебе: «Крам, мы свободны! Крам, пойдем!» — ты что делаешь? Ты плюхаешься на ближайший пень, вгрызаешься в обглоданную куриную кость и спрашиваешь у меня: «Зачем?»
— Морви, тс-с-с! Монах!
Монах храпел еще громче. Свинячье хрюканье приобрело басовые обертоны. Крам сплюнул и с завистью обозрел могучие формы монаха. Похоже, эти разбойники совсем неплохо питались. Крам огляделся по сторонам. Мешки, седельные сумки, корзинки — все это было разбросано по поляне. Крам принялся ходить и заглядывать во все мешки и корзины.
— Крам, что ты делаешь?
Это был совсем простой вопрос. План у Морвена был грандиозным и неопределенным. Уйти в лес навстречу чему-то высокому и чистому под названием «свобода». До какой свободы можно было дойти в синих мундирах, об этом Морвен даже не задумывался.
У Крама рассуждения были попроще: быстренько обежать лагерь, пока никого не было, а часовой спал, налопаться объедками, а потом вернуться на место, сунуть руки в путы и сидеть, как ни в чем не бывало.
Варланину вовсе не хотелось никуда убегать.

ГЛАВА 63
МАЛЬЧИК-МУЖЧИНА

Тир-лир-лир-ли!
Снова прозвучала птичья трель, и из травы поднялась и встала рядом со жрицей доселе невидимая… Ланда. На ней было такое же зеленое платье, как на жрице, но движения и грация совсем иные. Было видно, что она совсем новичок. Жрица отступила и воздела руки. Ланда, пытаясь подражать ей, подняла и опустила руки несколько раз. Можно было не сомневаться, что вскоре Ланда упадет на колени возле дуба и произнесет собственную молитву Виане.
— А я видел, — прошептал Джем, — как она поклонялась другому божеству…
— Принцу в зеленом мундире? Но, Джем, разве одно противоречит другому? Я вполне понимаю, почему Ланда решила посвятить себя богине. Она боится, что Орвика больше никогда не увидит.
Джем озадаченно возразил:
— Но Орвик существует только на портрете. Хэл улыбнулся.
— Джем, бывают вещи, о которых лучше соврать, когда разговариваешь с синемундирником. На портрете действительно изображен его предок, но Орвик — его точная копия. Ты — наследник престола Эджландии, а он — наследник престола Зензана. Родители Орвика были убиты давным-давно. Дольм вывез его из Рэкса и приютил в разрушенном замке, выдавая за собственного сына. Орвик и Ланда выросли вместе и обручились еще в детстве. Теперь они бы уже могли пожениться, но Орвик ушел с мятежниками и будет участвовать в грядущем большом сражении. С новой, особенной нежностью Джем смотрел на девушку. С новым стыдом вспомнил о чувствах, охвативших его прошедшей ночью в башне.
— Мне стыдно… — проговорил он, — за те страдания, которым подвергла этих людей мой держава.
— У тебя доброе сердце, Джем, — сказал Хэл. — Но есть такие (с среди них — жрица), кто винит во всех бедах Зензана не только «мужчин в синих одеждах». Для них синемундирники — всего лишь проявление общей картины. Чего еще ожидать в стране, которая отреклась от истинной веры?
Джем задумался. Он вспомнил о религии своего детства, о тетке Умбекке, о капеллане Фивале. Вспомнил о бедняге Пеллеме Пеллигрю, который набожно распевал гимны в Главном храме, а потом отправлялся развратничать к «Чоки».
— Хэл, я ходил в храм в дни Канунов, слушал восхваления в честь Леди Имагенты. Во время песнопений я открывал и закрывал рот, произносил Большую молитву. Эджландцы — раса победителей, раса завоевателей. Но разве мы можем верить в то, что наша вера — истинная?
Хэл печально усмехнулся.
— Помнишь каноника из дилижанса? Джем, нет более пагубного предмета, чем религия. В юности я учился в Школе Храмовников. Я был полон реформаторского пыла. В келье, при свете свечки, я штудировал «Эль-Орокон» и страстно мечтал о том грандиозном трактате, который я напишу и в котором сумею объединить все пять религией Эль-Орока. Какое это было тщеславие!
— Но неужели так должно быть всегда?
— При том, что даже внутри одной религии существуют разногласия? — вздохнул Хэл. — В борьбе с синемундирниками мы объединились с зензанцами. Но разве мятежники едины? В богатых храмах Зензана давно служат агонистские службы. Некоторые мечтают только о том, чтобы там снова служили, как некогда, жрецы Вианы. Другие говорят, что истинную веру исповедуют только Дочери Вианы. Но внутри стен Рэкса у такой точки зрения поддержки не найдется.
— А за пределами этих стен? 
Хэл улыбнулся.
— Бэндо, а ты, похоже, сегодня в ладу со жрицей?
Но Бэндо не слушал Хэла. Он неотрывно смотрел на Ланду. Девушка прижималась к стволу дерева. Она то гладила его, то обнимала, запрокинув голову, разметав длинные косы. Она взывала к богине, умоляя услышать ее. Робость ее пропала, она молилась со страстью, которая заставила трепетать даже жрицу.
Джем был напуган. Куда подевалась робкая девушка, которую он видел прошедшей ночью? Одержимая молитвенным экстазом, она просила богиню защитить ее возлюбленного Орвика, придать ему отвагу в бою, помочь ему сокрушить всех его врагов.
Но вот, наконец, жрица наклонилась, обняла девушку за плечи, отвела от дерева. Ланда всхлипывала, но отерла слезы, и лицо ее приобрело выражение железной решимости. Ритуал должен был продолжаться, она должна была беречь силы. Все то время, покуда Ланда молилась, жрица Аджль продолжала произносить фразу: «Да не прозвучит вовек стук топора в Рэкских холмах».
Теперь по знаку жрицы Ланда запела новую мантру:

Только в лесу буду счастлива я, 
Здесь моя жизнь, здесь смерть моя!

Жрица пела свою мантру, Ланда — свою. Голоса их расходились, ритмический рисунок не совпадал, но ни та, ни другая не сбивались. Порой казалось, что слова безнадежно спутались, порой громче звучал голос жрицы, потом, наоборот, громче звучал голос Ланды. На Джема это производило одновременно трогательное и нелепое впечатление. Трогательное — как многие молитвенные ритуалы действуют даже на тех, кто в них ничего не понимает. Нелепое — потому что он понимал смысл слов. Разве мало звучали топоры в этих холмах? Разве Орвик, если ему суждена победа, стал бы жить со своей возлюбленной в лесу, а не в королевском дворце? Однако довольно скоро смысл слов перестал что-либо значить для Джема, его околдовала магия звуков. Женщины взялись за руки и закружились. Быстрее, еще быстрее. Их пение звучало все громче, все более страстно. Они кружились, кружились, кружились…
И тут произошло нечто необычайное. Только потом Джем поймет, что лишь ему, ему одному было суждено тогда увидеть видение, вызванное к жизни молитвой. Откуда оно взялось, сказать было трудно — то ли спустилось с неба, то ли поднялось от земли, но в воздухе вокруг женщин возникло зеленоватое свечение. Поначалу, так же как и их пение, свечение было беспорядочным, рассеянным, мерцало то тут, то там среди листвы. Очень может быть, то была иллюзия, игра света. Но довольно скоро Джем увидел нечто большее. Свечение преобразилось в мерцающее изумрудное облако, а в то мгновение, когда пение женщин достигло апогея, свечение приобрело форму. Сначала проступил огромный лик, затем очертания женщины, одетой в зеленые листья.
— Богиня… — прошептал Джем.
Он не отрывал глаз от чудесного видения. От сияния слепило глаза, но красота Вианы была так притягательна, что отвести глаза было невозможно. Она медленно и плавно вращалась в воздухе, ее лиственное одеяние шуршало и переливалось всеми цветами радуги. Длинные пышные волосы богини были лозами и лианами. Они развевались по воздуху. Поляна, над которой кружилась богиня, получила дар новой жизни. Повсюду появлялись новые травы, побеги, цветы и лианы. Звучала и звучала мистическая мантра, но богине, похоже, не было до нее дела. Поначалу взгляд ее был устремлен вниз, как бы в недра земли, а потом она подняла глаза, и оказалось, что взгляд ее полон печали. Сверкающие, как изумруды, ее глаза посмотрели в ту сторону, где прятались мужчины. Ее взгляд встретился со взглядом Джема. Джем рванулся вперед, ломая кусты.
— Джем!
Хэл и Бэндо попытались удержать его, но не смогли. Джем прорвался сквозь заросли, выбежал на полянку, поросшую свежей, волшебной растительностью. Женщины в испуге закричали, расступились. Джем опустился на колени между ними и произнес имя богини. Но когда он поднял глаза, видение исчезло, как будто его и не было. А вместе с видением исчезло и все то, что выросло во время появления Вианы.
Иллюзия. Это была иллюзия. Обман зрения.
Джем посмотрел на женщин. Ланда смотрела на него с изумлением. Жрица — сначала с испугом, потом — с тревогой. С огромной тревогой. На полянку вышли пристыженные спутники Джема.
— Джем! Джем! Что ты такое себе позволяешь! — сердито обрушился на Джема Бэндо.
Хэл сказал:
— Жрица, прости. Честное слово, мы не хотели… 
Из-за деревьев вышел Боб Багряный.
— Не бойся, Хэл. Ты — не единственный мужчина, который подсматривал за ритуалом. — Он насмешливо крутанул на пальце пистоль. Начало смеркаться, зелень листвы приобрела более темный оттенок, а от ярко-красного цвета мундира атамана разбойников просто резало глаза. Глаза его под маской задорно сверкали. — Жрица недовольна тобой, Хэл, но гораздо сильнее ее огорчил бы отряд синемундирников. Верно я говорю, жрица?
Но жрица только тяжело дышала и не спускала глаз с распростертого на земле Джема.
— Мальчик-мужчина, — прошептала она, — видел богиню!

— Виана… — шептал Джем. — Виана, Виана… 
Жрица скрестила руки на груди.
— Было такое предсказание, что явится мальчик-мужчина, которому будет явлено самое священное видение. А далее в предсказании сказано о том, что вскоре после этого наступит конец Эпохи Искупления. О Виана, что же станет с нами?
Джем поднялся на ноги, низко поклонился. Когда он заговорил, голос его зазвучал как-то странно, необыденно.
— Жрица, — сказал он, — я стою перед тобой, являя собой сбывшееся пророчество. Конец Эпохи Искупления близок. Должно свершиться то, о чем сказано в Пылающих Стихах, иначе мы исчезнем без следа. — Он сжал в руке мешочек с камнем, который висел у него на груди. — У меня — кристалл Короса. Я пришел за кристаллом Вианы.
— Нет. Нет!
— То, что я разыскиваю, находится внутри дерева, называемого «деревом смеха». Это дерево стерегут Король и Королева Мечей. Но что это за дерево — это мне неизвестно. Где этот король? Где эта королева? Жрица, помоги мне. Дай мне знак, которого я так долго жду!
Жрица, вся дрожа, опустилась на колени. Это было необычное зрелище. Бэндо и его сыновья замерли и умолкли. Лицо Ланды исказила гримаса ужаса. Хэл застыл в тревоге и изумлении. Он знал, он даже верил в то, что нечто подобное может произойти.
Но он не был готов к тому, что видел теперь.
Только атаман, казалось, был спокоен и безразличен. Он стоял неприступно, непоколебимо, взгляд его был суров.
— Что это за безумие? — возмутился атаман. — Этот юноша — всего лишь бедный странник! Наверное, он одержим какой-то глупой мечтой. Пусть идет с нами и сражается либо пусть уходит прочь!
Хэл покачал головой. Он мог бы возмутиться, схватить атамана за руку. Но тогда ему пришлось бы нарушить невероятную дистанцию, разделявшую их. Но сказанное Бобом Багряным удивительным образом подействовало на жрицу. С ней произошла разительная перемена. Она поднялась с колен. Тревога и волнение оставили ее. Казалось, она сейчас обрушится на атамана, а она набросилась на Джема.
Она грубо схватила его за плечи.
— Нет! — вскрикнула Ланда.
Жрица ее не слушала. Ее руки с длинными ногтями уподобились когтям, со страшной жестокостью они впились в плечи Джема. Лицо жрицы стало страшным, зловещим. На шее ее пульсировала вздувшаяся вена. Она заговорила скороговоркой — горько, желчно:
— Мальчик-мужчина, как ты только посмел так повести себя? Как ты посмел нарушить самый священный наш ритуал? Ты утверждаешь, что тебе было явлено видение? Какое мне дело до какого-то никчемного камня, который ты носишь на шее? Какое мне дело до слов, чьих-то слов — мне, жрице Вианы?
Много уже приходило таких, как ты, мальчиков-мужчин, привлеченных властью и богатством, пытающихся решить загадку дерева смеха. Но, мальчик-мужчина, разве бывает более горькая насмешка? Дерево смеха исчезло, и никто не в силах найти его! Когда возник круг жриц Вианы, охрана дерева смеха была нашим долгом. В течение нескольких эпициклов мы исполняли свой долг, а потом пришли мальчики-мужчины, и они, в своей гордыне, изгнали нас, подвергли позору и презрению! И сегодня, когда от круга Дочерей Вианы не осталось почти никого, кому ведома мудрость древних? Что такое дерево смеха? Где оно? Там? Тут? Мальчик-мужчина, ты никогда не отыщешь его, но если бы и отыскал… — Жрица запрокинула голову и хрипло расхохоталась. — Разве тебе под силу было бы выдержать Испытание, которое положено выдержать у этого дерева? Глупец! Глупец! Твои мечты тебя с ума сведут!
Жрица снова захохотала и толкнула Джема. Он упал на спину, продолжая крепко сжимать в руке чехольчик с кристаллом.

ГЛАВА 64
РАССУЖДЕНИЯ О СВОБОДЕ

Есть разница между человеком действия и человеком мыслящим. Роль человека действия заключается в том, чтобы действовать, а роль человека мыслящего — в том, чтобы думать. Различие очевидное, но все же порой размытое. Бывают случаи — и с этим согласится даже мыслитель, — когда думать не приходится, а надо действовать. Когда такое случается, человек действия играет свою роль без промедления. Ему мгновенно становится ясно, что именно нужно сделать. А вот человек мыслящий, наоборот, станет обдумывать, как поступить.
Несомненно, в раздумьях человека мыслящего будет присутствовать глубина, и его раздумья отнимут у него какое-то время. Более того, погрузившись в бездну раздумий, он вряд ли станет размышлять о том, что ему следует сделать то-то, то-то и то-то. Нет. Он гадает. Он взвешивает. Прикидывает варианты. А это очень опасный путь, чреватый пагубными последствиями. Очень скоро такой мыслитель окажется на скрещении множества дорог и не сможет определить, почему один из них привлекает его более других. «Можно взглянуть на это так… » — думает он. Потом думает: «А если посмотреть с другой стороны… » И сам не успевает заметить, как оказывается в мыслительном лабиринте.
В итоге он не предпринимает ничего.
— Ты точно не хочешь этого варльского хлеба, Морви? — осведомился Крам, отломив здоровенный ломоть от краюхи. Он не мог понять, как эта краюха избегла внимания монаха. Хотя… все-таки она лежала в чьей-то седельной сумке.
— Варльского хлеба? — рассеянно переспросил Морвен. Он в отчаянии сидел у догоравшего костра. За последние минуты у него мелькнуло последовательно несколько идей. Убежать и бросить Крама. Убежать и увести Крама с собой. Остаться с Крамом и — господи, разве он герой? — изумить разбойников, застать их врасплох, когда они менее всего будут этого ожидать. Но… но пока он еще не продумал всех подробностей последнего варианта.
— Варльского хлеба? Так он, наверное, зачерстветь успел.
— Морви, так ведь не в Варле же его испекли! Это просто называют его так, вот и все. Ну, то есть так Вигглер говорит. Представляешь, а когда-то я сам этого не знал.
Крам запихнул в рот последние кусочки и запустил руку поглубже в седельную сумку. Ничего хорошего там больше не оказалось.
По крайней мере, для Крама.
— Слушай, Морви, а это не твоя ли книжка? — протянул другу потрепанный томик Крам.
— Покажи.
Впервые за день Морви порадовался тому, что руки у него свободны. Он с интересом вертел в руках книгу. Пробежался пальцами по потрескавшемуся переплету из телячьей кожи.
Открыл книгу на титульном листе.

Свобода или дозволение?
ДИСКУРС
(исследование) 
г. ВИТОНИЯ 
в природу
ГОСУДАРСТВА 
и статуса
СВОБОДЫ
С точки зрения 
политики, социологии 
и морали.
Напечатано в г. Агондоне
Для свободного философского общества
ЭИ, г. 994-а.

У Морвена сердце забилось громче и медленнее. Да, это была та самая книга. Такая же, как у него, но не его собственная. На верху титульного листа стояла подпись. Элдрик Хэлверсайд.
Ну конечно!
Впервые за весь день Морвен ощутил, что в голове у него прояснилось.
— Я знаю, кто он такой, — сказал он вслух.
— Кто?
— Хэл. Тот, кого они называют Хэлом.
Объяснить он ничего не успел. Затрещали сучья. Пленники поспешно сели так, как сидели, когда их связали. На поляну выбежал запыхавшийся Раджал.
— Где они?
Вопрос был обращен к монаху. Раджал стал трясти его, и толстяк открыл глаза.
— А? Что? А, это ты, ваган. А я думал, это курица. Знаешь, мне приснилась такая жирненькая курочка. Представляешь? Курица прямо у костра. Готовенькая, ощипанная. А мне нужно было только зажарить ее. — Он облизнулся. — И я зажарил.
Но ваган и не подумал улыбнуться.
— Где все остальные? — снова спросил он. Монах, наконец, заметил, какой тревоги полны карие глаза юноши, и махнул рукой в сторону пруда. Раджал в одно мгновение исчез в лесу.
Монах проводил его обескураженным взглядом.
— Что-то стряслось, — пробормотал он. — О господи, что-то стряслось!
И надо же было чему-то случиться именно тогда, когда они добрались до Олтби!
Зашуршала листва. Джем обернулся.
— Жрица, ты ошибаешься, — сказала та, что вышла из-за деревьев. — Ты думаешь, что этот юноша — ложный искатель кристалла, но он — истинный. Неужто твой дар так глубоко погребен под бременем тоски, что ты не узнала Ключ к Орокону даже тогда, когда он явился перед тобой? Я стара, мой дар слабеет, но когда я вижу что-то, это истинно. Неужели у тебя нет веры во все то, что я сказала тебе, во все то, что я напророчила?
Раскинь руки, коснись воздуха, окружающего тебя, ощути зреющее в воздухе зло! Без этого юноши Зло поглотит нас всех! И все будет тщетно, о глупая сестра Аджль!
Что же до тебя, атаман, то мне трудно поверить в то, что и ты мог так жестоко обмануться. Однако тебя ожидает твоя собственная судьба.
Это была Ксал. Сбросив одеяния матушки Реа, она предстала перед всеми в своем истинном обличье. То ли более не имело смысла притворяться, то ли она устала от притворства и теперь желала только истины. Сейчас, стоя посреди полянки, старуха казалась и величественной, и в то же время необычайно хрупкой. Глядя на нее, Джем думал о том, что дни ее сочтены. Ему стали понятны все ее печали, он необыкновенно остро ощутил их. Она могла вот-вот уйти из жизни, при том, что ее народ пребывал в рассеянии, Зло могло поглотить мир, а ее преемница пропала без вести. Глаза Джема наполнились слезами.
Он выдохнул:
— Великая Мать, скажи мне, куда мне идти?
Старуха устремила на него добрый взгляд, взяла его за руку. На ее лиловом тюрбане сверкал темный камень. Все молчали, но Джем понял, что скоро получит ответ на заданный вопрос. Ксал держала Джема за руку и смотрела ему в глаза так, словно знала, что должно сейчас произойти.
Конечно, она знала.
На полянку выбежал Раджал. Он бежал всю дорогу от лагеря и теперь еле дышал. Он согнулся в поясе, зажал рукой бок и выдохнул:
— Дольм говорит…
— Дольм? Что говорит Дольм? — Атаман шагнул к юноше. — Говори, ваган!
— Дольм говорит, что пришел сигнал… от наших лазутчиков… в Рэксе… Он говорит… ЧАС ПРОБИЛ!
Послышались вздохи и восклицания.
— Значит, свершилось, — прошептал Хэл.
— Наконец, — воскликнул Бэндо.
Рэггл и Тэггл завизжали и стали прыгать на месте. Взгляд Ланды метался. Она радовалась и боялась. Атаман отвернулся, чтобы никто не увидел, что глаза его наполнились тревогой. Только Джем не шевельнулся. Он по-прежнему смотрел в глаза Великой Матери. Можно было подумать, что он не понимает, что вокруг него творится. Но на самом деле он сразу все понял. Сверкал камень на тюрбане Ксал, Джем чувствовал прикосновение ее руки. А думал он о солнечных зайчиках, которые видел, сидя на ветке дуба и глядя в сторону Рэкса.
ЧАС ПРОБИЛ!
Атаман, наконец, подал голос.
— Войска Орвика окружают город. Очень скоро начнется сражение, которого мы жаждали и боялись так долго. Поля Аджля очень скоро вновь обагрятся кровью. Но еще рано, еще так рано!
— Но, атаман! — воскликнул Бэндо. — Почему же рано? Столько циклов миновало!
— А я говорю: рано! Принц Орвик — глупец. Он спешит, и его спешка может нам всем дорого обойтись.
— Нет… — простонала Ланда.
Атаман ответил ей грубовато, даже жестоко:
— Глупая девчонка, что ты можешь понимать? Мы столько лет действовали тайно, скрытно. А чего добьется Орвик? Погубит весь свой народ из-за своей неуемной гордыни? Его так называемое войско, вооруженное вилами да мотыгами, побеждает там и сям, в степях Ана-Зензана, но выступить на Рэкс, сейчас! Каков может быть исход сражения, кроме гибели сотен, тысяч людей — необученных, невежественных зензанцев? Неужели этот глупец не видит, что такое катастрофическое поражение раз и навсегда уничтожит Сопротивление?
Ланда вскричала:
— Жестокий разбойник, как ты смеешь так сомневаться в Орвике… О, как ты можешь быть так немилосерден к нему?
Разбойник и не подумал ответить на этот вопрос. Гнев вспыхнул в сердце Джема. Гнев и жалость к девушке. Однако Джем внимательно наблюдал за Бобом Багряным. Тот стремительно развернулся к Хэлу и Бэндо.
— Мы не имеем права проиграть этот бой. Хэл, мы можем сделать единственное. Бэндо, ты согласен?
Хэл побледнел.
— «Рэкский…»
— «Лавочник»? — выдохнул Бэндо.
Сердце Джема забилось сильнее. ЧАС ПРОБИЛ. Знак, которого он ждал. Этого знака ждали повстанцы, прячущиеся по лесам в Зензане. Все становилось на свои места.
Почти все. Джем пока не знал, кто такие Король и Королева Мечей и какое они имеют отношение ко всему этому.
— Наследство, которое нам оставил Тор, — сказал атаман.
— Наследство, которое его погубило! — воскликнул Хэл.
— Это слишком жестоко, — сказал Бэндо.
— Более жестоко, чем наши враги? — презрительно парировал атаман и обернулся к Раджалу. — Ваган, вернись к смотрителю. Пусть приготовит моего коня. Когда стемнеет, я поскачу в Рэкс.
— Боб, прошу тебя! — взмолилась жрица. — Там охрана! Там патруль! Это так опасно! Ради…
— Ради чего? — усмехнулся атаман. — Жрица, уж тебе следовало бы яснее всех остальных понимать, что мы или выиграем это сражение, или все погибнем! Не спорь со мной более, я принял решение. Лавочнику следует сказать: ЧАС ПРОБИЛ.
С этими словами атаман был готов уйти, но тут Джем, наконец, поднялся на ноги, освободил руку. Его глаза сверкали.
Он проворно шагнул в сторону, загородил атаману дорогу и вознамерился не отступать, даже если бы атаман его толкнул. Джем с гордостью отметил, что он уже ростом почти равен этому странному, жестокому мужчине. И он бесстрашно взглянул в глаза атаману.
— В чем дело, мальчишка? Опять хочешь что-то сказать про свои дурацкие фантазии? Уйди с дороги. У меня нет для тебя времени. Я еду нынче ночью.
— Нет. Еду я.
— Ты, мальчишка? Ты?
Джем ответил не сразу, но ответил настолько решительно, что даже атаман не сразу нашелся, что возразить.
— Ехать должен я, — заявил Джем. — Это мой пароль.

ГЛАВА 65
КРИК ЗА ДВЕРЬЮ

— Поднимаю ставку.
— Блефуешь!
— Нет, поднимаю!
— Ну, хорошо, милая!
— Ха-ха! — Джели, визгливо расхохотавшись, сгребла все карты к себе. Это оказалось так легко. — Тетя, ты мне подыгрываешь!
— Вовсе нет, милочка. Стараюсь обыграть тебя. Но не получается.
Тетя Влада устало улыбнулась. Восстановить красоту ей удалось ненадолго. Она снова лежала на спине на диванчике у камина, завернувшись в зеленое одеяло. Под боком у нее лежал Ринг и несколько обеспокоенно поглядывал на хозяйку. А вот Джели никакой обеспокоенности не выказывала. Другая девушка на ее месте хотя бы задумалась о том, почему бы это ее тетка так внезапно и резко сдала, отступила перед одолевшей ее слабостью. Другая девушка встревожилась бы. Но Джели думала только о своем блестящем будущем.
Она волновалась. Бросив карты на стол, она встала и заходила по маленькому будуару.
— Осторожнее с Рином, — предупредила Влада и хрипло закашлялась. — Он на полу.
Да уж, Рин! Несколько дней назад птичка улетела, а потом тетя Влада вдруг нашла за буфетом маленькую ящерку и тут же принялась утверждать, что это Рин, да еще ждала, что Джели ей поверит и порадуется вместе с ней. Джели бы с отвращением швырнула мерзкое создание в огонь или скорее велела бы Эльпетте сделать это, но тетка бурно воспротивилась. Это уж было слишком.
Джели подошла к окну, резким движением раздернула шторы. Напрягая глаза, она старалась разглядеть в темноте свет фонарей, лунные блики. Подумать только — вечер, а она сидит дома! Как ей хотелось оказаться в обществе, где было бы много людей, музыки, смеха и веселья! Но нет, теперь ей снова, как в детстве, приходилось сидеть взаперти и ждать, когда будет провозглашена ее судьба. «Никто не должен ничего знать, — заявил премьер-министр. — Никто не должен ничего знать, пока не придет время».
По улице проехала карета. Проводив ее взглядом, Джели посмотрела на лестницу, на ступенях которой когда-то упала замертво ее дуэнья. Пожалуй, Жу-Жу одобрила бы то, как теперь жила Джелика! На миг у Джели мелькнула странная мысль. Не могло ли быть так, что старушка не умерла в тот день, а просто-напросто преобразилась в тетю Владу? Девушка обернулась, посмотрела на немощную старуху, лежавшую на диване. Ей хотелось верить в то, что тетя Влада еще поправится и воспрянет. Ведь предстояли такие грандиозные приготовления! Сейчас Джели как никогда нужна была тетка. Джели ненадолго забыла о тоске и снова с вожделением подумала о том прекрасном будущем, которое ее ожидало. О да, она была продана величайшему из мужчин!
Что-то зашуршало на подоконнике. Джели опустила глаза. Это была ящерица. Она задела скомканный листок бумаги. Джели сбросила ящерку на пол, и та проворно убежала за ножку кресла. А скомканная бумага так и осталась на подоконнике. Джели заметила, что края ее обведены черным. Письмо. Откуда?
Потом Джели вспомнила. Несколько раз с тех пор, как тетка слегла, в будуар заходил дядя. Похоже, ему хотелось посидеть рядом с Владой, подбодрить ее, приласкать. Когда он появлялся, Джели уходила к себе, но все равно слышала противный голос дядюшки через дверь. О, как он был ей неприятен! Как ей хотелось поскорее выбраться из этого гадкого дома!
Сегодня, чуть раньше, дядя читал тетке письмо. Что за письмо, Джели не поняла. Она слышала только еле внятное бормотание. А потом дядя расхохотался и скомкал письмо. Джели решила, что он швырнул его в огонь, а, он, оказывается, хотел выбросить в окно, да промахнулся.
Джели равнодушно развернула скомканный лист бумаги.

Мой милый братец!
С великой печалью сообщаю вам о смерти моего супруга, лорда Вильдропа. Я знаю, что некогда вы были близки с дорогим моему сердцу человеком, что вас связывали общие дела в пору Осады, которая сотрясла наше королевство. Не сомневаюсь, что вы будете горевать по нему не меньше меня, и поверьте, Джорвел, что я искренне сочувствую вам. Какая это трагедия — ведь вы согласитесь с этим, — то, что этот лучший из людей (любимейший из мужей, храбрейший из героев) испустил свой последний вздох так скоро после того, как ему, наконец, пожаловали давно заслуженный им дворянский титул! Как трагично и то, что эта провинция — ваша провинция — лишилась столь мудрого, столь справедливого, столь милосердного губернатора!
Теперь Долины попадут в другие руки. В ту пору, когда был жив мой супруг, я питала надежды на то, что я, слабая женщина, могла бы взять на себя бразды правления, как-то влиять на моральную и духовную жизнь жителей провинции. Увы, оставаться здесь не под силу, ибо здесь в каждом дереве, в каждом доме, в каждой улице я вижу и слышу имя моего возлюбленного супруга. Думаю, вы понимаете, что я решила вернуться в Агондон и провести оставшиеся из отпущенных мне дней в смирении и молитвах.
Джорвел, скоро я снова буду с вами и привезу вам милую племянницу Катаэйн. (Молюсь о том, чтобы в самое ближайшее время она была выдана замуж!) Быть может, милый брат — скажите, что это так и будет! — когда мы увидимся вновь, мы обнимемся и поплачем, вспоминая те дни, когда была жива лучшая из женщин (моя дорогая, любимая Руанна!), когда она принадлежала вам и когда мне принадлежал лучший из мужей! О, какого счастья мы лишились!
Однако мы должны смиренно принять волю господа Агониса.
Остаюсь, любимый брат, ваша сестра Бекка
(леди Вильдроп).
P. S.
Увы, хотя мои приготовления почти закончены, моя любимая племянница Катаэйн не готова к тому, чтобы тронуться в путь! Она так страшно горюет о смерти дяди, что совсем занемогла. Между тем она настаивает на том, чтобы я не отказывалась от поездки в Агондон, пока стоит хорошая погода и пока здоровье позволяет мне выдержать столь долгий переезд. Мне нестерпимо жаль покидать девушку, однако я понимаю, что она будет в целости и сохранности под попечением моей верной служанки Нирриан (милая Нирри! Как я ей благодарна! В последние годы я бы без нее просто пропала!). Мой духовный наставник, капеллан Фиваль, сопроводит меня в столицу, так что не извольте беспокоиться, милый брат, о том, как я перенесу дорогу.
Надеюсь, малышка Джелика здорова. Катаэйн просит передать ей привет и сожалеет о том, что не в состоянии написать сама. Как жаль, что мы не можем все встретиться! Жажду посвятить свою жизнь тем из моих родных, кто еще жив.

Джели нахмурилась и выронила письмо. Сначала сердце ее забилось веселее — она подумала, что Катти скоро приедет. Потом сердце ее екнуло — она поняла, что Катти не приедет. Но когда Джели вспомнила о том, как Катти измывалась — да-да, именно измывалась над ней в письмах в прошлом году, — она вынуждена была признаться себе самой в том, что испытывает злорадное удовлетворение. Если Катти теперь лежала в постели под надзором какой-то жалкой служанки, так ей и надо. Она наказана за свою дерзость!
Джели рассмеялась, подошла к спинету, взяла несколько аккордов, надеясь тем самым выразить свою радость. Но играла она плоховато, и музыка ей скоро прискучила. Джели уселась на стул напротив дивана, на котором лежала тетка, и взяла с пепельницы наполовину выкуренную сигару, свернутую из листьев джарвела. В последнее время Джели удавалось сделать несколько затяжек. Джели поискала огниво. Тетка не возражала.
— Тетя, — сказала Джели, сделав затяжку, — расскажи мне историю. Ты всегда такие чудные истории рассказываешь.
Глаза тетки были полуприкрыты. Она отозвалась слабым голосом:
— Увы, милая, мне нечего рассказывать. Когда заканчивается собственная история, другие рассказывать не хочется.
Ринг жалобно мяукнул и подобрался ближе к лицу Влады. Джели рассердилась. В последнее время тетка часто так разговаривала. Да что это с ней? Зачем она так себя вела?
— Нет, расскажи мне историю! — крикнула Джели.
Она вовсе не собиралась гневаться и сама поразилась собственной вспышке. Может быть, это из-за Джарвела случилось?
Тетя Влада только печально смотрела на племянницу и нежно, рассеянно гладила шерстку Ринга. Как можно было так ошибиться? Взгляд Влады скользнул к ломберному столику. Она протянула руку и взяла со столика несколько карт. Восьмерка колес. Четверка шпилей. Король мечей. Ага, король мечей… Было уже слишком поздно. Была пора, когда время растянулось, а потом вдруг побежало слишком быстро. Влада перебирала карты и думала о девушках, которых тоже тасовала, как карты. Пелли… Ката… Джели… карты в игре, не более того. Так она думала. И она думала, что ей удастся управлять судьбой всего королевства. Быть может, с Катой получилось бы лучше. Да, Ката была тоньше, в ней было какое-то особое благородство. Пелли была слишком слабой, по-своему слабой была и Джели. Ката… Да, она совершила ошибку. А теперь время убегало, все быстрее и быстрее, ускользало из рук.
Влада снова взглянула на карты и увидела, что перед ней Король Мечей. И тогда она рассказала Джели свою последнюю историю. Начав рассказ, Влада села, и ее слабый голос вдруг приобрел силу. Если бы Джелика слушала внимательно (а она слушала совсем не внимательно), ей бы показалось, что устами ослабевшей, умирающей тетки глаголет чей-то голос, не ее собственный.

КОРОЛЬ И КОРОЛЕВА МЕЧЕЙ

— В древние времена, когда мой народ впервые пришел в зензанские земли, он принес с собой кристалл Вианы. Помазанницей богини стала верховная жрица Хара. Она носила кристалл на сердце, и никто не мог прикоснуться к нему без ее дозволения. Она вместе с другими жрицами главенствовала в Рэкских холмах, и там царили порядок и гармония. Однако время шло, и в стране созревали иные силы. Завидуя жрице, мужские секты, называемые зензалями, стали пытаться отобрать у нее власть.
Пять зензалей восстали против жрицы. Первыми из них были Перья. Они пытались добиться власти за счет своей учености, провозгласить себя умнее, чем жрица Хара. Они собирались в тесных и сырых пещерах и вели свои мудреные ученые беседы. В конце концов, они договорились до того, что перестали замечать вокруг себя леса, перестали чувствовать ароматы природы
Вторыми были Колеса. На самом деле символом этой секты являлась монета. Эти верили только в силу и власть золота. Им принадлежало все, что можно было купить за золото, они и покупали все, но не могли купить души людей искренних и честных. Души таких людей глубоки, они подобны бездонному колодцу. И если бросить монету в такой колодец, она будет падать бесконечно долго и никогда не достигнет дна. Сердца Колес ожесточились, стали холодными.
Шпили были кланом мужчин-жрецов, которые были готовы поклоняться богине Виане по-своему, не так, как поклонялась жрица. Умничанье Перьев сочеталось в них с алчностью Колес. Были еще и Кольца, поборники плотской любви. Эти были готовы поработить женщин ради удовлетворения своей похоти и не позволять им заниматься более ничем, как только любовью. Последними были Мечи. Эти посвятили себя оружию и не обладали ни умом, ни сердцем, а одной лишь только грубой силой.
Со временем каждый из зензалей окреп и набрался сил. Зензали привлекали к себе множество сторонников. Не только мужчины, но и женщины попадались на их удочку и начинали поклоняться пустым, несуществующим силам. Вышло так, что предводитель каждой из сект стал называться Королем. Со временем короли обзавелись Королевами.
Пятеро Королей поработили мой народ, подчинили себе его жизнь. Перья издавали законы, указы, проводили научные диспуты. Колеса учили людей хитрости, алчности, стяжательству. Шпили приучали к мелочному, ложному смирению. Кольца добились того, что равенство мужчин и женщин отошло в область предания.
Мечи не желали слушать ни о чем, кроме войны. Прежде мой народ жил в лесах. Пятеро Королей стали строить высокие замки, возводить укрепления из камня и кирпичей там, где некогда вольно росли травы и деревья.
Прошло еще какое-то время, и Королям стала ненавистна власть друг друга. Каждый из них завидовал своим собратьям, но все они вместе ненавидели жрицу Хару. И тогда каждый из Королей стал думать о том, как бы ему похитить у жрицы кристалл Вианы. Всякий думал, что тем самым сумеет не только лишить власти жрицу, но обретет главенство над другими Королями.
Короли решили, что сначала они уведут у Хары всех жриц, чтобы она осталась одна и стала беззащитна перед ними. Первыми за дело взялись посланники Короля Перьев. Они, умельцы морочить голову, стали убеждать жриц, соратниц Хары, в том, что их культ лжив и неправилен. Немногих им удалось соблазнить. За ними последовали Колеса, пытавшиеся переманить жриц на свою сторону подкупом. Жрицы были сильны, но не все устояли перед этим соблазном. Некоторые поддались ему, но еще больше жриц примкнуло к Шпилям, искусившим их изощренными ритуалами богослужений, во время которых они одевались в роскошные одеяния и воскуривали ароматные благовония. Те жрицы, что перешли к Шпилям, обманулись. Они полагали, что станут еще более верно и преданно служить своей богине. Они и не предполагали, что и прекрасные одеяния, и золотые кубки с благовониями будут для них неприкосновенны только потому, что они — женщины. Им отныне было суждено только наблюдать за тем, как Виане служили жрецы-мужчины.
Но окончательно разрушили женское жречество Кольца. Нет более прочной власти над женщиной, чем та власть, которую дает обладание ею. Тех жриц, которые не поддавались на сладкие речи, Кольца взяли силой или обманом. Только Хара оставалась неподкупной и непоколебимой.
И когда она осталась одна, совсем одна, ей пришлось столкнуться с самой страшной угрозой. Король Мечей не подсылал к Харе своих приспешников. Он отправился к жрице самолично, прихватив с собой только свою злобную Королеву. Королева попыталась подольститься к Харе, но та объявила, что ни за что не сдастся.
«Глупая жрица! — вскричала Королева. — Что толку тебе теперь сопротивляться? Послушай, мы не хотим тебе зла. Просто отдай нам то, что является нашим по праву».
Хара с презрением взглянула на красавицу, пришедшую к ней. Некогда она была в числе самых верных жриц Вианы.
«Злобная Королева, — сказала она. — Это ты глупа. Ты уже забыла о тех днях, что провела в этом лесу, где мы с тобою вместе падали ниц перед богиней Вианой? И не думай, что кристалл когда-либо станет твоим. Ведь ты так подло предала свою богиню!»
Разгневанный Король был готов убить жрицу, но Королева уговорила его не делать этого. Она снова попыталась уговорить Хару, но та заткнула уши. Королева предлагала ей вино и вкуснейшие кушанья. Жрица вылила вино и выбросила яства. Королева предложила ей золото. Жрица швырнула золото на землю. Тогда Королева сказала, что выстроит новый прекрасный храм, где Харе будут поклоняться, как живой иконе. Жрица с возмущением отвергла это богохульное предложение.
«Она красива и заносчива, — вмешался тут Король, — но чего бы она добилась, если бы не была невинна? Ну-ка, поглядим, много ли у нее останется гордости и заносчивости, если ее унизить так же, как унижены ее сестры?!» С этими словами он схватил жрицу. Как та ни отбивалась, Король был сильнее. А Королева, сверкая глазами, наблюдала за тем, как ее муж насиловал жрицу.
Удовлетворив свою похоть, Король поднялся и с жадностью воззрился на Хару. Он думал, что теперь она лишится не только гордыни, но и своего магического дара. Этот мерзавец снова потребовал, чтобы Хара отдала ему кристалл, но Хара снова отказала ему, объявив, что скорее умрет, чем отдаст ему свое последнее сокровище. Король и Королева страшно разозлились. Они понимали, что жрица могла отдать кристалл только по доброй воле, но, на их взгляд, ни одна женщина не имела права на такую гордость после уничижения. Королева снова обозвала жрицу дурой, а Король — дерзкой шлюхой.
«Умри же! — крикнул он и обнажил меч. — Умри, если ты выбираешь смерть!»
И он заколол жрицу мечом, но ее смерть не принесла Королю и Королеве желанной победы. Они не знали того, что, даже умерев, жрица не расстанется с кристаллом, что она не расстанется с ним до тех пор, пока за ним не явится истинный Проситель. И вышло так, что в мгновение своей смерти жрица обратилась в яблоню, на которой кристалл стал самым драгоценным плодом. Дерево это потом назвали деревом смеха, ибо оно насмехалось надо всеми, кто пробовал к нему подступиться. Ни огонь, ни топор, ни время, ни потопы не могли причинить этому дереву вреда, никакая сила не могла заставить его выдать его тайну. Но Король и Королева не смогли уйти от дерева — настолько сильна была в них страсть заполучить кристалл. И они стали стражами у дерева смеха и стали прогонять от дерева всех, кто приходил к нему, ибо в гордыне и алчности своей они по сей день полагают, что сокровище, заключенное в дереве, принадлежит им по праву.

Тетя Влада устало опустилась на подушку, завершив рассказ. С губ старухи стекала струйка слюны, лицо ее мертвенно побелело. Джели с отвращением смотрела на тетку. Что это за историю она ей рассказала? Когда-то тетка рассказывала ей о настоящих людях, живущих в том мире, что был знаком Джели, а сегодня? Что это за глупая детская сказочка? Джели история совсем не понравилась. В ней было что-то нездоровое, противное.
У Джели голова кружилась от джарвела. Она боялась, что ее того и гляди вытошнит. Она, пошатываясь, поднялась со стула и решила, что пойдет спать, но тут заметила, что в дверях стоит дядя Джорвел. Он был одет ужасно, просто ужасно! Ни дать ни взять отверженный с улицы!
Не обращая никакого внимания на девушку, Джорвел бросился к дивану.
Старик был пьян, это Джели поняла сразу. О, какой же он был мерзкий. Она поспешила в свою комнату и захлопнула за собой дверь. Бросившись на кровать, Джели сама испугалась силы своего отвращения к дяде. Она задумалась о прочитанном письме. Бедняжка Катти. Но нет, сейчас Джели думала не о Катти, а о тетке Умбекке. Умбекка Вильдроп — в этом у Джелики не было сомнения — наверняка была жирной и сентиментальной старой дурой. Вряд ли она была аристократкой. Да-да, такую можно было бы сделать служанкой.
Верной и преданной служанкой.
Джели улыбнулась и стала думать о будущем.
Через дверь до нее доносились пьяные речи дядюшки.
— Влада! — бормотал он. — Влада! Я тебе правду сказал! А ты мне не веришь? Но я всегда любил тебя, всегда! О Влада, скажи, что еще не слишком поздно… Влада? Влада!!!
А потом эрцгерцог закричал. Он кричал, как кричат обреченные.

Часть пятая
ТРИ ДРАКОНА

ГЛАВА 66
ГОЛОВОКРУЖЕНИЕ

Где же свет?
Перед глазами у Полти плыло, но свет-то он должен был увидеть! Патруль под его командованием ходил по этим лесам весь сезон Короса. И всегда Полти видел сквозь ветки золотистое сияние, казавшееся ему маяком, обещанием радости избавления от муки желания. Это был свет в окне Ланды. А теперь света не было. Что же случилось?
Полти пришпорил усталую лошадь.
Он был жутко пьян. Запой, начавшийся прошлой ночью, так и не закончился. Полти летел в бездну, но до дна ее еще было далеко. Все его обеты, все старания прилично себя вести остались позади. Вскоре после полуночи его выгнали из офицерского кабака, поскольку он вконец распоясался. Утром ему следовало бы присутствовать на построении, но можно было не сомневаться в том, что Полти в казарму не вернется. Он пошел шататься по городу.
В казармах все было спокойно, а вот в самом Рэксе — нет. Сначала Полти отправился в бордель, потом — в кабак, потом — в курильню джарвела. Прочего Полти не помнил. Теперь его мундир был изорван и заляпан пятнами, под глазами чернели кровоподтеки, на щеке алел порез, на подбородке запеклись кровь и блевотина. Весь день он отсутствовал в казарме без увольнительной записки. Когда стемнело, он украл лошадь и поехал напролом через готовящиеся к сражению линии обороны. Его пытались задержать. Но Полти каким-то чудом прорвался. А теперь, в лесу, его никто не найдет. Если и найдут, то не нынче ночью.
Нынче ночью он был свободен и решил заполучить сокровище, о котором так долго мечтал.

— Это мой пароль, — повторил Джем.
— Знаю. Но я пойду с тобой.
— Радж, подумай о Великой Матери! Она стара, ей недолго осталось жить. Она потеряла Милу. А если и тебя потеряет?
Взгляд Раджала был печален. Стояла ночь. Друзья находились в лагере. Глядя сквозь пламя костра, Раджал видел Великую Мать. Та нянчилась с Рэгглом и Тэгглом, потом брала за руку Ланду, потом ласково улыбалась Дзади, вертевшему в руках обшарпанную скрипку. Смычок потерялся, и великан дергал струны пальцами, однако ему все же удавалось извлечь из них мелодию. Раджал прищурился и постарался сосредоточить взгляд на лице Великой Матери, но ее лицо расплывалось, терялось в языках пламени. Раджал вздохнул. Он любил Ксал и знал, что та его любит. Сегодня он в этом снова убедился. Он понимал, что Ксал скоро умрет, и это наполняло его сердце тоской. Но он не мог с ней остаться. Не мог.
Он слишком сильно любил Джема, от не мог бросить его сейчас.
— Ты думаешь, что погибнешь, Джем? — только и спросил он. Джем медленно покачал головой.
— Ты думаешь, что погибну я?
— Это опасно, Радж.
— Тогда я иду с тобой, Джем.
Джем больше ничего не сказал. Он думал о том, сколько раз его друг повергал его в ярость. Теперь же в темных глазах Раджала он видел только верность и угрюмую решимость. Они дождутся полуночи и тронутся в путь.
Джем отчетливо представлял, что ему надо делать. Сначала ему все подробно объяснил Хэл, потом столь же подробно — Бэндо. Даже атаман какое-то время посидел с ним рядом и проверил, все ли он точно запомнил. Все было просто. В центре Рэкса, прямо возле ограды храма, стояла маленькая полузаброшенная лавчонка. Там жил рэкский лавочник. Был ли он на самом деле персонажем старой сказки — этого никто не знал. «Придешь к нему, — говорили все трое, — и скажешь: «ЧАС ПРОБИЛ».

* * *

Час пробил.
У массивных дубовых дверей, ведущих в башню Дольма, Полти соскользнул с лошади и чуть не упал. Несчастное, взмыленное, измученное животное радостно заржало и ускакало прочь. Полти этого даже не заметил. Бормоча имя Ланды, он побрел к двери. О, как ему сейчас была нужна эта хорошенькая девушка! Как он ее желал! Голова у Полти болела. Он с трудом помнил все, что случилось прошедшей ночью.
— Ланда! Ланда! — пьяно выкрикнул Полти. Он надеялся на то, что прекрасная чистая девушка и его сделает чище, омоет от той грязи, в которой он успел вываляться.

Но как туда попасть?
Вокруг города даже ночью было полным-полно синемундирников, готовящихся к грядущей битве. Проникнуть в город можно было только под покровом ночи, но сегодня и это могло не помочь.
— Мы ведь раньше пробирались в города, — сказал Радж. — Вспомни Варби.
— Радж, это не Варби. Это Рэкс.
Подошел Хэл, сел рядом с ними, кивком указал на Дзади:
— Что, не гиттерна с тремя грифами, а?
— Вы об этом знаете?
Раджал с болью в сердце вспомнил время, когда они странствовали по горам и долам в ваганском фургоне.
— Великая Мать нам многое рассказывала, — сказал Хэл. — Она потеряла все и пришла к нам, Раджал. Это было очень рискованно.
Они помолчали. Джем смотрел на Хэла. Ученый много поведал ему о мире, о прошлом. Теперь у Джема было такое впечатление, словно кусочки головоломки постепенно складывались в единое целое. До того, чтобы головоломка сложилась окончательно, было еще далеко, но сегодня добавился еще один кусочек. Сбитый с толку знаком, которого он так долго ожидал, Джем совершенно забыл о том, насколько опасна его миссия. Он отвел взгляд от огня и увидел атамана, который упорно держался в темноте. Джем поймал на себе пытливый взгляд разбойника, и ему стало страшно. Он подумал о других масках, других взглядах.
— Хэл, — сказал Джем, — что ты хотел сказать об арлекине? Ты спросил меня, какой магией, на мой взгляд, он владеет — белой или черной?
— Я часто думал о том, не было ли в твоем дяде чего-то такого, из-за чего он тянулся бы к черной магии.
— Не понимаю. Он был героем!
— Ведь ты знаешь, почему он умер? Джем возмущенно воскликнул:
— Его предали!
— Верно. Но помни вот о чем: он был болен. Он умирал. Если бы его тогда не повесили на лужайке, он бы все равно очень скоро умер. Его уничтожила осада Рэкса. Это случилось в те дни, когда Вильдроп привел свои войска на аджльские поля, решив навсегда покончить с зензанцами.
— Как сегодня, — пробормотал Джем.
— Только наоборот, — уточнил Раджал.
— Хэл, зачем я должен разыскать лавочника? 
Хэл, казалось, не расслышал вопроса. Он сказал:
— Быть может, ты что-то слышал о взрыве? О тайном оружии Алого Мстителя?
Джем кивнул.
— Из-за этого пострадал Вильдроп, стал калекой. Но пострадал и мой дядя.
Он вспомнил о Торе, о том, как тот в последние отчаянные луны прятался за потайной панелью в комнате сестры. Умер ли бы он, если бы синемундирники его так и не нашли? Джему хотелось верить в то, что так или иначе Тор выжил бы. Даже в те последние дни Тор говорил о предстоящих приключениях так, словно и он, и мать Джема, и сам Джем могли скоро поправиться и тронуться в путь по Белесой Дороге.
Джем поежился, скрестил руки на груди, обнял себя за плечи. Он сидел рядом с костром, а ему было зябко. Сквозь пламя он видел Ланду — хрупкую, тоненькую. Он видел, что и ей зябко от страха. Бедная Ланда! Джему хотелось утешить ее, но он понимал, что она сейчас думает только о своем возлюбленном, Орвике. Суждена ли ему гибель в завтрашней битве?
Джем снова посмотрел на Хэла.
— Расскажи мне об этом оружии.
— Осада достигла апогея. Синемундирники почти задушили нас. Вильдроп был великим героем Ириона. Когда мы узнали, что его прислали под Рэкс, мы решили, что все кончено. По идее, все и должно было быть кончено — если сбросить со счетов Алого Мстителя. Но твой дядя трудился над созданием тайного оружия. Какие вещества входили в состав этой смеси, мы так и не узнали. В Рэксе живет алхимик. Если верить слухам, он может многое. Он помогал Тору в работе над оружием. Думаю, речь шла не о чем-то обычном вроде пороха, а об укрощении стихий, которые никогда не попадали в наше измерение. Что я могу тебе сказать? Мне известно одно: когда Вильдроп пошел в атаку, полыхнула ослепительная вспышка и аджльские поля покрылись трупами.
— Что за вспышка? — спросил Раджал.
— Я не видел. Но один крестьянин сказал мне, что она была зеленая. Что было ослепительное зеленое сияние, озарившее небо и землю. Бедный крестьянин ослеп. Эта вспышка была последним, что он увидел.
— Этот алхимик, — проговорил Джем. — Кто он такой? Хэл опустил глаза. Он мог бы улыбнуться, но сейчас было не до улыбок.
— Вот тут, Джем, все как раз и сходится.
— Сходится?
— Это еще один кусочек в головоломке. Понимаешь, его называют лавочником. Рэкским лавочником.
Джем смутился. Лавочник? Настоящий, тот самый, из истории, которую рассказывал Дольм? Или это просто какое-то странное прозвище?
— Но Дольм, — пробормотал Джем, — ничего про это не говорил… в своей истории. Там все по-другому.
Хэл все же позволил себе улыбнуться.
— В историях, как и во снах, всегда многое напутано. В историях реальность преломляется, как свет, проходя сквозь листву. Это неизбежно. Даже самые простые истории парадоксальны. Такова их природа, ибо что такое история, как не вымысел ради истины?
Джем опустил глаза.
— Ослепительная вспышка? — задумчиво проговорил Раджал. — Вы это задумали? Это должно произойти вновь?
— Это единственный выход, — отозвался Хэл.
— Нет… — еле слышно вымолвил Джем.
— Джем, не забывай о знаке! 
Джем закрыл лицо ладонями.

В башне было пусто. Полти долго стучал в дверь кулаком, потом в отчаянии ударил ногой, но ничего не добился — только ногу ушиб. Хромая и ругаясь, он обошел башню в поисках какого-нибудь другого входа. Он сам не понимал, зачем это делает, почему верит, что там, наверху, его с замиранием сердца ждет прекрасная девственница.
Ужасное отчаяние охватило Полти. Он был готов кричать и биться головой оземь. Как ему хотелось еще выпить! Всю дорогу до Олтби он только и думал о том, как доберется до башни, как поднимется наверх, где горит мягкий золотой свет, как будет пить прекрасное вино из кладовой Дольма. Потом — музыка, смех, невинные шалости. Ланда стыдливо опустит глаза, покраснеет, когда он подведет пальцы под ее подбородок, но он будет ловить на себе ее взгляд в те мгновения, когда она будет думать, что он на нее не смотрит. А он, как бы между прочим, обмолвится о том, что получил дворянский титул, и тогда Дольм ахнет от восторга, и даже старуха ахнет. Они поклонятся ему и благословят этот день — благословят так, словно замок стал таким, каким был прежде, словно приехал новый господин, овеянный славой. Старуха поспешит прочь, чтобы застелить ложе лучшими простынями. А когда придет время для совершения прекрасного жертвоприношения, старики встанут рядом с ложем и будут заливаться слезами счастья и думать только о том, что, будь у них сотня дочерей, они бы с радостью предложили этому благородному господину их всех, лишь бы именно он лишил их девственности.
Горькие слезы жгли Полти глаза. Как он мечтал об этой нежной сцене! Как стремился к этой любящей семье! Да, он к ним стремился, а они его предали! Сжав кулаки, он бросился через лес напролом. Если он сейчас встретит девушку, он будет беспощаден. Он был готов подарить ей всю свою любовь, он мечтал о том, как будет ласкать ее и медленно раздевать, но теперь она сама себя лишила всего этого. Полти казалось, будто она взяла его лучшие чувства, посмеялась над ними и растоптала. Он думал только о том, что если встретит девушку сейчас, то швырнет ее наземь и грубо удовлетворит свою похоть.
Не разбирая дороги, брел Полти по лесу и, в конце концов, не заметив вставшего на его пути дерева, налетел на него. Он ухватился за ствол, прижался к шершавой коре. Было темно, хоть глаз выколи, и очень тихо. Только со стороны аджльских полей доносились звуки приготовления к сражению. Полти смутно помнил о том, что предстоит сражение. Менее смутно он понимал, что его военной карьере конец. Он попробовал задуматься. Но о чем он мог думать? Возвращаться в казармы теперь было ни к чему. Нужно было каким-то образом вернуться в Эджландию. Найти эту сучку Кату, найти и заставить ее выйти за него замуж. Да. Только так. Как только у него будет Ката, всем его бедам конец. Никто не посмеет и пальцем тронуть дворянина. Его военная карьера, закончившаяся столь бесславно, будет скоро забыта. Да, ему была нужна только Ката, будь она проклята!
Полти прислонился к дереву спиной, задышал глубже, медленнее. Он слышал стуки и лязг железа, доносившиеся со стороны города. Он выпрямился, отер с глаз слезы. И тут он услышал другой звук, намного ближе. Этот звук пробирался сквозь темные лабиринты леса.
Полти снова напрягся. Что бы это могло быть такое?

ГЛАВА 67
В ОБЪЯТИЯХ ВИЧИ

Дзади продолжал наигрывать на скрипке. Бэндо негромко запел. Голос у него был грубоватый, однако, не лишенный своеобразного очарования. В припевах отцу подпевали Рэггл и Тэггл, и их тоненькие голосочки оплетали отцовский, словно тонкие лозы — могучий ствол.

Помню, в детстве моем мир был светел и мил,
Все так радостно было и ясно.
Кто поверил бы, что будет так не всегда
Беззаботно, светло и прекрасно?
Солнце теплое нас согревало тогда
Целый день, целый день напролет…

— Как только он может петь? — прошептал Морвен. — Разве он не знает, что означает предстоящая битва?
Крам шепнул в ответ:
— Он — зензанец.
— Вот-вот. Их всех изрубят на куски.

Странный путник мне встретился как-то в лесу,
Был в зеленый камзол он одет.
Он с собой меня звал, обещал чудеса,
Но не радость моих детских лет.
Где ты, солнце, что нас согревало тогда
Целый день, целый день напролет…

— Морви?
— Крам?
— Я про это сражение. Хорошо, что нас взяли в плен, верно? Иначе нам пришлось бы сражаться.
— Крам?
— А?
— Ты что, трус?
— Умирать неохота, Морви. Глупо это — помирать.

На дороге мне путник попался другой.
Он прекрасные сны продавал.
И камзол был на нем золотой, золотой.
Я поверил ему, но он мне не дал
Того солнца, что в детстве светило моем
Целый день, целый день напролет…

— Крам?
— Морви?
— Ты прав. Ведь мы вовсе не синемундирники, правда? В сердце, по-настоящему. Поначалу я подумал, что мы попали в шайку самых обычных разбойников, но теперь я вижу, что их дело благородно, а вовсе не наше.
— Ты чего болтаешь? Я же сказал только, что помирать мне неохота, Морви.
— Не хочется умирать? Но, Крам, разве есть что-либо благороднее, чем отдать свою жизнь… за свободу?
Крам крякнул.
— Так ведь все равно кокнут, Морви!
— Крам, ну что ты, в самом деле. Мне стыдно за тебя!

О, теперь обитаю я в мире ином.
Сладкий сон продал мне этот тип в золотом,
Но чего я лишился при этом?
И к кому мне пойти за ответом?
Где то солнце, что мир одаряло теплом
Целый день, целый день напролет?

— Лавочник… — задумчиво проговорил Джем, когда песня отзвучала. — Кто он? Человек в зеленом? Или человек в золотом?
Хэл улыбнулся.
— Ах, Джем! Может быть, он — и тот, и другой.
Грусть окутала лагерь. Долго все молчали. Никому не хотелось нарушить тишину, но вскоре все поняли, что это никакая не тишина. Потрескивал костер, шелестела листва, ухала сова, издалека, с полей донеслось пение зензанской дудочки.
Потом откуда-то с другой стороны послышался барабанный бой. О пленниках Дзади все успели забыть. Слишком полон оказался событиями вечер.
— Простите, — проговорил Морвен и встал.
— Морви, чего ты удумал?!
— Они не связаны!
Все повскакали. Бэндо схватился за ружье.
— Нет-нет, прошу вас! — Морвен мгновенно поднял руки. — Н-нет, вы меня неправильно поняли! Мы не хотели вас удивить. В смысле — напугать…
Хэл расхохотался. Бэндо успокоился.
— Н-нет, вовсе нет! Понимаете, просто у Крама большой опыт игры в «путанки», ну вот и… Понимаете, мы хотим вам помочь!

Ланда быстро бежала по лесу. Все заслушались песенкой Бэндо и не заметили, как она ушла. Ей захотелось побыть одной. Ей вдруг стало нестерпимо сидеть у костра и ждать часа, когда Радж и Джем уйдут в Рэкс. Весь вечер, как только речь заходила о завтрашнем бое, Ланда готова была разрыдаться. О, она старалась, она храбрилась! Но песенка Бэндо оказалась для нее последней каплей. Слова растревожили ее, подействовали на нее как-то непонятно, странно, а мелодия сдавила сердце. Ей показалось, что в этой мелодии заключена вся печаль мира.
Ланда прижалась к стволу дерева и расплакалась горючими слезами. Потом Ланда вспоминала, что именно в это мгновение поняла, что ее королевство обречено. Все говорили, что Орвик совершает немыслимую глупость, ведя на Рэкс войско, вооруженное вилами и мотыгами. Ланда спорила, защищала возлюбленного, но теперь, в сердце своем, понимала, что это правда. Она любила Орвика, но он совершал глупость. Ланда не знала, останется ли он в живых. Быть может, в том мире, которому суждено было уцелеть после завтрашнего сражения, Ланда и Орвик могли бы остаться возлюбленными, но им уже не суждено было бы стать королем и королевой. Волна времени обратилась против них, и ее нельзя было повернуть вспять. На их судьбе уже лежала печать, как и на их столице, которая некогда была чудом света, а теперь превратилась в заурядный колониальный форпост, где рядом с величественными зданиями прозябали в нищете и бесправии местные жители.
История королевства приблизилась к концу.

Морвен развернулся к атаману.
— С-сэр, я не имею чести быть с вами знакомым, но полагаю, что ваше дело правое. — А вот в-вас, сэр, я знаю, — сообщил он, повернувшись к Хэлу, — и я знаю, что вы — хороший человек.
— В чем дело, синемундирник? Ты знаешь, кто я такой?
— Но, господин Хэлверсайд, конечно, знаю! Ведь вы — легенда Агондонского университета!
— Вот как? — хмыкнул атаман. Похоже, он заинтересовался.
— О да! — более уверенно воскликнул Морвен. Поначалу он жутко нервничал и поэтому заикался. Теперь же затараторил скороговоркой: — Понимаете, сэр, у Вебстера — это такая кофейня в Агондоне — все говорят о господине Хэлверсайде. Он был величайшим ученым своего поколения! Как я ему завидовал! Поверите ли, ведь ему было всего… словом, он был не старше меня, когда его приняли в Общество Аонистов! Его будущее было ясно, но потом он попал с большую беду, а все из-за того, что наука для него всегда была превыше лжи!
Атаман сверкал глазами. Он с явным любопытством переводил взгляд с Морвена на Хэла и обратно. Они были до странности похожи. Долговязый очкарик Морвен мог вполне сойти за омоложенную копию Хэла.
— Послушай, Хэл, неужели это твой потерявшийся сынок? — насмешливо проговорил атаман. Щеки Хэла покрылись алыми пятнами. — Продолжайте, молодой человек. Это для нас ново. И в какую же ужасную беду угодил наш друг? В такую же, как вы?
— О сэр, хуже, намного хуже! Понимаете, именно поэтому господин Хэлверсайд и стал героем. Для тех, кто высоко ценит науку. — Морвен нахмурился. — Позвольте, я объясню. Видите ли, господин Хэлверсайд основал свободное философское общество. Это само по себе уже было опасно — ну, то есть это потом так стали говорить, что это было опасно, но настоящая беда грянула из-за Витония. Я говорю о Каролюсе Витонии, знаменитом зензанском философе, который жил во времена… Атаман рассмеялся.
— Мы все знаем о Витонии, мой мальчик! Нам о нем Хэл все уши прожужжал.
Морвен не стушевался.
— Но, сэр, разве вы не понимаете? Если бы не господин Хэлверсайд, мы бы ничего не узнали о Витонии!
— Как же это?
— А так, что он рисковал жизнью! Можете себе представить? Он каждую ночь тайком прокрадывался в кабинет, где хранились запрещенные книги! «Рассуждения о свободе» — ведь эта книга была в черном списке уже несколько эпициклов! О ней почти забыли, а если и говорили, то только шепотом. А господин Хэлверсайд ее целиком переписал от руки! По ночам. Тайно. А потом отдал в печать. Разве был когда-либо совершен ученым более беспримерный подвиг? И знаете, если бы он не бежал из Агондона, его бы сослали на остров Ксоргос! Так что для меня господин Хэлверсайд — герой, идеал! Он наш герой, и я… то есть мы с Крамом… если бы мы могли помочь вам…
— Помочь нам? — переспросил атаман.
— Помочь нам? — переспросил Хэл.

Ланда горько плакала, слезы текли по ее щекам. Однако тоске ее не суждено было длиться долго. Очень скоро ее место займет страх.
Она прислонилась к дереву, ствол которого был достаточно толстым — настолько толстым, что девушка не заметила человека, сидевшего по другую сторону от ствола.
Зашуршали опавшие листья. Высунулась из-за ствола рука. Ланда не расслышала шелеста, не сразу заметила руку. А рука метнулась к ее плечу и впилась в него мертвой хваткой.
Ланда закричала.

* * *

Крам сдержал стон. О Морви, Морви! Что он опять задумал, на их голову?
Но тут вмешался Джем. Он вскочил, глаза его радостно зажглись.
— Ну конечно! Как мы раньше не додумались! Их форма! Посмотрите на их мундиры! — Он обернулся к Раджалу. — Мы хотим пробраться в Рэкс, так ведь? В город, занятый синемундирниками?
Атаман рассмеялся. Раджал всем своим видом выразил сомнение. Крам застегнул мундир на все пуговицы. У него стучали зубы — но не только от страха, конечно. Вечер и вправду был прохладный.
Может, и штаны отнимут?
Только Морвен отреагировал на предложение Джема с должным энтузиазмом:
— Вы правы! Как можно вам отправляться в Рэкс одним? Вам ни за что не пройти нынче ночью мимо часовых, а если вы и пройдете, то как найдете в городе дорогу? Риск слишком велик! Но мы с Крамом… ведь там — наш гарнизон. И мы проведем вас… как наших пленных!
Джем посмотрел на Раджала. Раджал — на Джема. Но не успел ни один из них сказать ни слова, как из леса послышался душераздирающий крик.
— Что это? — воскликнул Раджал. Джем в страхе обвел взглядом поляну.
— Ланда!

Первым ее увидел Джем. Он бежал на крик, но выбежал к Ланде почти случайно. Девушка отчаянно отбивалась, а грубые руки насильника пытались прижать ее к земле. Джем бросился на мерзавца и стал изо всех колотить и трепать его. Тот в ярости обернулся и обрушил всю свою злость на Джема. Ланда отползла в сторону. Обезумевший синемундирник повалил Джема на землю, сел на него верхом.
— Я убью тебя! — кричал злодей. — Убью! Убью!
Он был пьян, но все равно был сильнее Джема. В руке его вдруг возник пистоль. Ланда снова закричала. Джем дергался, извивался, пытался вырваться, но злодей схватил его за горло и попробовал сунуть дуло пистоля ему в рот. Джем стиснул зубы, но этим только сильнее разъярил злодея. С диким воплем он размахнулся пистолем, намереваясь рукояткой разбить зубы Джема.
Он бы так и сделал, но в это мгновение время словно бы остановилось, и злодей увидел лицо своей жертвы, а Джем — лицо злодея. Он мог бы и не узнать его из-за синяков и ссадин, но врага выдали его огненно-рыжие волосы.
— Полти!
— Джем!
Момент узнавания был краток, но все же его хватило для того, чтобы Джем был спасен от ярости Полти. К этому времени на крики Ланды сбежались и другие. Дзади в очередной раз стал героем дня. Это он схватил Полти и оттащил его от Джема. Полти мог бы, развернувшись, пристрелить Дзади, но Полти ожидала другая судьба. Другая судьба ожидала и Дзади.
Неожиданно прозвучал пронзительный вопль. Это был не крик человека. Такой вопль Джем слышал лишь раз: во время жуткого ритуала в подземном храме. Так вопило жуткое создание, обитавшее за зеркалом.
Это был вопль Порождения Зла.
Полти крутанулся на месте, прицелился из пистоля, но жуткое создание уже набросилось на него. Если можно представить себе человека, скроенного из земли, сучьев, веток и листьев, и при этом — гигантского роста, то вот такое существо и напало на Полти и уволокло во мрак.
Полти дико визжал, а Ланда, побледнев от ужаса, прошептала:
— Вичи!

ГЛАВА 68
ПРОЩАНИЯ

— Пойдемте, — сказал атаман, — пора.
Штаны Раджала, которые пришлось напялить Краму, немилосердно давили в паху. Крам с тоской поглядывал на Джема и Раджала, нарядившихся в их форму.
Морвен, Морвен… Опять из-за него передряга… Нет, план его мятежникам очень даже понравился, вот только в самый последний момент они взяли, да и передумали. Тот, которого все называли Джемом, сказал: «Но как мы можем вам доверять? Ведь вы — синемундирники. Так что все будет наоборот. Пленниками будете вы. А как только мы проберемся в город, сразу поменяемся с вами одеждой».
Крам мог бы им сказать, что он думает про все это, но что толку? Он угрюмо вспоминал историю, которую когда-то ему рассказывала мать, — историю про дядю Франта и дядю Ханса. Как-то раз они поменялись одеждой. А надо сказать, что дядя Франт служил в береговом патруле, а дядя Ханс был ливрейным лакеем. Что уж там потом вышло — сказать трудно, да только обоих их отправили на остров Ксоргос. Когда мать рассказывала эту историю, она всегда осуждающе поджимала губы. Что и говорить, история эта в Варле чуть ли не легендой была!
Да-да, Краму было что сказать всем этим умникам!
Хэл положил руку на плечо Морвена.
— Так ты говоришь, профессор Мерколь все еще работает? Не может быть! Между прочим, именно он выдвинул мою кандидатуру для принятия в Общество Аонистов. А потом он же меня оттуда исключил, когда узнал о том, что я сотворил.
— Он — старый маразматик, — с горечью проговорил Морвен. — Представляете, он до сих пор цитирует Сивиля — подумать только, Сивиля! — как главный авторитет по Великой Цезуре!
— Поразительно!
Крам мрачно слушал, как Морвен гордо хвастается своим прошлым, разглагольствует об эссе, за которое получил награду, и отнекивается от ответственности за то, что стал солдатом.
— Понимаете, сэр, у меня не было выбора! Я был первокурсником и занимался историей и филологией. Нашим властям показалось, что это не так уж важно, представляете! И когда в Зензане начались беспорядки, меня забрали в армию — так же беспардонно, грубо, как Крама выдернули с его фермы в Варле!
Проведя это сравнение, Морвен расхохотался. Крам тоскливо заморгал и вздрогнул. Его руки коснулась старуха ваганка.
— Бедный мальчик, не бойся. Ты будешь вознагражден за свою храбрость нынче ночью. Если не в этом мире, то в Вечности.
— В-в-в Вечности?
У Крама уже давно дрожали коленки. А теперь они едва не подкосились.

— Голлух.
— Казармы?
— Город.
— Вот не знал, что это город.
— Город, город. Ну… был город. Когда я мальцом был. Теперь уж там все не так. Как тогда было, в смысле. Но все равно — дом родной, как-никак. Был дом родной, в смысле.
— Тебе еще карту?
— Ха! Мы там маленько побыли. Сначала перлись из Тарна. Потом в Голлух обратно вернулись. То бишь как бы домой, да? Ну, вот я и думаю, на хрена меня отсюда забирали, а? Ерунда, правда?
— Все ерунда.
— Потом обратно погнали. Сюда.
— Много ты понимаешь, как я погляжу. Ну, дать тебе еще?
— Это смотря чего.
— Шутишь или как?
— Ха.
Собеседники умолкли. Разговор происходил в караульной комнатушке за городскими воротами Рэкса. Двое синемундирников резались в карты перед сменой караула. Скоро им нужно было выходить на пост. На обшарпанном столе валялись карты, монеты, стояли щербатые кружки. В комнатке было сине от табачного дыма, в окошко светила полная луна.
— А ежели честно, насчет Тарна я не жалею. В смысле, что там побывал.
— Да ну?
— Честно. Я ведь там с девушкой своей познакомился.
— Да ты что, Вигглер? У тебя девушка имеется?
— Еще карту?
— Беру. Надо же! Король мечей!
— Ну а ты, Роттси?
— Чего я?
— Тебе-то куда, охота было бы попасть? Где 6 ты был, если бы сюда не угодил?
— В Агондоне.
— В этой дырище? На хрена тебе туда? Рядовой Роттс осклабился.
— Слыхал там про местечко одно. Куда офицеры ходят.
— Что за местечко?
— Королева мечей пришла!
— Везет…
— Называется «У Чоки». Там дамочки — пальчики оближешь. Понимаешь, на что намекаю?
— Грязный развратник!
— А ты-то кто, Вигглер? Ты-то кто со своей девицей? 
Капрал вспылил.
— Не смей плохо говорить про мою Нирри! Она девушка порядочная, запомни!
— Ладно, ладно, Вигглер, только не кипятись! 
Хлопнула дверь. На пороге возник сержант Банч.
— Ольх, Роттс. На пост — шагом марш!
— Ох, — горько вздохнул Вигглер, вскинув на плечо мушкет. — Жалко, нету сейчас со мной моей Нирри!

* * *

— Пойдемте. Пора.
Атаман нервничал. Сгустилась ночная тьма. Лошади были готовы. Человек в маске должен был сопровождать маленький отряд на первом отрезке пути — до опушки леса, потом должен был указать им дорогу.
Джем обнял Бэндо, потом — Хэла.
— Вы были для меня героями из истории, которую мне рассказывал Тор.
Бэндо улыбнулся.
— Как и ты для нас, Джем, как и ты для нас. — На руках у Бэндо пошевелился спящий малыш. Отец бережно покачал его, убрал со лба курчавую прядку волос. — Как страстно Тор любил тебя! — покачал головой зензанец. — Он все время говорил про тебя, Джем.
— А правда, как странно, вот так встретиться, чтобы оказалось, что мы — настоящие? Дорогие друзья, я вас никогда не забуду! Когда-то вы шествовали по полям моего воображения подобно сказочным великанам. И тогда вы были для меня героями, героями останетесь и теперь.
— О Джем, мы всего лишь действующие лица пролога. А ты — герой всего, что нам теперь предстоит.
Джем пожал руку Хэла.
— Хэл, это не так. Тем, кем я стал, меня сделали магия и пророчество. Герои — это ты, Бэндо, Боб Багряный. И Орвик. Но не я.
Он обернулся к Ланде.
— О будущая королева! Очень может быть, что твой возлюбленный проявляет ненужную поспешность. Быть может, он ошибается, а быть может, и прав в том, что назначил сражение на завтра. Я знаю, что он борется за правое дело. Иначе как бы он мог заслужить твою любовь? — Смущенно и почтительно Джем поцеловал руку девушки. — Далеко отсюда, очень давно, жила та, которую я любил так же, как ты любишь Орвика. Теперь я понимаю, что любил ее не так верно, как надо было бы, и от этого сердце мое наполняется тоской. Но ты, будущая королева, показала мне верный путь любви. И за это я навсегда сберегу тебя в моем сердце.
Ксал растроганно слушала Джема. Она порывисто подошла к нему, обняла его, долго не выпускала из объятий. Отстранившись, она едва-едва, очень легко прикоснулась к тому месту на груди Джема, где он хранил кристалл Короса. В это же мгновение вспыхнул драгоценный камень на ее тюрбане.
— Корос пребудет с тобой, о благословенный. И скоро — о, я молюсь о том, чтобы это случилось поскорее! — скоро с тобой пребудет и его сестра, нежная, как весенняя листва.
— Великая Мать, — спросил Джем, — а что с Полти? Было время, когда я думал, что он мертв. Но… ему же не выстоять против Вичи, правда?
— Не спрашивай о судьбе рыжеволосого. У тебя — своя судьба, у него — своя. То, что все мы видели, — это часть его судьбы. Придет время, и ты узнаешь, последняя ли то была часть.
Слова Великой Матери прозвучали загадочно. Джем был готов попросить ее истолковать их, но она уже отошла к Раджалу.
— Ты храбрый мальчик, Раджал. Но почему я зову тебя мальчиком? За последние луны ты стал мужчиной.
Раджал бросился к Ксал, обвил руками ее шею.
— О Великая Мать! Боюсь, ты ошибаешься! Если я — мужчина, то почему слезы так легко набегают на мои глаза?
— Пусть слезы льются дождем. Все равно ты — мужчина, внук мой.
Раджал посмотрел на Дзади и понял, что Великая Мать права. И Ксал тоже утерла слезы.
— Как бы гордился тобой мой бедный сын — твой отец, Раджал! Я буду мечтать о дне, когда мы все свидимся снова, мой Раджал. Ты, я. Дзади, Джем.
— И Мила?
— О да. И Мила.
Как бы Раджалу хотелось, чтобы такой день настал! Но, увы, он понимал, что это станет возможно только в Вечности. Раджал не был наделен магическим даром, он не был ясновидцем, но в ту ночь, глядя на Великую Мать, он понял, что видит ее в последний раз. Она скоро умрет. Раджал думал о том, как это жестоко — умереть вдали от дома. Смешно… Где был дом Ксал? Всю жизнь она скиталась с места на место, она всюду была гонима, как и ее сородичи. А теперь, когда подошла к концу ее долгая жизнь, даже ее родни не было рядом с ней. Тоска разрывала сердце Раджала, готова была хлынуть наружу, как кровь из раны. Только чудовищным усилием воли, превозмогая боль, он сдержался. Джем оглядывался по сторонам.
— А где жрица Аджль?
Но атаман махнул рукой. Во время печальной сцены прощания никто не заметил, как ушла жрица. Искать ее теперь не было времени.

— Клецки? Среди ночи?
— Ладно тебе, повариха! Ребята топали весь день, от рассвета до заката!
— А я что, виновата, что им отдают такие глупые приказы? Нет, сержант, кухня закрыта, — глухо отозвалась Нирри и одарила сержанта суровым взглядом.
— Повариха, поимей жалость. Завтра сражение. Ирионские синие должны быть в форме.
— В форме! — фыркнула Нирри. — Если бы спросили меня, я бы сказала, что надо, чтобы парни были в форме. Наобещали с три короба! Теплые казармы! Как же! Сижу в шатре, который промокает, как решето, да еще того и гляди рухнет под ветром!
— Если ты замерзла, повариха, я мог бы тебя согреть! Сегодня Нирри даже не улыбнулась, отшвырнув руку сержанта.
— Хватит с меня твоих сальностей, сержант!
— Зато нам бы не повредило что-нибудь жирненькое! Неужто ты не слышишь, что по всему полю грохочут боевые барабаны? Утром моим ребятам потребуется сила, а сейчас им нужна еда! А где твои помощницы, девчонки?
— На спине валяются, где же еще!
— Глупости, повариха. Погоди, я разыщу их и велю разжечь костры.
Сержант, поняв, что пора брать дело в свои руки, выскользнул из шатра, где сидела дрожащая от холода Нирри, и принялся раздавать направо и налево оглушительно громкие приказы.
— Выпить они хотят, парни твои, Карни Флосс, а не поесть, — бормотала Нирри. — Вот и пусть пьют! Подумать только… Набить парню желудок вкусной едой, а потом чтобы его пристрелили? Пусть пьют, пусть так напьются, чтобы не видеть и не слышать ничего!
Нирри разрыдалась. Это было странно. За время пути от Ириона она очень изменилась. Слишком долго госпожа унижала ее. А теперь затравленная девчонка стала женщиной. Гордой женщиной. Вот только теперь Нирри поддалась слабости. Слишком долог был день, она ужасно устала, а окончательно доконало ее то, что кругом простиралось поле предстоящего боя.
Нирри многое знала о войне. Во время Осады Ириона она была ребенком и только-только начала прислуживать в замке, но она до сих пор помнила пушечную канонаду, крики раненых, падающие на головы людей камни. В те дни у нее на глазах гибли люди. Она видела простреленные, разорванные животы и раздавленные грудные клетки. Как-то раз на огороде возле кухни, ранним солнечным утром Нирри нашла молодого парня, совсем молоденького. Он валялся на грядке с редиской — неподвижный, как кукла. Наверное, он упал с крепостной стены и сломал позвоночник. Много лун потом перед глазами Нирри стояло его лицо — такое до странности спокойное и холодное.
Теперь, когда прошло столько лет, когда Нирри была так далеко от Ириона, она вдруг снова вспомнила того погибшего юношу, совсем мальчика. Воспоминание вернулось вместе с той, прежней тоской, с тем же, старым ужасом. Она снова увидела лицо мертвого юноши. Она стала думать про мисс Кату. Она стала думать про Вигглера. Она упала на расстеленное на земле одеяло, стала кататься по нему и стонать.
— Что такое, бедняжка повариха? — встревоженно спросил сержант, вернувшийся в шатер. Он сел рядом с Нирри, подсунул руку под ее плечи. — Вот не думал, что такая храбрая девушка испугается какого-то дурацкого сражения! — Он протянул Нирри фляжку. — На-ка, хлебни, полегчает.
Нирри фыркнула.
— Не надо.
— Ну, вот и молодец. Я этих дурацких сражений повидал… сотню, не меньше. У меня и шрамы имеются… только они в таких местах, какие девушкам я редко показываю. — Он усмехнулся. — Ну, уже улыбаешься? Вот и славненько. Я так и знал, что моя Нирри — молодчина!
— Я тебе не «твоя Нирри»! — буркнула Нирри, но не удержалась от улыбки и повернула голову к сержанту. В шатре горела только одна свечка, и при ее свете лицо сержанта казалось дружелюбным и родным.
— Карни? — проговорила Нирри.
— Нирри?
— Знаешь про пять золотых тиралей?
— Про пять золотых тиралей? Это что, сон какой-то?
— Да ты же сам говорил! Столько нужно парню, чтобы от армии откупиться. Как думаешь, многие бы откупились? Если бы такими деньжищами обзавелись?
— Если бы да кабы! У нас, поди, тогда и войска не было бы! Сержант усмехнулся, но тут же посерьезнел и печально опустил глаза.
— Карни… — смущенно проговорила Нирри.
— Нирри?
— А если бы я захотела найти солдата…
— Послушай, дорогуша, ты же говорила, что у тебя уже есть солдат!
— У-у-у, злыдень! Я же не про то!
— Не про то? Ну, тогда надо знать, в какой он роте. 
Нирри робко вымолвила:
— Это я знаю. В пятой. 
— Ты опять про пятую!
— Я же говорила тебе, что собираюсь замуж, Карни. 
Сержант хлебнул из фляги.
— А я тебе говорил, что парни в пятой роте никуда не годятся.
— Только не мой Вигглер.
— Не твой Вигглер? Ну что ж, похоже, ты что-то задумала, а? — Сержант глубокомысленно обозрел свои сапоги. Когда он снова посмотрел на Нирри, глаза его были подернуты слезами, но он старательно усмехнулся. — Пятая рота — в казармах, дорогуша. Они здесь с прошлого сезона.
— Правда? — Лицо Нирри озарилось радостью. — О Карни! Правда?
Плоховато соображая от радости, Нирри поцеловала сержанта в щеку.
Сержант рассмеялся.
— Ты поосторожнее с поцелуйчиками, дорогуша. А вдруг мне еще захочется?
— Ах ты!
— Ну, все, все! Только учти, дорогуша, если этот твой малый, что ушами шевелить умеет, будет с тобой плохо обходиться, то ты только приди и скажи старине Карни Флоссу. Можешь всегда рассчитывать на старину Карни.
Нирри снова залилась слезами.
— О Карни!
— Ты очень хорошая, Нирри Джабб. Лучше тебя я никого не встречал, это точно.
— Ты чего? Кто тебе сказал, что ты можешь меня называть «Нирри»?
— Ну, так ты же меня зовешь «Карни»! 
Нирри хихикнула.
— Зову. Потому что имечко потешное.
— Чье-чье имя потешное?
— Твое! — И Нирри несколько раз повторила имя сержанта, всякий раз произнося его так, словно оно и вправду могло вызвать смех: — Карни Флосс! Карни Флосс!
— Ах ты, противная девчонка! Вот я тебе сейчас задам! Сержант и Нирри повалились на одеяло, и началась шутливая драка. Нирри болтала ногами, отбивалась. Наверное, так не стоило вести себя порядочной женщине, но Нирри ни о чем таком не думала. Ей было так весело, так хорошо!
И вдруг послышался глухой удар, и сержант, обмякнув, навалился на Нирри всем телом и застыл в неподвижности.
— Нирри, с тобой все в порядке?
— Что? Что? — Нирри выползла из-под сержанта и при свете свечи разглядела молодого синемундирника, сжимавшего самую лучшую сковороду Нирри. — Мисс Ката! — прошептала Нирри. — Ой, мисс Ката, что вы наделали?
Сержант глухо застонал.
— Не волнуйся, Нирри. Я его просто оглоушила. Мерзкий бабник! Я давно за ним следила, с тех самых пор, как ты пожаловалась.
Ката была готова пнуть сержанта под ребра.
— Мисс Ката, не надо! Это не то, что вы подумали, просто… Ладно, я помолчу. Бедняга Карни. Он неплохой парень. Выпить любит, а так неплохой.
— Он просто пьяная свинья, — с брезгливостью проговорила Ката.
Спорить не стоило. Нирри поднесла свечку к голове сержанта. Бедняга Карни, какая шишка у него набухнет к утру!
— Ой, мисс, зря вы это! Он узнает, что это вы учудили, и тогда вам несдобровать.
— Ничего мне не будет, Нирри.
— Вы так думаете? А он догадливый, мисс.
— Нирри, я хочу сказать, что меня здесь не будет.
— Что? — Нирри медленно опустила свечку.
— Я пришла попрощаться.
— Мисс Ката, что вы такое говорите?
— Помнишь, Нирри, ты спросила меня, как только я смогу сражаться на стороне синемундирников? Вот теперь пора ответить на этот вопрос. Я не буду сражаться на их стороне. И не собиралась. Я собираюсь перейти на другую сторону.
Нирри мгновенно побледнела и прикрыла губы ладонью.
— Мисс Ката, нет! Зензанцев всех перебьют, так все говорят! Ой-ой-ой, глупенькая вы девочка! Я-то думала, вы господина Джема разыскиваете, как я разыскиваю своего Вигглера! А какой ему от вас толк будет, вы мне скажите, ежели вас убьют? А за что? Да ни за что!
— Нет, Нирри, не ни за что! За свободу.
Из глаз несчастной Нирри снова хлынули слезы.
— Да ну вас совсем, со свободой вашей! Мне никакой этой свободы не надо! Если Вигглер мой живой останется, мы откроем свой маленький трактирчик, и пусть весь мир живет, как хочет! Синемундирники, красномундирники, зензанцы — мне все равно!
— Все не так просто, Нирри! — крикнула Ката.
— Просто? Да, мисс Ката, я, может быть, женщина простая, глупая, но все-таки я на этом свете дольше вас прожила и потому знаю, что все самое важное очень даже просто — жизнь, любовь, здоровье! А эти мужчины все время что-то придумывают — свои ссоры, споры, войны! Словом, я сейчас пойду в казармы, найду моего Вигглера и…
Нирри сказала бы что-нибудь еще, но залилась слезами и умолкла. Расплакалась и Ката.
— О мисс Ката! — Нирри смахнула слезы со щек. — Вы все равно все сделаете по-своему… Я знаю. Просто… Просто.. Я буду по вам скучать. Вот и все.
— О Нирри!
Они обнялись и долго не выпускали друг друга из объятий.

ГЛАВА 69
ВСАДНИК НА ХОЛМЕ

Этой ночью произошло еще одно прощание. Оно случилось позже, на опушке леса. Покинув лагерь, отряд ехал по темным тропкам. Все молчали. Все четверо молодых людей были взволнованы. Потом ими овладевал страх. Потом — снова волнение. Пожалуй, они могли бы поделиться друг с другом своими страхами, печалями и надеждами, но атаман, сопровождавший их, действовал на них устрашающе. Только тогда, когда они выехали из леса, когда с вершины лесистого холма открылся вид на аджльские поля, разбойник повернул коня и заговорил с остальными. Все пятеро были залиты мистическим серебристым светом луны.
— Сегодня — ночь полнолуния. Почему я говорю об этом? Луна нам ни к чему. Видите, внизу горят костры? Как только станет темнее, я поведу моих людей на эти поля, и мы соединимся с войском Орвика под стенами города. Пусть он затеял глупый бой, но пусть никому не придет в голову сказать, что… что Боб Багряный струсил и не стал драться рядом с ним. А теперь, мои юные друзья… Ваша задача ясна. Только передайте пароль, а все остальное произойдет само собой.
Атаман всем по очереди пожал руки. С Джемом он попрощался последним. Быть может, в последний раз он вгляделся в глаза под маской.
— Не думай обо мне плохо, юный принц. Быть может, я смущал тебя, но я желаю тебе добра. Знай, что я воистину желаю тебе добра.
Слова эти прозвучали для Джема неожиданно и были произнесены с удивительным чувством. И у Джема возникло странное ощущение. Оно и прежде посещало его в присутствии атамана, но никогда не было таким сильным.
Нет. Нет, это было невозможно. Это было бы нелепо.
Джем нахмурился и в волнении отвел взгляд. А через несколько мгновений, когда он выехал на тропу, это чувство охватило его с невероятной силой. Еще бы чуть-чуть — и он бы закричал и бросился обратно.
Но он не сделал этого. Он только обернулся и устремил взгляд на атамана, который, сидя верхом на коне, задумчиво смотрел на простиравшийся у подножия холма мир.
Он был так одинок. Так призрачен. Так знаком.
— Арлекин! — прошептал Джем. — Арлекин, почему? 
Но Джем ошибся. Это был не арлекин.
— Вы ничего не сказали ему?
Этот вопрос прозвучал только тогда, когда Джем отъехал далеко и не смог бы его услышать. Атаман без особого удивления обернулся и увидел Хэла. Ученый на всякий случай тайком последовал за отрядом.
— Не сказал ему… — эхом отозвался атаман. — Хэл, но как я мог сказать? Ты — необычайно прозорливый человек, ты сам догадался, кто я такой. Но разве я имею право открыть правду тому, кому эта правда принесет только боль? Разве имею я право отяготить Ключ к Орокону знанием, которое только отвлечет его от предстоящих ему испытаний? Нет, Хэл, никто, кроме тебя, не должен знать моей тайны. Никто!
Хэл в тревоге посмотрел вниз, на поле.
— Но, государь, подумайте о завтрашнем дне!
— Не называй меня государем! — вспылил атаман. — Но что ты хотел сказать о завтрашнем дне, Хэл?
— Сражение, которое затеял Орвик, — оно бессмысленно, его невозможно выиграть. Вы это сами говорили.
— Хэл, ты забыл о миссии юного Джемэни?
— Нет, не забыл! Если он преуспеет в своей миссии, поражение обернется победой. И все же, прежде чем солнце вновь взойдет над этой землей, государь, вас могут убить!
Глаза под маской сверкнули.
— В чем дело? Уж не хочешь ли ты, чтобы я покинул поле боя? Или, быть может, ты не желаешь быть рядом со мной в бою? Я многое мог бы сказать о тебе, старый товарищ, но я никогда не считал тебя трусом!
Хэл проговорил умоляюще:
— Государь, вы не понимаете! Я повторяю вновь: завтра вы можете погибнуть и все же не желаете расстаться со своим упрямством? Позвольте мне догнать принца Джемэни и вернуть его к вам!
Атаман выхватил пистоль.
— Только тронься с места, Хэл, и тогда погибнешь ты — на месте!
— Государь!
— Я не шучу, Хэл! Если я погибну, то я это заслужу! У меня есть наследник. Я видел его. Я знаю, что он — герой, и если я погибну, я погибну без сожаления!
Хэл с горечью глянул на атамана и воскликнул:
— Если так, государь, то вы — глупец! Неужели вы таились так долго только ради того, чтобы принять мученическую гибель? Государь, подумайте о Джемэни! Подумайте о своем сыне!
— Хэл, ведь я попросил тебя, не называй меня государем! И его не называй моим сыном! Старый друг, я доверяю тебе более чем кому бы то ни было. Но если ты изменишь мне и откроешь эту тайну, то между нами все будет кончено. Слушай меня. Слушай меня внимательно. Я даю тебе клятву. Я ни слова не скажу Джемэни о том, что он — мой сын, до тех пор, пока в этой империи, наконец, не воцарится свобода, пока не будет свергнут мой брат-узурпатор. Только тогда все увидят меня в моем истинном обличье, и я снова стану его императорским величеством, королем Эджардом Алым!

Позади зензанских линий даже воздух кажется раскаленным. Долгие дни и ночи войско добиралось до Рэкса, и сердца зензанцев стучали в такт с боем аранских боевых барабанов и пели вместе с пронзительными деркольдскими флейтами. Только теперь, во тьме ночи перед предстоящим боем, в лагере Орвика наступила тишина. Тишина, но не покой, не сон. Тишина напряженного ожидания. Орвик, благословенный принц, наследник зензанского престола, намерен обратиться с речью к пятидесятитысячному войску, собравшемуся под его знамена. Высокий помост окружен горящими факелами. Сквозь тучи светит полная луна. Пятьдесят тысяч пар глаз устремлены на истинного правителя страны, одетого в королевскую зеленую мантию. Зеленый цвет означает, что принц верен своей стране, своему народу. На голове у принца золотая корона. В руке он сжимает золоченый меч, голос его полон страсти.
— Люди мои, — говорит Орвик. — Наша судьба должна, наконец, решиться. Слишком долго мое королевство томилось под тяжким игом короля-захватчика. Эджландец Эджард Синий сместил с престола своего брата, законного властителя страны. Этого ему оказалось мало, он отнял у меня мое королевство. Я пришел для того, чтобы вернуть себе то, что принадлежит мне по праву! Люди мои, вы — самое могущественное войско в истории Зензана! Вы собрались из самых дальних уголков страны — из далеких степей Деркольда, с гор Ана-Зензана, со скалистых берегов Антиоса. Все вы проделали долгий путь для того, чтобы сегодня оказаться здесь. Вы страдали. Вы многое претерпели. Многие из вас голодны. Многим из вас холодно. Мне бы очень хотелось, чтобы вы все были одеты в зеленые мундиры. Увы, на многих из вас — только жалкие лохмотья. Как мне хотелось бы, чтобы у всех вас были лошади, ружья, мушкеты. Увы, большинство из вас вооружено только вилами, серпами да мотыгами, которыми вы трудились на полях, которые теперь брошены, да молотами, которыми вы стучали в кузницах, печи в которых успели остыть.
Но, люди мои, послушайте, что я скажу вам. Наше дело правое, на нашей стороне — богиня Виана. И еще я скажу вам: если есть среди вас кто-то, кто не готов драться на моей стороне, пусть нынче ночью явится ко мне в шатер, и я дам тому мешочек с золотыми монетами. Ибо для короля, который ведет людей в бой насильно, не может быть победы, хоть и падут все его враги до единого. Разве решусь я пасть в бою рядом с теми, кто не верен моему делу?
Но это еще не все. Принц Орвик говорит о том, что завтра — празднество в честь жрицы Хары, самый священный из праздников былого зензанского календаря, который ныне заменен календарем завоевателей. Орвик обещает своим людям, что после победы древний календарь будет восстановлен и те, кто выстоит в бою, будут завтра праздновать победу на пиру в честь Хары. Орвик говорит о том, что потом, в преддверии этого дня, его сердце всегда будет биться с волнением, что он будет смотреть на свои раны и говорить о том, что получил их в день Хары. Орвик говорит о том, что этого дня никто никогда не забудет, что его будут помнить до скончания времен как день славы зензанцев, что он сам никогда не забудет никого из тех, кто сражался с ним плечом к плечу.
О да, он говорит еще долго, но слышат его слова отчетливо только те, кто стоит в первых рядах, ближе к помосту. До остальных ветер доносит только обрывки фраз. Но они с восторгом смотрят на золотую корону, на меч, а потом ахают при виде золотых доспехов, когда король сбрасывает зеленую мантию.
Орвик, величественный при свете факелов и луны, поднимает меч над головой, а потом быстро сходит с помоста и возвращается в свой шатер в сопровождении адъютантов.

— Ох! — простонал Крам.
— Не так туго! — пискнул Морвен.
— Не капризничайте! — округлил глаза Джем. — Вы как бы пленные!
— Как бы! Поэтому вовсе не обязательно связывать нам руки так туго!
— И не пойму я, зачем лошадей нам тут бросать, — проворчал Крам.
Тут глаза округлил Морвен.
— Крам, честное слово! Мы же пленные!
— Пленные, всю дорогу мы пленные! Что, нельзя просто руки связать, что ли?
— Но ведь это будет не слишком убедительно, правда? Мы с тобой синемундирники. Мы же знаем, как это делается.
— Что, кучу народа в плен брали? — осведомился Раджал.
— Ну, не то чтобы… — Морвен поморщился. Джем закрепил последний узел на его руках, после чего обернул веревку вокруг пояса Морвена. Свободный конец веревки был привязан к уздечке лошади Джема. У пленного не было иного выбора, как покорно тащиться за лошадью, уповая на то, что всадник не пустит ее галопом.
— Ни одного пленного сроду не брали, — проворчал Крам. — А вот сами уже второй раз за день в плен угодили!
— Первый раз как синемундирники, а второй — как мятежники, — рассмеялся Раджал. — Если так дальше пойдет, в следующий раз ваганами окажетесь!
— Тише! — одернул его Джем. — Синемундирники близко. В смысле — настоящие.

В шатре Орвика ждут два неожиданных гостя. Первый из них — молодой человек (по крайней мере, так кажется), которому нужно срочно переговорить с принцем. Это Ката. Она в крестьянском платье и пришла, чтобы присягнуть на верность Орвику. Она уже заготовила речь — не менее торжественную, чем та, что только что была произнесена принцем. Но принцу не суждено выслушать эту речь. Один из его адъютантов решает, что явился один из струсивших ополченцев, прельщенный обещанием золота. Адъютант выхватывает меч. Ката разворачивается и пускается наутек.
А второй гость стремительно бросается к принцу. На нем плащ с капюшоном. Похоже, это еще один юноша. Сверкают выхваченные мечи, но капюшон уже отброшен, и Орвик смотрит в глаза Ланды. Девушка припадает к груди возлюбленного. Она плачет и говорит о том, что должна была прийти, что убежала от отца, что хочет провести эту ночь с Орвиком.
Принц обнимает ее, но обнимает не страстно, а печально. Глупенькая Ланда. Она не понимает, что эта ночь — не для любви, а для подготовки к бою.

Аджльские поля, окружающие Рэкс, делятся на две разновысокие части. Ниже лежит Рин, или нижний Аджль, — в лощине между холмами и городом. Отряд Джема, следуя по указанным атаманом тропам, добрался до невысокого подъема, являющегося границей этих, нижних полей. На нижних полях расположилось войско Орвика. Наверное, некоторые его воины сейчас спали перед завтрашним сражением. Однако большинство бодрствовало. Это было странное ночное бдение. Снова зазвучали песни, флейты, барабаны. Бесчисленные костры разгоняли мрак. Но если бы кто-то назвал эти костры маяками надежды, то это была отчаянная надежда. Как убедились в свое время синемундирники во время осады Рэкса, Рин был далеко не самой удачной позицией для нападения на город. Все преимущества были у врагов.
Верхние поля, примыкающие к крепостным стенам, называются Ринг — «кольцо». Во время долгой осады года 996-д, только заняв Ринг, синемундирники обрели надежду на победу. Но для того чтобы это случилось, потребовалась долгая позиционная война, а ведь войско синемундирников на ту пору было куда сильнее теперешнего войска Орвика. Теперь, когда войска поменялись местами, синемундирники прочно владели Рингом и менее всего намеревались уйти с этих позиций.
— Мы должны сделать это, — пробормотал Джем.
— Джем? — непонимающе переспросил Раджал.
— Что бы нам ни суждено было сделать, мы должны сделать это.
— Боюсь, это нечто злое.
— Но это единственный путь, — отозвался Джем. Говорил он шепотом, но шепот его был полон почти жестокой решимости. А в сердце Джема гнездились тревога и неуверенность.
Они молча двигались по дороге, ведущей к городу. Внизу они предусмотрительно объехали войско Орвика. Теперь вокруг были одни синемундирники. Шатры, повозки, фургоны усеивали зеленое поле. Тишину ночи нарушали грубые песни и хохот. У костров рекой лились эль и вино, сновали по лагерю стайки куртизанок. Атмосфера царила почти праздничная, однако часовые все же стояли на своих постах вдоль дороги, а вдоль всего внешнего края Ринга были расставлены пушки. Их стальные лафеты и дула угрюмо блестели под луной. Джему показалось, будто здесь вырос второй город — расползся злокачественной опухолью от крепостных стен Рэкса. Пусть этот город и не был окружен стеной. Он казался куда более неприступным, чем сама столица Зензана.
А может быть, и нет. Может быть, что-то должно было произойти — что-то такое, из-за чего рухнули бы все тщательно продуманные планы. Как только Раджал, Джем и мнимые пленные оказались у ворот Рэкса, начались непредвиденности.
Копыта их коней процокали по тяжелому подъемному мосту.
— Стой, кто идет! — крикнул дозорный.
— Отдайте честь! — прошипел Морвен.
Джем отсалютовал, Раджал последовал его примеру. Дозорные не особо к ним присматривались до сих пор. Чего бы им присматриваться? Дело-то было обычное — конные синемундирники со связанными пешими пленными. Крестьян то и дело брали в плен и обвиняли то в том, то в этом.
А вот дозорные у ворот оказались более въедливыми.
— Документы! — крикнул дозорный.
— В кармане! — шепнул Морвен.
Джем подал дозорному свои документы — то есть документы Морвена. Но не сразу, а только позже Джем понял, что лицо этого солдата ему смутно знакомо.
Но где он его видел?
Самый обычный крестьянский парень с оттопыренными ушами и веснушками. Не видел ли Джем его где-то раньше? На самом деле Джема должна была насторожить форма. Эмблема на карманах мундира и треуголке у солдата была точно такая же, как на форме, которую Джем позаимствовал у Морвена. За весь этот беспокойный день Джему ни разу не пришла в голову мысль, что их пленники были из пятой роты тарнских фузилеров.
Морвен и Крам, спрятавшись за лошадьми, тряслись от страха.
— Морви?
— Крам?
— Похоже, мы вляпались!
Второй дозорный потребовал документы у Раджала. Раджал подал ему документы Крама. Раджал полез в карман, нащупал документы, подал дозорному. Он старательно прятал лицо. Ворота были освещены огромными факелами. Заметят ли дозорные, как смугла его кожа?
— Крам?
— Морви?
— Похоже, мы очень сильно вляпались.
Они были правы. Проверка документов должна была стать формальностью. Ничего страшного не должно было произойти. Но дозорный вдруг пронзительно завопил:
— Самозванцы!!!
В следующее мгновение наши герои были окружены синемундирниками, которые наставили на них штыки.
Джем негромко выругался. Взгляд его мгновенно охватил солдат, штыки, мощеную дорогу. Он понял, что в следующее мгновение их стащат с лошадей, уведут и посадят за решетку. Это не должно было случиться! Отчаяние охватило Джема. Его лошадь в страхе встала на дыбы. И тогда, словно герой из романтической книжки, Джем издал боевой клич, пришпорил лошадь и прорвался через окружение.
— Радж! Скорее!
Еще мгновение — и они погнали коней галопом по узким незнакомым улицам. Несчастные пленные бежали за ними, но то и дело падали и проделывали часть пути на животе. Позади звучали крики, выстрелы. Оставив позади хаос, друзья мчались навстречу полной неизвестности, мимо незнакомых окон и дверей, мимо храмов с куполами-луковками, мимо рассыпанного мусора, мимо мягко мерцающей позолоты. Город был как живой. Он с нетерпением ждал того, что должно было случиться завтра. Повсюду друзья видели злобные или испуганные лица. Разбегались в стороны мальчишки-фонарщики. Перевернулась и покатилась по улице тележка. Она промчались по рыночной площади, где мостовая была скользкой от остатков сгнивших овощей.
— Стойте! Стойте! — кричали гнавшиеся за ними стражники.
— Стойте! Стойте! — вопили измученные Морвен и Крам. От рыночной площади не уводило ни одной улицы.
— Тупик!
— Джем, нет! Вон проулок!
— Верхом там не проехать!
— Прыгай!
Они спрыгнули с коней, проворно пробежали мимо лотков, кабинок, куч гниющих отбросов. К тому времени, когда их преследователи начали пробираться через рыночную площадь, Джем и Раджал уже были далеко. Они бежали по темным узким проулкам между рынком и оградой храма.
— Эй, рассыпаться! Найти их! — рявкнул капрал Ольх. Но все было бесполезно. Погоня была окончена.
Капрал Ольх, он же Вигглер, мрачно озирался по сторонам. Окна домов отражали холодный, безумный свет луны. Капрал пнул гнилую репку и глубоко вздохнул. Плохо было дело. Сержант Банч потребует от него особого рапорта, а что он скажет?
— Помоги-ите! — послышался жалобный крик.
— Помоги-ите! — эхом прозвучал другой.
— Морви! Крам! А мы думали, вам крышка!
— Так и есть! — кивнул Морвен.
Избитые, перепачканные, они валялись на мостовой, привязанные к брошенным лошадям. Вигглер вздохнул и пошел бы вызволять несчастных друзей, но в это мгновение у него за спиной прозвучал другой голос — измученный, пронзительный.
Вигглер оторопело обернулся.
И сразу забыл о Морвене, Краме и сержанте Банче.
— О-о-о, Вигглер, я совсем запыхалась! Увидела тебя и… побежала… А что мне еще было делать? Не могла же я ждать!
— Нирри? — вскричал Вигглер. — Нирри, это ты? 
Нирри прижала ладонь к боку.
— Я ушла от хозяйки, Вигглер, — выдохнула она. — Убежала от этой старой коровы и никогда к ней больше не вернусь. О, это было такое приключение, я тебе потом расскажу, когда мы станем совсем старые и седые! Но теперь я тебя больше не отпущу никуда с глаз моих, Вигглер Ольх, и если тебя завтра убьют, это будет очень-очень худо!
Нирри разрыдалась.
— Нирри! О Нирри, моя дорогая, любимая Нирри!

Чуть позже молодая парочка барабанила в дверь полкового капеллана.
Венчание было быстрым и простым.
Но для Нирри это был самый счастливый миг в ее жизни.

ГЛАВА 70
У ЛАВОЧНИКА

— Джем, остановись! Я не могу… больше. Задыхаюсь!
— Я тоже!
— Мы вроде оторвались!
— Похоже!
— Вот это пробежка!
В отчаянии они метались туда и сюда, вперед и назад по лабиринту темных проулков. Кое-где края крыш почти соединялись, и сюда не проникал даже свет луны. Крайне редко здесь попадались факелы, а про фонари и говорить не приходилось. Друзья, словно две крысы, пробирались вдоль фасадов. Порой их гнал вперед с новой силой мерзкий запахов помоев и отбросов, порой они забывали обо всем, кроме собственного хриплого дыхания и боли в ногах.
Наконец темные узкие проулки остались позади. Друзья без сил опустились на мостовую у поросшей плющом стены какого-то дома. Луна светила ярко, до рези в глазах.
— Джем?
— Радж?
— Одно плохо.
— Что?
— Мы потеряли синемундирников. Как же мы найдем дорогу?
— Думаю, мы где-то недалеко от нужного места, — отозвался Джем. — Храм-то рядом.
Где-то над их головами скорбно звонил колокол. Джем встал, отошел от стены и поманил Раджала за собой. Они пошли по мощеной улочке. Джем не ошибся. Улочки теперь плавно шли на подъем. Джем молча указал вниз. Внизу простирался темный город, а дальше злым светом полыхали факелы на крепостных стенах и сторожевые костры на аджльских полях. Отвернувшись, Джем указал вперед. Выше поросшей плющом стены друзья обнаружили заросший, заброшенный сад, посреди которого возвышался огромный золоченый шпиль, украшенный золотыми лианами. Зрелище было удивительное. Казалось, будто шпиль растет в саду наравне с деревьями и кустами.
— Храм, — прошептал Джем. — Мы его видели с холмов.
— Значит, где-то неподалеку…
— Живет лавочник!
— Но где?
Друзья заглянули за угол и были уже готовы продолжить путь, когда услышали позади голоса.
— Синемундирники!
— Джем! Вон там есть проход! Скорее! Засмотревшись на храм, Джем не заметил расселины в стене, поросшей плющом. Друзья бросились туда и стали протискиваться. Проход оказался коротким, и буквально через несколько шагов Джем и Раджал оказались в бедном дворике. С одной стороны, ближе к улице, виднелась дверь с низкой притолокой. Рядом с дверью — закрытое ставнями окно. Сквозь ставни пробивался свет. По другую сторону со стены занавесом свисали плющ, травы и корни. К храму вели каменные ступени, густо поросшие мхом.
Снова послышались голоса преследователей.
— Будь они прокляты, куда они могли подеваться?
— За нами гонятся! — прошептал Джем. — Заметили или нет?
— Не знаю.
Друзья проворно спрятались за занавесом плюща. Наверху, в храме, по-прежнему звонил колокол. Он будет звонить всю ночь до горькой, печальной зари.

— Где-то же они должны быть, — сказал первый синемундирник.
— Долго прятаться они не смогут, — сказал второй, подошел к двери, постучался.
Из-за двери послышалось недовольное ворчание. Чья-то рука сняла лампу с подоконника. Кто-то снова заворчал и застонал. Потом загремел засов.
— Что это за дом? — спросил первый синемундирник.
— Домик сторожа.
— А что ты сторожишь?
— Как — что? Кладбище, само собой! 
Синемундирники расхохотались.
— Вон он, — прошептал Джем.
В дверях стоял старик, одетый просто, по-зензански, в балахон с капюшоном. В руке он держал фонарь и пытливо вглядывался в лица солдат-синемундирников.
Вид у обоих был затрапезный. Один был небрит, а у второго мундир был невесть чем заляпан.
На вопросы синемундирников старик отвечал ворчливо и недовольно. Видел ли он двоих парней? Пробегали ли мимо? Не слышал ли шагов за окнами?
Звуки голосов гулким эхом отлетали от стен маленького дворика.
— Опасные мятежники.
— Двое молодых разбойников.
— Украли мундиры.
— Что-что? — наконец подал голос старик. — Одеты, как синемундирники? Как вы то есть?
Солдаты дружно кивнули.
— Ну, — хрипло рассмеялся старик, — а как же мне тогда узнать? А вдруг это вы сами и есть? А вам как знать, что это не вы, а? Поглядите на себя, на себя, молодые люди, прежде чем за кем-то гоняться, вот что я вам посоветую!
Старик сильно закашлялся.
В какой-то момент во время этой содержательной беседы Джем и Раджал обнаружили, что они не одни. Что-то живое вдруг потерлось об их ноги. Джем почувствовал, как коснулась его ноги когтистая лапка.
«Не надо! — мысленно взмолился Джем, стиснув зубы. — Не надо!»
— Слушай, — сказал первый синемундирник. — Старикан, похоже, чокнутый.
— Пошли, — сказал второй, — только время зря теряем. На кладбище заглянем или как?
— А надо? Это ведь зензанское кладбище… деревья какие скрюченные. Ну его.
— Да ладно тебе трусить!
Джем и Раджал бесшумно вздохнули. Солдаты поднялись по замшелым ступеням. Старик дверь сторожки не закрыл. Он стоял на пороге до тех пор, пока не убедился в том, что незваные гости удалились.
— Ринг! — позвал он шепотом. — Ринг!
В ответ послышался басовитый хриплый вой. Раджал ахнул. Джем вздрогнул. Их лодыжки задел ободранный хвост, и из-под их ног к старику поспешил здоровенный уродливый кот.
— Вот ты где, мой красавчик! Вот ты где… — Старик вышел во дворик, согнулся до земли, протянул руку к коту. Пламя фонаря мерцало и подпрыгивало. — Бедненький мой красавчик! Проголодался, наверное? Напугался? Не бойся, плохие люди уже ушли.
С этими словами старик поднял голову, и на какой-то миг Джему и Раджалу показалось, что он смотрит прямо туда, где они спрятались. Могло ли это быть? Старик был стар, очень стар и наверняка подслеповат.
— Милый мой Ринг! Маленький мой Ринг! — приговаривал он. — Ну, сколько ты сегодня крыс изловил? Что говоришь? Маленькую вкусную мышку-маму и шестерых голеньких мышат? — Кот перестал подвывать и громко замурлыкал. Он ходил вокруг ног старика, терся о них крупной головой. — Повезло Рингу, повезло! А в пору осады тебе бы такая вкусная мышка не досталась, правда? А уж про мышат и говорить нечего! Что говоришь? Кого еще поймал? Большую и сочную полевку? Ну, пойдем, ты заслужил свое блюдце молока.
Старик, шаркая, тронулся к двери, но, прежде чем закрыть ее, обернулся и тихо произнес:
— Думаю, вам лучше пойти с нами, мои юные друзья. 
Джем и Раджал переглянулись.
Неуверенно вышли из укрытия.
Когда они входили в сторожку, оба думали об одном и том же: ведь они запросто могли бы просто уйти, выбраться на улицу. Тогда бы очень скоро они были далеко отсюда. Почему же, с какой стати они вдруг послушались этого дряхлого старика?
Но почему-то оба поняли, что уходить нельзя. Пока нельзя. Старик провел их внутрь сторожки.
Внутри пахло какой-то кислятиной. Друзья осматривались при свете фонаря. Пол в сторожке был земляной. Из мебели здесь стоял только изъеденный жучком стол да пара расшатанных стульев. У окна притулилась полуразвалившаяся вонючая кушетка. В углу топилась небольшая черная печурка, но ее тепла не хватало, для того чтобы прогнать могильный холод, царивший в сторожке. Тут не было ни книг, ни украшений. Все было грязным, уродливым. Все, кроме прекрасного зеленого занавеса. Глядя на него, можно было представить, что когда-то в этой комнатушке все было по-другому. Занавес был тяжелым, похожим на театральный и тянулся от стены до стены. Кое-где занавес заплесневел, в других местах был трачен молью. Наверняка он прежде висел в каком-нибудь богатом доме. Видимо, старик украл его, чтобы приукрасить свое убогое жилище.
С необычайным изяществом — так, словно привел гостей в роскошную гостиную — старик предложил им сесть. Затем прошаркал к плите, загремел закопченными сковородками и кастрюльками, налил в одну из них молока из грязного кувшина.
— Как это приятно, когда приходят гости, — бормотал старик. — А, Ринг? Гости к нам редко заглядывают, а нынче… уж второй раз! Или… я ошибаюсь? — Старик обернулся и всмотрелся в лица гостей. Подошел к столу, поставил на него фонарь. — Ведь вы — те самые, что уже приходили ко мне? Ну, ясно, те самые! Нашли тех, кого искали? Ну-ну… А я вам что говорил. Говорил я вам: на себя посмотрите. То-то и оно.
Старик снова залился хриплым хохотом. Здесь, в тесной каморке, его смех звучал громче и более зловеще.
Молоко согрелось. Старик поставил на стол три миски. Одну — для Джема. Одну — для Раджала. Третью — для Ринга. Старик бережно поднял с пола кота. Джем и Раджал переглянулись. Ринг оказался не просто на редкость уродливым котом. Мало того, что у него были изодраны уши, текло из глаз и шкуру почти целиком выел лишай. От кота еще и мерзко пахло. Джем отшатнулся от стола, когда кот задрал ободранный хвост и продемонстрировал красные, распухшие гениталии.
Старик суетился у стола, потирал руки.
— Ну, Ринг, аппетит у тебя хороший? Еще бы! Понимаете, помнит времена осады, помнит! Тогда тощий был — кожа да кости, правда, мой маленький? Ну а вы что же, друзья, не пьете? Давайте, давайте, пейте, как Ринг!
Почему они не пили молоко? Ответ был прост. Джем уставился на дымящуюся миску.
Молоко было зеленого цвета.
— Простите, добрый господин, но мы не вправе лишать вас… — неловко пробормотал Джем и подвинул миску к старику. Тот нетерпеливо отмахнулся. Джем растерянно поерзал на стуле. Не обидел ли он хозяина? Похоже, обидел.
— Брезгуете моим гостеприимством? Что ж, не все брезгуют, не все…
Старик проворно шмыгнул к зеленому занавесу. Раджалу, который сидел к занавесу лицом, показалось, что в следующее мгновение старик стукнется о стену. Но оказалось, что занавес всего-навсего делил каморку пополам. Из-за занавеса послышался шум, стук, звяканье. Впечатление создалось такое, что за занавесом все битком набито всякой всячиной — в отличие от аскетичной первой половины комнаты. Что-то упало на пол и разбилось.
Старик вернулся с маленькой клеткой.
— Ринг? — заискивающе мурлыкнул старик. — У меня кое-что есть для тебя. Что-то особенное…
Раджал прикрыл глаза ладонью. Джем ухватился за край миски. Оба хотели возразить, но почему-то не смогли. Ринг оторвался от миски. С его усов капало зеленое молоко. Он утробно заурчал.
В клетке сидел белый хомячок.
Дверца со щелчком распахнулась, хомячок выбежал и оказался на столе. Джем в ужасе придвинул к себе миску, сделал над собой чудовищное усилие и поднес миску к губам.
Он сделал глоток.
Мерзкая, похожая на блевотину жидкость скользнула по его пищеводу.
Но то, что случилось потом, не должно было случиться. Хомячок поспешил к коту. Кот дружелюбно коснулся его лапой. А потом оба животных принялись лакать мерзкое молоко из одной миски с таким аппетитом, словно перед ними поставили свежайшие сливки.
Старик довольно крякнул. Склонившись к столу, он любовно погладил изодранные уши кота.
— Хороший Ринг, хороший. Он так любит Рина…
— Рина? — нахмурился Раджал.
— Только я не позволяю ему видеться с Рином каждый день. А позволяю только тогда, когда Ринг бывает хорошим мальчиком. Очень-очень хорошим мальчиком. Ну, молодые господа, не желаете ли посмотреть, как они играют?
Старик не стал дожидаться ответа. Он снова исчез за занавесом. Снова послышался такой звук, будто что-то упало на пол и разбилось.
Джем отодвинул от стола стул и поднялся.
— Послушай, Радж, — сказал он, — пожалуй, нам не стоит здесь…
Но он не успел договорить. Старик вернулся. Если прежде вид у него был обиженный, то теперь он необыкновенно разволновался. В руках он держал два маленьких деревянных крестика. У каждого из них одна перекладина была длиннее другой. Более длинная перекладина имела заточенный конец, а к более короткой была привязана кожаная петелька. Это были мечи — крошечные деревянные мечи. Довольно крякая, старик привязал первый меч к передней лапке Ринга, второй — к передней лапке Рина. Затем он быстро убрал со стола миски, и кот с хомячком начали дружеский поединок. Словно герой Силверби, таинственным образом превращенный в грызуна, маленький Рин отважно поднялся на задние лапки и стал дерзко размахивать крошечным мечиком.
Джем застонал. Это было слишком глупо. Он придвинул стул к столу.
— Не думаю, что…
Старик исчез за занавесом в третий раз. На этот раз он ничего не разбил. Из-за занавеса послышался пронзительный, душераздирающий звук.
Раджал вздрогнул.
Джем вскочил, но старик чуть не сбил его с ног. Он выбежал из-за занавеса стремительно, его рукава развевались. В руках он держал маленькую обшарпанную шарманку. Идиотский поединок кота и хомяка продолжался, а старик принялся ходить вокруг стола, крутя ручку шарманки, высоко поднимая колени и хрипло напевая:

Как угадаешь… кота ли возьмешь… 
Иль хомяка… под подушкой найдешь? 
Много не думай… Сиди на печи… 
Снова Ринг с Рином скрестили… мечи…

— Хватит! — не выдержал Джем.
Безумная песня обжигала его слух, подобно едкой кислоте. В ней было что-то злобное и больное. Что за заклинание замыслил старик, какими страшными чарами пытался околдовать Джема и Раджала? Джем ударил кулаком по столу. Крошечные мечи слетели с лапок кота и хомяка. Ринг противно мяукнул и спрыгнул со стола. Рин исчез неизвестно где. Старик, кашляя и хохоча, повалился на грязную кушетку у окна.

ГЛАВА 71
ГЛИНЯНАЯ ОБОЛОЧКА

Сначала была темнота. Нет, не тьма ночи, рассвеченная лунными бликами. Полная, беспросветная чернота. Потом — запах. Жуткий запах гнили. Казалось, в этой вони сосредоточено все мерзкое, что только существовало на свете. Так могло бы пахнуть в камере пыток, где пол завален вырванными из утроб узников кишками, так пахли бы трупы, у которых уже сгнила кожа.
Полти был готов закричать, но рот у него был чем-то заткнут. Он бы поморщился, но мышцы его лица были чем-то сдавлены. Он бы поднял руку, смахнул то, что на него давило, но и руки его, и ноги тоже были немилосердно сдавлены, сжаты.
Медленно, не сразу Полти стал вспоминать, что произошло. Он вспоминал об этом не со страхом, а с обреченностью. С мрачной обреченностью он представил себе существо, которое звалось Вичи, — громадное, состоящее из липкой грязи, которое набросилось на него. Что случилось потом — этого Полти понять не мог. По идее, он должен был погибнуть в этих жутких объятиях. Но он был спасен, его ожидала какая-то новая, странная судьба.
Полти гадал: почему он способен дышать? Как могли его легкие впускать и выпускать воздух? Как вообще хоть пузырек воздуха мог проникнуть в толщу сжимавшей его со всех сторон грязи? И тут Полти озарило, и он перестал чему бы то ни было удивляться. Он понял, что на самом деле умер и что теперешняя его жизнь — это не настоящая жизнь. Он вовсе не дышал. И мыслил не так, как мыслят живые люди.
Поначалу Полти решил, что он погребен под землей. Потом понял, что это не так. Давящая на него земля была живая. Ее сила давала ему возможность мыслить. Ее сила держала его в плену.
Он был внутри Вичи.

— Пойдем, Радж, — сказал Джем. — Уходим.
Но Раджал сидел за столом и не отрывал глаз от того места, где только что происходил идиотский поединок. А когда он, наконец, оторвал взгляд от стола, то уставился на зеленый занавес.
— Радж, пойдем. Радж, ЧАС ПРОБИЛ! 
Но Раджал завороженно пробормотал:
— Ринг и Рин… Кот и хомяк… Король и королева…
— А дальше, дальше? — крякнул старик.
Радж вдруг вскочил и запрыгал по каморке, странно, по-кукольному размахивая руками.
— Дальше! Дальше! Стинг и Стин! Тинг и Тин! Пинг и Пин! Винг и Вин!
Старик, заливаясь удушливым кашлем, присоединился к Раджалу.
— Йинг и Йин! Бинг и Бин!
— Хинг!
— Хин!
— Джинг и Джин!
— Перестаньте! — закричал Джем. Но они не умолкали.
— Линг и Лин!
— Дринг и Дрин! Старик вскочил с кушетки.
— Грин! — выкрикнул он.
Последовала пауза. На мгновение показалось, что все кончено. По лицу Раджала потекли слезы. Он поднял дрожащую руку и указал на занавес.
— Грин! — повторил он. — Зеленый!
Зеленым был и цвет лица Джема. Он шагнул вперед и уже был готов резко отодвинуть занавес, но взгляд его упал на пол. Он поскользнулся.
Наверное, земляной пол размяк из-за диких танцев Раджала.
Но нет. На полу валялся Рин. Он был раздавлен, и его кишки распластались по полу.
Рядом сидел Ринг, глядел на погибшего друга и жалобно мяукал.
Джем, весь дрожа, взглянул на старика. Тот встал и поманил его к себе. Рука старика нырнула в складки балахона, и он извлек оттуда засаленную, измятую колоду карт. Он быстро перетасовал карты, сдал несколько штук Джему. Джему хотелось встретиться взглядом со стариком, но тот прятал глаза под капюшоном. Джем посмотрел на Раджала, но тот не сводил глаз с занавеса. Джем медленно взял со стола карты.
Первые две оказались довольно обычными. Восьмерка колец. Четверка перьев.
Третьим оказался арлекин.
А четвертая и пятая карты?
Конечно. Это были Король и Королева Мечей.
— Кто ты такой? — жестоко вскричал Джем. Казалось, в следующее мгновение он схватит старика и начнет трясти его и бить.
Но он ничего такого не сделал.
А старик опустился на колени и принялся собирать с земляного пола останки хомячка. Холодно, бесстрастно, под заунывное мяуканье кота старик складывал одной рукой на ладонь другой кишочки, шерстку, залитую кровью землю. И как только Джем собрался спросить у него, зачем он это делает, старик сжал руки. Между костяшками пальцев полилась кровь. А потом он разжал руки, и с его ладоней вспорхнул венайский голубок, птичка с радужными перьями.
— Кто ты такой? — воскликнул Джем. 
Венайский голубок, как обезумевший, метался под потолком, налетел на зеленый занавес. И тогда закричал Раджал. Подгнившая ткань порвалась, осыпалась, и стала видна странная комната, которую скрывал занавес. Там вдоль стен тянулись полки, уставленные бутылками, коробками, мешочками, книгами. Кое-где лежали запыленные рулоны тканей. А дальше комнату перегораживала высокая и длинная скамья.
Но нет, это была не скамья. Это был прилавок. На него и присел отдохнуть голубок и издал знакомую трель: тир-лир-лир-ли!
Джем присмотрелся внимательнее и разглядел окно и дверь, заросшие плющом. На улочке они отдыхали у стены, заросшей плющом. А это была вовсе не стена, а то ли дверь, то ли окно дома рэкского лавочника.
Джем обернулся к лавочнику. Он мог бы потребовать у него объяснений. Но он только прошептал: ЧАС ПРОБИЛ.

Час пробил.
Скованный по рукам и ногам, Полти понимал, что в жизни его наступил новый, решительный поворот. Так долго, слишком долго он жил только для себя. Для Полти не существовало ничего, кроме собственного алчного «я», бушевавшего внутри пустой оболочки души. Теперь, мало-помалу, эта пустота заполнялась. Теперь, мало-помалу, ему открывалась его судьба.
Внутри Вичи становилось теплее. Сырая, липкая грязь подсыхала, спекалась, как спекалась бы глина, обжигаемая над костром. Скоро должно было стать жарко. Нестерпимо жарко. Нестерпимо — для человека, который не находится в плену у магических сил. От такого жара у Полти могла бы обуглиться кожа, и весь бы он изжарился заживо. То есть в обычном мире так бы и случилось. Но Полти не чувствовал ни боли, ни страха. Его сознание простиралось гораздо дальше, оно вилось подобно волокнам паутины, и эта паутина окутывала весь мир.
Он был един с Порождениями Зла. Он ощущал, как по его сознанию проносятся огромные отвратительные змеи, пауки, черви, видел мужчин и женщин со звериными ликами — ликами волков, обезьян, слонов, видел стаи птиц, заполнявших все небо и размахивающих горящими крыльями. Он видел реку Риэль, текущую в пределах Агондона, и видел в ее глубине скользких чешуйчатых тварей. Он видел окрестности Варби и видел злобных духов, выбежавших из пещеры и пляшущих на склоне холма. Сознание Полти дотягивалось до самых потаенных уголков мира, раскинутая им ловчая сеть вибрировала, и повсюду он видел отвратительные создания, радующиеся от осознания его грядущей победы.
— Да, — мысленно прошептал Полти, — ЧАС ПРОБИЛ.

Однако время, казалось, на миг остановилось. Лавочник молчал. Он отвернулся, присел, поискал глазами кота, но когда поднялся вновь, оказалось, что он приобрел необыкновенную стройность, пропал его горб, а голос изменился до неузнаваемости.
— Час? Час? О, сколько же часов длилось мое бдение! Я уже и не верил, что это время придет! Время подобно пряже. Тянется нить и тянется, и, кажется, не оборвется никогда, и успеваешь к этому привыкнуть, но потом вдруг пугаешься, начинаешь шарить в воздухе руками, ищешь узелок, но в руке у тебя — оборванный конец нити. В такое мгновение бесконечность сжимается до размеров острия булавки, а вечность равна удару маятника. Вот такое мгновение сейчас перед нами.
Джем затаил дыхание. Этот голос был ему знаком, но прежде, чем он успел проверить свои подозрения, с пола раздалось жалобное мяуканье. Оказывается, занавес, упав, накрыл Ринга.
— Мой бедный красавчик!
Лавочник рассмеялся, но и не подумал помочь коту выбраться из-под занавеса. Кот метался в складках ткани. Мало-помалу его мяуканье стало более могучим, да и сам он явно подрастал, сражаясь с занавесом. Раджал решительно шагнул вперед и решительно поднял с пола упавший занавес. Отвратительный, облезлый кот превратился в громадную, величественную кошку с черными и золотыми полосами.
— Лесной тигр! — ахнул Джем.
Тигр, мягко ступая, пошел по земляному полу вокруг людей, не сводя с них своих печальных светящихся глаз.
— Ненастоящий тигр, — пояснил лавочник. — Но весьма убедительно смотрится, не правда ли? Ринг и Рин — оборотни. Когда-то в этих землях обитало множество подобных существ — до той поры, пока они не были вышвырнуты в Царство Небытия. Моя магия охраняет Ринга и Рина и держит их здесь, в то время как все их сородичи в нашем мире давно не существуют. Не имея собственной формы, они по желанию могут принимать обличье любых существ. Порой Ринг, в свою очередь, становится жалким грызуном, а Рин — могущественным и свирепым зверем.
Джем негромко проговорил:
— А я думаю, что ты, лавочник, тоже в некотором смысле оборотень.
Больше можно было ничего не говорить. Лавочник откинул капюшон, сбросил бесформенный балахон, под которым оказалось зеленое платье. По плечам разметались медно-рыжие пряди.
— Жрица Аджль!
Жрица рассмеялась.
— Ну конечно, мои юные друзья! Кто еще мог стать стражем дерева смеха? «Лавочник» — это просто легенда, в которой за долгие годы все скручено и перепутано.
— Но, жрица! — вскричал Джем. — Ведь ты назвала меня глупцом! Ты сказала, что я не выдержу испытания…
— Как могла я сразу узнать тебя, когда ждала так долго, так невыносимо, так немыслимо долго? Даже тогда, когда ты узрел богиню, как могла я поверить, что то не была всего лишь иллюзия? А вдруг ты решил обмануть меня? О, на протяжении тысячелетий сколько их было, ложных искателей!
— Тысячелетий?!
Но жрица не ответила. Взгляд ее стал задумчивым, отстраненным. А потом она резко схватила со стола фонарь и бросилась к двери.
— Но пойдемте же. Скорее!
— Жрица, куда?
— Куда, принц Джемэни? Разве ты не сказал: «ЧАС ПРОБИЛ»?
Она устремилась во тьму. Шлейф ее зеленого платья развевался за ее спиной. Аджль пошла вверх по ступеням, ведущим на кладбище. Раджалу и Джему не оставалось ничего другого, как последовать за ней. Вереща и чирикая, над их головами порхал Рин. Позади, ступая мягко и величественно, вышагивал Ринг.
— Жрица, — встревоженно окликнул женщину Раджал, — но там ведь синемундирники!
— Глупцы! — крикнула Аджль, не оборачиваясь. — Что они могут? Неужто им под силу побороть саму судьбу?

Могла ли это быть его судьба?
Полти не знал, чем было то, что он видел, — иносказанием или реальностью. Однако даже теперь, когда он лежал в полной неподвижности, скованный по рукам и ногам, он чувствовал шевеление Порождений Зла. Они словно бы очнулись от долгого сна. На протяжении эпициклов некоторые из них таились в реальном мире, прячась в самых темных уголках, куда не ступает нога человека. Теперь они осмелели и выбрались наружу. Другие, давным-давно запертые в Царстве Небытия, теперь пытались пробраться в Царство Бытия сквозь прорехи и щелочки между двумя мирами. Одни — через трещинку в мостовой, другие — через царапинку на зеркале, третьи выбирались из могил, выбросив оттуда полуистлевшие трупы.
Эти отвратительные создания были теми, кого некогда отверг верховный бог Орок, которых он сам сотворил, но затем хотел уничтожить. Теперь же эти твари оживали и плодились, ибо пришел их король. Нет, не король…
Их бог. Их новый бог.
ТОТ — звучит колдовской припев. ТОТ. ТОТ!
Занимался новый век. Век эпидемий, войн и катастроф. Полти с вожделением предвкушал это время. В его сознании проносились страшные образы. Сердце его билось все чаще. Казалось, от его стука может треснуть глиняная оболочка. Но вдруг мириады Порождений Зла исчезли, их заменил один-единственный лик, но такой, страшнее которого и не бывает. Это было то самое жуткое божество, которому поклонялись Транимель и его соратники в подземном храме. Теперь это божество обрело свободу. А обретя свободу, оно медленно набирало силу. Теперь же оно призывало к себе своих прислужников, готовилось к тому, чтобы взяться за работу.
ТОТ, ТОТ — стучало у Полти в висках. Глиняная оболочка начала трескаться.
Полти вылуплялся, как вылупляются из яйца.

Наверху, в храме продолжал звонить колокол. Жрица, Джем и Раджал пробирались между деревьев. Свет фонаря жутковато метался во тьме — качался, взлетал, опускался, тонул в листве. Это был Сад Мертвых, где в течение многих эпициклов хоронили лучших людей королевства в соответствии с ритуалами вианистов. Над зарытыми в землю телами сажали деревья, и эти деревья становились неприкосновенными. Давным-давно эджландцы уничтожили подобные кладбища по всему Зензану. Сохранилось только вот это древнее захоронение — то ли как диковинка, то ли потому, что вместе с храмом его сочли еще одним драгоценным камнем в короне Эджландской империи.
А быть может, могущество святыни было настолько велико, что сумело оттолкнуть желавших осквернить ее завоевателей.
— Жрица! — взволнованно окликнул женщину Джем. — Ты сказала, что ждала несколько тысячелетий! Что это значит?
Но колокол уже звучал громче. Они шли по извилистой тропке, ведущей к храму. Вскоре они остановились перед высокой массивной дверью, украшенной позолотой и драгоценными камнями. Дверь вставала на пути из Сада Мертвых, словно непреодолимая преграда. Только теперь, встав под колоннами портика, жрица обернулась.
При свете фонаря тени причудливо заиграли на ее лице. Она заговорила негромко и торопливо, но ответила не на тот вопрос, который задал Джем.
— Принц Джемэни, на протяжении тысячелетий приходили некоторые, кто хотел овладеть могуществом кристалла. Одним из них был Торвестр из Ириона. Он изучал магию племени Короса, он многое знал о колдовстве, но на него лишь падала тень чужого могущества.
— Тень? Чья тень?
— Принц Джемэни, твоя, конечно! Когда кто-то имеет великий дар, мы всегда видим, как этот дар отражается в его родственниках. Торвестр — твой дядя. Но когда пропал твой отец, Торвестр стал для тебя духовным отцом. Он почерпнул от тебя много сил, но к чему это привело?
Во время осады Рэкса он вбил себе в голову мысль о том, что победить можно только с помощью особого, магического оружия. Он был уверен в том, что ради победы можно пожертвовать чем угодно. Я почувствовала его одаренность и совершила глупость. Я решила, что ради нашей цели мы могли бы использовать… использовать… Но нет. — Жрица махнула рукой. — Более тебе ничего не нужно знать. Хватит и этого. — Она отвернулась и коснулась двери в том месте, где на ней был выгравирован какой-то лик. Сработал потайной механизм. Дверь отворилась. — Пойдемте!
— Погоди! — Джем схватил ее за руку. Почему-то ему вдруг показалось необходимым узнать все-все. — Это был опыт? Тот взрыв?..
— Дерево смеха защитило себя от посягательства, — вздохнула жрица и вдруг стала старой, немыслимо старой. Она даже не попыталась выдернуть руку. — О, как глупо поступил Торвестр! И как глупа была я, что не помешала ему!
— Но атаман…
— Багряный думает, что мы сможем повторить тот опыт. Но он ошибается. Я обманула его. Нельзя сказать правду тому, кто сам отвернулся от правды.
Джем мог бы задать еще много вопросов, но жрица больше ничего не желала слушать. Она решительно повторила:
— Пойдемте! — и, взяв Джема за руку, увлекла за собой в черный проем двери. Когда следом за ним шагнул Раджал, жрица обернулась и сказала: — Дитя Короса, прости меня. Но это не для твоих глаз.
Джем собрался было возразить, но в это мгновение позади послышались крики.
— Синемундирники! — вскрикнул Раджал.
Солдаты выскочили из-за деревьев, выставив перед собой обнаженные штыки. В то же мгновение послышался могучий рев. Ринг совершил прыжок, Рин спикировал и в полете из маленького голубка превратился в огромного черного грифа. Солдаты в ужасе побросали оружие, закрылись руками, но они были беззащитны против железных когтей тигра и стального клюва грифа.
— Нет! — прокричал Джем.
— Пусть перестанут! — воскликнул Раджал, вырвал у жрицы фонарь и швырнул его в ту сторону, где происходило кровавое пиршество.
Слишком поздно.
Джем охнул. Раджал прикрыл его рот ладонью. Жрица только расхохоталась, и смех ее был хриплым и жестоким — почти как хохот кладбищенского сторожа.

ГЛАВА 72
КАРТЫ ОЖИВАЮТ

Свет луны пробивался в высокие стрельчатые окна. Раджал разглядел внутреннее помещение храма. Оно было великолепно. Колонны, украшенные драгоценными камнями, сверкающая кафедра проповедника. Мерцали лозы, листья, ветви, выкованные и отлитые из серебра и золота. Странное ощущение охватило Раджала. Ему стало зябко. Он вдруг осознал, что никогда не бывал внутри храма.
Но жрица более не делала попыток не пустить его Она, казалось, вообще забыла о нем. Он прошептал:
— Что это светится?
— Луна? — отозвался Джем.
Нет, дело было не только в луне. Джем тоже это заметил. Это было то самое зеленоватое свечение, которое он видел тогда на полянке во время появления богини. Теперь это сияние вспыхивало под сводами то у одной, то у другой величественной колонны. Зеленые вспышки плясали на узорчатом мраморном полу, прыгали по золотым листьям, окружавшим огромный алтарь.
— Они думают, что это всего лишь изображение, — бормотала жрица, медленно шагая по проходу между скамьями. Казалось, она говорит сама с собой. Голос ее звучал старчески, устало. — Но что это на самом деле, как не Дерево Веры, которое жрецы-мужчины покрыли позолотой в ту пору, когда изгнали моих сестер-жриц из этих земель! Глупцы! Они столь старательно проповедовали ложь, что забыли о собственном богохульстве! Они возвели над деревом этот роскошный дворец и назвали все это истинной верой. Ну и где же теперь их вера? Разве она чем-то нам помогла?
Джем почти не слушал жрицу. Он шел за ней с волнением и тревогой. Его настолько потрясло то, что случилось у входа в храм, что он теперь и не знал, стоит ли доверять Аджль. Быть может, она тоже была таинственным оборотнем, и ее внешняя оболочка была столь же зыбкой, как обличье Ринга и Рима? Джем видел, как снова ссутулилась Аджль, как стала шаркать ногами, будто бы, сама того не замечая, снова преобразилась в старика из кладбищенской сторожки.
Перед алтарем жрица обернулась. Устало ступая, взошла на кафедру. Только теперь, когда она взглянула на него с высоты, Джем снова увидел ее лицо. Он ахнул и попятился назад. Оказавшись в храме, жрица вдруг начала стариться на глазах. А сейчас казалось, будто она, как актриса, надела маску. Такое лицо могло быть у мертвеца. Только глаза Аджль были по-прежнему полны жизни. В них полыхал тот же зеленый огонь, который озарял разные уголки храма.
Жрица заговорила вновь. И когда она заговорила, зеленое сияние окружило ее и осветило алтарь. Джем смотрел на нее как завороженный. Алтарь располагался на возвышении из зеленого камня, а на камне росло огромное дерево. Его толстый ствол, многочисленные ветви и роскошные листья были золотыми. На ветвях висло множество золотых плодов. Джем с неловким трепетом опустился на колени. Раджал замешкался, остался позади и, весь дрожа, прижался к колонне.
Жрица говорила торжественно и спокойно, словно повторяла то, что давно знала наизусть. Это была сказка о Короле и Королеве Мечей — та самая сказка, которую жрица рассказывала девушке в далеком Агондоне устами своего воплощения, которое называлось «тетя Влада».
Каких титанических усилий стоило жрице сохранение этой иллюзии!
Раджал слушал как зачарованный. А Джем слушал невнимательно. Он не сводил глаз с золотого дерева. Оно было словно окружено золотистым ореолом, призрачным свечением, так и манившим к себе. С дрожью, но затем все смелее и смелее Джем пошел к дереву.
И тогда все вдруг изменилось. Зеленое сияние стало ярче, распространилось по всему храму. На миг Джем ослеп, но когда сияние померкло, он обнаружил, что стоит при свете дня у вершины поросшего травой холма. Теплый ветерок шевелил цветы одуванчиков и маргариток. Мимо пролетали бабочки и стрекозы.
Джем огляделся по сторонам. Он уже видел однажды эту местность. Но теперь она стала боле живой, более реальной. Внизу двумя огромными полуокружностями лежали равнины. Холм, на котором он стоял, окружали пять лесистых холмов. Ни храма, ни города не было здесь. Земля вернулась к своей первозданности. А на вершине холма возвышалось дерево смеха.
Теперь с дерева исчезла позолота. Оно стало самым обычным — с шершавой корой и зелеными листьями.
Все тело Джема содрогнулось от глубокого вздоха. Он с трепетом шагнул к дереву. За его спиной стояла жрица Аджль и наблюдала за ним. К ней вернулись молодость и красота, вот только очертания ее тела стали зыбкими, размытыми, они мерцали, как марево в жаркий день. Чуть поодаль от нее в высокой траве лежал Раджал. Его разморило, и он крепко спал. Потом, по мере развития событий, ему будет чрезвычайно трудно открыть глаза, и ему будет казаться, что он видит странный, тревожный сон. 
Время необычным образом растянулось, и ход его замедлился.

Над аджльскими полями занимается день Празднества Хары. С первыми лучами зари начинают бить боевые барабаны. Потом звучат настырные рожки. Это побудка. Воины в красных, зеленых и синих мундирах (а некоторые в рваных обносках) выстраиваются в линии вдоль Ринга и Рина.
Царит атмосфера тревожного ожидания. Сначала по полям скачут отдельные всадники. Это вестовые, доставляющие донесения от командира командиру. Выстрелы раздаются тогда, когда солнце выглядывает из-за горизонта. В этом году сезон Вианы выдался теплым. Холмы покрыты пышной зеленью. На полях среди травы цветут маргаритки и одуванчики. Скоро они будут растоптаны и залиты кровью.
Сначала в бой идет пехота. Тысячи и тысячи молодых солдат с вытаращенными от страха глазами топают вперед, выставив перед собой штыки. Первые стычки происходят неуверенно, почти стеснительно. Но вот на землю падают первые убитые воины. Войска — словно два огромных страшных зверя, медленно встающих после долгой спячки и таящих немыслимую силу. Вскоре золотистый утренний воздух станет синим от порохового дыма. Вскоре стройные ряды солдат смешаются. Там кто-то орудует деркольдскими вилами, тут дерутся на мечах, а где-то бьют пушки, где-то катится по склону холма горящая охапка сена.
И посреди этого хаоса — наши старые знакомые. Где-то там — истинный владыка Эджландии, вознамерившийся вернуть себе поруганную честь. А где-то Орвик, дерзкий глупец, готовый броситься напролом в своих золотых доспехах. Где-то Хэл, Бэндо, Дзади, Вигглер, Роттс, сержант Флосс.
А где-то — Ката.

Джем медленно обходил дерево смеха по кругу. Именно тогда он боковым зрением заметил Ринга и Рина. Он не сомневался, что это они, хотя теперь оборотни приняли обличье прекрасного ягуара и курчавого ягненка. Ягненок пасся неподалеку, ягуар слонялся среди травы. Оба все время оставались в поле зрения Джема.
Джем опустился на колени под низко нависшими ветвями. Поднял голову, окинул взглядом пышную крону. В душу его снизошло нечто невероятно глубокое, полное истинного смысла. Еще много лет впоследствии он будет вспоминать эти мгновения с благодарностью и изумлением.
— Джемэни, — послышался чей-то голос.
Кто-то показывал ему пергамент, испещренный тысячами странных иероглифов. Сначала Джем изумленно смотрел на иероглифы, потом поднял взгляд, чтобы рассмотреть лицо того, кто держал пергамент.
Но лица он рассмотреть не смог.
— Арлекин, — проговорил Джем. — Арлекин, это ты?
Он рассеянно огляделся по сторонам. Ему должна была открыться всемирная мудрость. Арлекин смотрел на него, дружески улыбаясь. Джем подумал о том, что если бы он просто уснул здесь — о, как это было бы приятно! — проснувшись, он бы обнаружил, что знает все, что давно мечтал узнать.
Раджал зажмурился. Он не видел того, кто держал пергамент. Он видел Джема, который, свернувшись клубочком, по-собачьи, сладко спал под деревом смеха.
Но нет, было что-то еще. Нечто большее. Под деревом появилось множество странных предметов. Серебряные кубки, золотые шкатулки, изящные узкогорлые сосуды, лютни и виолы. На краткий миг Раджалу почудилось, будто он видит музыкантов, играющих на этих инструментах.
Конечно же, это была иллюзия, и все же ему слышалась знакомая мелодия. Ею был напоен воздух вокруг, как ароматом цветов. Сердце Раджала сжалось от необъяснимой, щемящей тоски. Эту песню он сам пел столько раз, так почему же теперь она вызвала у него такую печаль?
Он помотал головой, прищурился. На этот раз взгляд его среди множества предметов, лежавших под деревом, приковали золотые шкатулки. На крышке каждой из шкатулок была выгравирована фигура человека. Мало-помалу, глядя сквозь покачивающиеся травинки, Раджал отчетливо разглядел фигуры. Каждая держала в руке символ. «Ну конечно! — догадался Раджал. — Это зензали!» На первой шкатулке был выгравирован символ Перьев, на остальных — символы Колес, Шпилей, Колец.
А вот для Мечей шкатулки не было.
А потом Раджал увидел лицо кого-то, кто выглядывал из-за ствола дерева. Козлиная бородка, злобный взгляд! Король Мечей! Точно такой же, каким он был изображен на игральных картах! Злобный Король довольно потирал руки, поглядывая на спящего Джема.
Раджалу вдруг стало страшно. Он вдруг все понял — или ему показалось, что он все понял. Это была игра. Игра, которую им следовало выиграть. Но он никак не мог подняться с травы. Раджал позвал жрицу, но та ничем не могла помочь. Она превратилась в призрак, прозрачный и мерцающий. Раджал перевел взгляд на Ринга и Рина, но оборотни, успевшие преобразиться в белого гуся и рыжую лису, были заняты сами собой.
— Джем! — крикнул Раджал, чувствуя, что вот-вот снова провалится в забытье. — Джем! Шкатулки!
Больше Раджал ничего не мог поделать, но и этого пока хватило. Джем пошевелился, приподнял голову. Что за шутки? Перед его глазами снова возник таинственный свиток, но только теперь его держали мерзкие когтистые руки. Над Джемом нависло лицо с рыжей козлиной бородкой.
— Король Мечей!

Битва была жестокая и неравная, но все же не настолько неравная, как могли бы подумать многие. Упоенные властью, многие генералы-синемундирники зажирели и обленились. Они были твердо убеждены в том, что зензанцы не могут представлять серьезную угрозу. Эти генералы обнаружили, что первая линия обороны была очень быстро прорвана. В ход были пущены более жестокие методы ведения боя.
Люди Орвика дрались отчаянно. Все свои надежды они возлагали на это сражение. Каждый страстно верил в правоту дела принца. Люди и не думали сдаваться. Они должны были либо ворваться в ворота Рэкса, либо погибнуть на аджльских полях.
В рукопашных схватках люди Орвика синемундирников превосходили. Но, однако, их пыла было мало в сражении против войска, которое превосходило их выучкой, оружием, числом. Одна за другой палили пушки. В бой вступила кавалерия синемундирников. Эджландцы легко одолевали своих противников.
А над звуками боя — звон колоколов рэкского храма.

Джем схватил свиток. Король выругался и исчез за толстым стволом.
Джем обернулся, обшарил взглядом округу. Все, что находилось вдали, окуталось дымкой, но он все же рассмотрел золотые шкатулки и увидел, что шкатулка с символом Перьев открылась и оттуда выскочил чертик. Уродливая фигурка раскачивалась на пружинке и препротивно усмехалась.
Джем услышал мелодию. Казалось, ветер извлекал ее из струн лежавших под деревом инструментов. Сначала песня показалась Джему веселой, потом, наоборот, печальной. До него доносились обрывки слов из знакомых песенок: «У кольца нет начала, не видно конца…», «Пока не встретил он красотку…», «Целый день, целый день напролет…» Потом неизбежная строчка: «Как угадаешь, что с ветки сорвешь…» Да что же это могло значить? Джем рассеянно слушал, а Ринг и Рин ходили рядом с ним. Странно… теперь они превратились в волков. Он гладил их, а они лизали его руки. Джем сел под деревом, скрестил ноги и снова впал в блаженную дремоту. Очнулся он тогда, когда что-то стукнуло его по макушке.
Ринг и Рин внезапно исчезли.
Или нет?
Быть может, именно из-за удара по макушке у Джема возникло странное ощущение. И сам он, и Раджал как бы раздвоились. Сцена под деревом смеха продолжала разворачиваться, но одновременно начало происходить и что-то еще.
Краешком своего мысленного зрения он видел двух волков. У волков отросли крылья, и они полетели над зеленым холмом. Но теперь это были уже не волки. Они превратились в гигантских птиц
Но у этих птиц все тело было в чешуйках, как у змей.
Это были драконы. Джем понял, что Ринг и Рин достигли вершины своих перевоплощений. А потом он увидел себя.. и Раджала. Они сидели верхом на драконах.
Но нет…
Нет. Джем по-прежнему сидел под деревом смеха. Быть может, таким образом дерево насмехалось над ним? Джем потер макушку, огляделся по сторонам. Нечто привлекло его внимание. В траве рядом с ним лежало яблоко. Особенное яблоко Джем поднял его и лизнул, чтобы окончательно удостовериться Интересно… С дерева позолота сошла, а яблоко было золотое.
Джем взглянул на ветки, нависавшие над его головой. То, что он поначалу принял за прорехи в листве, сквозь которые проникали солнечные лучи, — все это были золотые яблоки. Да! Так и было. Все яблоки на дереве были золотые!
Джем вскочил. Почему-то ему вдруг неудержимо захотелось сорвать с ветки золотой плод. Он стал трясти ветки, но яблоки не падали. Джем попробовал забраться на дерево, но до веток было слишком далеко. Он отчаянно огляделся по сторонам. Силуэт жрицы почти окончательно растаял, но зато Джем увидел Раджала, который в тревоге смотрел на него. Раджал словно прилип к склону холма. Казалось, он заперт в каком-то своем собственном измерении и не может из него вырваться. Стоило Раджалу подняться, как свирепый порыв ветра снова швырял его наземь. Ветер пел мелодию «Песни о мечах». Неожиданно Раджал, прекратив борьбу с ветром, запел. Он встал на колени, наклонился к земле, но песня беспрепятственно срывалась с его уст.

Как угадаешь, что с ветки сорвешь…

Джем снова посмотрел на висевшие на ветках золотые яблоки. Зачем ему золотое? Он ведь не за ним пришел. Ему нужно было что-то другое. Какой-то другой плод. Какой? Конечно, зеленый
Но на этом дереве не росло зеленых яблок, а золотые были неживыми, холодными. Джем победно рассмеялся. Из-за дерева до него донеслись проклятия, которые выкрикивал Король Мечей, а у его ног открылась шкатулка с символом Колес.
Из-под крышки вырвалось облачко пыли и пепла, развеялось по ветру.

Нирри смотрит в окошко караульной башни, вздыхает и заламывает руки. Она ничего не видит внизу, кроме облака дыма, которое то и дело разрывают красные вспышки. Даже здесь выстрелы пушек звучат оглушительно, подобно раскатам грома. Рядом с Нирри много жен военных. Одни сидят неподвижно и смотрят в одну точку. Другие ходят из стороны в сторону. Некоторые, устроившись в уголке, играют в карты.
Все мужчины ушли на передовую линию.
— О Вигглер! — бормочет Нирри. — О Вигглер, спрячь свои уши, пригнись пониже!
Девушка рядом с ней плачет. Чуть раньше сообщили, что ее жених убит. Его принесли на носилках с простреленным сердцем. А теперь кажется, что вот-вот разорвется сердце бедной девушки. Она не может заставить себя подойти к телу убитого. Она только непрестанно плачет, а Нирри обнимает ее и гладит по голове.
В коридорах то и дело слышны крики, топот, хлопанье дверей. Пушки все еще бьют, но всем ясно, что победа близка.
— Победа! — взвизгивает жирная дама, резко оборачивается и проливает пиво. — Они говорят: победа близка!
Эта жирная дама похожа на Умбекку, и Нирри она сразу не нравится. Она бросается к Нирри через всю комнату, пытается схватить ее за руку, но Нирри только гневно качает головой и прижимает к себе рыдающую девушку. Победа? Какая победа? Но даже Нирри в душе радуется. Быть может, скоро к ней вернется Вигглер.
Но что с мисс Катой?
Радость Нирри очень быстро проходит.

Джем пошатнулся, закашлялся от дыма. На миг он перестал видеть, а когда зрение вернулось к нему, он увидел перед собой стол — длинный стол, застланный белой скатертью и накрытый для роскошного пира. Раджал и Джем опасливо сели за стол. Оба вдруг почувствовали, что ужасно проголодались. Они посмотрели на стоявшие перед ними тарелки. Тарелки были золотые, но лежали на них только обглоданные кости. Друзья схватились за животы и застонали. Что означал ощущаемый ими голод? Пустота внутри них казалась чем-то более глубоким и ужасным. Слезы набежали им на глаза. В воздухе по-прежнему звучала песня Раджала, хотя сам Раджал петь перестал. Откуда-то, из другого измерения, доносился звон колоколов.
— Добро пожаловать, друзья!
Джем и Раджал повернули головы. Во главе стола сидел Король Мечей. Напротив него — Королева. Но кроме них, за столом Раджал и Джем увидели множество старых знакомых. В душе друзья понимали, что все это обман, иллюзия, но все выглядели так живо! Атаман Багряный, Хэл и Бэндо, жрица, лорд Эмпстер, просто Тор, и Тор-арлекин, и арлекин из «Серебряных масок». Раджал видел Великую Мать, Милу и Дзади. Джем — карлика Варнаву, который сидел на специальном ящике, чтобы быть наравне с остальными, видел Пеллема Пеллигрю и леди Элабет, свою мать, даже тетку Умбекку, жадно жующую пудинг из Оранди. Ката, Джели и Ланда сидели рядом, шептались и хихикали.
С каждым мгновением гостей прибавлялось, а сам стол становился все длиннее и длиннее, но все время оставался в тени дерева смеха. За пирующими ухаживали щегольски одетые лакеи. Их ливреи напоминали обычные карты из колоды. На камзолах были вышиты мечи и цифры. Смех, разговоры, плеск вина, звон вилок и ножей весело звучали на фоне колокольного звона.
— Пей, — сказал Король Мечей. Он покинул свое место и, встав рядом с Джемом, протянул ему кубок.
— Пей, — сказала Королева Мечей Раджалу.
Они окинули взглядом стол. Появились блюда с сочными жареными курами, индейками, гусями и лебедями, ломтями телятины, бычьими боками, почками в сметане, легкими, фаршированными луком, и желудками, фаршированными репой. Все было такое жирное, аппетитное. Пироги, пирожные, тартинки. Но ничего этого не хотелось Джему и Раджалу. Ничто из этого не могло бы утолить их голод. Джему и Раджалу было одиноко, немыслимо одиноко, и, несмотря на то, что здесь, за этим столом, вместе с ними сидели все те, кого они знали и любили, никто из этих людей, казалось, не видел Джема и Раджала, не мог к ним прикоснуться.
— Пей, — сказал Король.
— Пей, — сказала Королева.

ГЛАВА 73
ПОЛЕТ ДРАКОНОВ

— Морви, погляди!
— Не желаю смотреть!
— Ну, поди сюда-то!
— Крам, вернись в постель!
— Вот зануда!
Друзья находились в рэкском лазарете. Все, кто стоял на ногах — раненые, хирурги, сестры милосердия, — выстроились у окон и смотрели за ходом сражения.
— Зануда? — переспросил Морвен. Он мог бы пуститься в долгое разглагольствование по поводу порочности войны, ее негуманности и прочее, и прочее, но он только вздохнул. — Что толку, — негромко проговорил он, — тратить свое красноречие на недоумка?
— Морви, не каждый день на сражение полюбоваться можно. Встань, не будь дураком, погляди.
Морвен проворчал:
— Легко тебе говорить, Крам. У тебя только рука на перевязи. Ты забываешь, что у одного из нас нога в гипсе.
— Ох, бедняга Морви. Давай помогу.
— Крам, прекрати.
Это было бесполезно. Крам всерьез вознамерился помочь другу подняться. Поставив ногу на пол, Морвен вскрикнул от боли.
— Не вопи, Морви. Ребятам там, на поле, похуже твоего.
— Очень рад слышать из твоих уст трезвую оценку ужасов войны, Крам. А то я, было, подумал, что для тебя это всего лишь забавное зрелище.
__ Ты чего щуришься-то? А, очки разбились. Вот жалость-то. Ничего не видишь, Морви?
— Кое-что, — мрачно отозвался Морвен.
— На самом деле смотреть-то особо не на что. Дым один.
— И больше ничего?
— Еще дым.
— О…
— А знаешь, у сестер милосердия в комнатушке книжки есть в шкафу. Хочешь, я тебе принесу книжку, Морви?
— Я же только что сказал, что ничего не вижу.
— Так я мог бы тебе почитать, Морви!
— Крам, ты не умеешь читать! 
Крам надулся.
— Ну ладно, ладно, большие вывески ты читать умеешь, но с книгой вряд ли справишься. Да и потом, наверняка книги там какие-нибудь ерундовые. Книги не все одинаковы, Крам. Если бы хоть что-нибудь понимал, ты бы понял, что это так. Есть среди них полная чепуха — это романы Силверби. В них бы эта бойня была описана как славнейшее сражение. Это самая наглая пропаганда для мальчишек-несмышленышей! Но с другой стороны, есть такие авторы, как Витоний…
Крам ухмыльнулся.
— Ну да.
— Что «да»?
— Да. Нравится он мне. Витоний этот.
— Что нравится? Переплет? Книжный червь, который в книге живет?
Крам заговорил тихо-тихо:
— Так ведь это из-за него мы угодили в эту передрягу, Морви, а? Если бы не он, мы бы с тобой не помогли мятежникам, правда?
— Послушай, Крам! — восторженно протянул Морвен. — Похоже, ты начинаешь прозревать.
Крам снова осклабился.
— Я это к тому говорю, Морви, что ежели бы мы с тобой не помогли мятежникам, мы бы ни в жисть не попали в этот лазарет. Мы с тобой сейчас загибались бы там, на поле. Так что я к Витонию твоему очень даже хорошо отношусь.
— О Крам!
Морвен сказал бы еще кое-что, но в это самое время все, кто смотрел в окна, начали ахать, охать, вскрикивать. Некоторые попадали в обморок. Раздался страшный грохот, но это не был грохот барабанов, ружей или пушек.
— Крам, что там такое?
Крам ответил не сразу. А когда ответил, голос его дрожал.
— Морви, ты не поверишь! Две здоровенные… вроде птицы летят над полями.
— Вроде птицы?
— Здоровенные, Морви.
— Здоровенные?
— Говорю же: здоровенные. Морви… это… драконы! 
Бедняга Крам больше ничего сказать не смог. Он не отрывал глаз от парящих над полями чудовищ. Один из драконов был алый, другой — зеленый. Могучими взмахами крыльев они разгоняли дым, и становились видны синемундирники и мятежники, разбегавшиеся в разные стороны.

Джем мрачно уставился на предложенный ему кубок. В кубке было прекраснейшее красное вино. Он не удержался и пригубил вино. Ощущение было дивное. Волна за волной накатывало наслаждение. Более чудесного нектара он никогда не пробовал. Почему-то вдруг он ощутил уверенность в том, что если выпьет этот кубок до дна, его одиночество исчезнет без следа, и он на самом деле окажется на этом пиру, который ему сейчас только мерещится. Он уже был готов запрокинуть голову и выпить вино, но тут два маленьких голодных воробышка (или это были Ринг и Рин?) запорхали над столом.
Джем посмотрел по сторонам и с ужасом осознал, что все изменилось. Долго ли он смотрел в красную бездну? По всему столу роскошные яства сгнили. Теперь они годились только для тараканов и червей. Но что страшнее того, все гости превратились в разлагающиеся трупы.
— Радж, не надо! — вскричал Джем, вскочил и выбил бокал из рук друга. Раджал в испуге выронил бокал, свалился со стула и исчез под столом. Джем закрыл глаза. А когда открыл их вновь, оказалось, что он снова сидит за столом, но стол пуст. И угощения, и гости, и злобные хозяева — все исчезло, как не бывало.
— Радж?
Тревожась за друга, Джем хотел, было, вскочить из-за стола, как вдруг понял, что им владеет странное чувство. Что-то плескалось у его ног. Вода? Но как же это? И тут Джем увидел, что открылась шкатулка с символом Шпилей и оттуда выливается кровянистая жидкость — в точности такая, какую он отказался выпить. Жидкость лилась и лилась и булькала, словно изливалась из родника. И тогда Джем обнаружил еще кое-что. Оказывается, он не заметил, что холм, на котором он сидел прежде, преобразился и стал углублением в земле, подобным колодцу.
И этот колодец наполнялся жидкостью.

Ката смотрела в небо. Солдаты разбегались в разные стороны. Некоторые в страхе бросали оружие. Другие, не разбирая дороги, мчались прямо под копыта встающих на дыбы лошадей. По склону покатилась пушка, налетела на фургон, опрокинула его. На аджльских полях всех, независимо от цвета мундиров, охватил одинаковый страх. Только Ката была спокойна, и ей не было дела даже до окровавленных тел, которыми была усеяна земля у нее под ногами. Она не замечала валявшуюся на боку лошадь, насквозь пронзенную копьем. Копье торчало из ее бока, и несчастная лошадь била копытами. В другое время Ката помогла бы несчастному животному умереть. Не замечала она и великана с черной бородой. Этот уже не шевелился, и глаза его остекленели. Он лежал на спине, а на груди его лежала разбитая лютня.
В другое время даже на поле боя такое зрелище тронуло бы сердце Каты.
В тот день Ката яростно сражалась, но если бы ее спросили, за что она сражается, вряд ли бы она ответила на этот вопрос. Посреди других людей, одетых по-крестьянски, она одной из первых бросилась в атаку. С дикими воплями, подражая мужчинам, окружавшим ее, Ката ловко орудовала штыком. Потом, по прошествии времени, Кате еще долго будет сниться молодой синемундирник, которого она заколола первым. Ей будет сниться его изумленный взгляд.
А как хлестала кровь из его груди, когда она выдернула штык!
Через какое-то время Ката потеряла своих соратников-оборванцев и примкнула к другому отряду. Среди этих людей был человек в красном камзоле и черной маске. Ката не знала, кто это такой, но догадывалась, что прежде он был полководцем, как и Орвик. Посреди хаоса взрывов, криков и пальбы Ката сражалась за дело Боба Багряного. Рядом с ней бились незнакомые ей Хэл, Бэндо, Дзади. Несчастный Дзади… Это он теперь валялся на земле мертвый неподалеку от того места, где стояла Ката.
Он погиб под копытами коней синемундирников, пытаясь спасти кучку перепуганных крестьян, которые до этого дня никогда не покидали своих деркольдских степей и не ведали, что такое кавалерийская атака.
Но все это теперь было забыто. В дымном небе грозно парили драконы. Ката подняла руки, словно могла дотянуться до них. Она ничего не боялась. Она сразу поняла, что эти драконы добрые. Один из них был зеленым, другой — алым. Они прилетели, чтобы помочь повстанцам победить именно тогда, когда казалось, что все потеряно.
Драконы зашли на второй круг, развернулись и полетели к стенам Рэкса.

— Радж! Радж!
Но у Джема не было времени искать друга. Буквально через несколько мгновений он оказался в воде. Джем размахивал руками и пытался удержаться на поверхности. Взгляд его метался. Он видел то поросшие травой стены колодца, то булькающую алую воду, то ветви дерева смеха, которое теперь было высоко-высоко, раз в десять выше, чем прежде.
А потом Джем увидел тянущиеся к нему руки.
— Джем! Быстрее!
Это была Ката. Джем в отчаянии протянул ей руку.
— Нова! Нет! Сюда!
Неожиданно Ката пропала. Теперь Джема окликала Джели — с другого края колодца.
Но вот пропала и она.
— Медж! Позволь, я помогу тебе. Медж, пожалуйста! 
Это была Ланда.
— Джем! Джем! — снова Ката.
— Нова! Джели.
— Медж! Ланда.
Кровавый колодец наполнился. Алая вода выплескивалась через край. То появляясь, то исчезая, то порознь, то все вместе три девушки оскальзывались на мокром берегу, и каждая хотела помочь Джему. Джем схватил бы за руку любую из них, если бы мог дотянуться, но что-то подсказывало ему, что он должен сделать выбор, что это очень важно — сделать выбор, что это сейчас важнее того, чтобы просто остаться в живых.
Ката была его любовью. Его единственной любовью. Он должен был выбрать ее, иначе ему конец.
К нему тянулись то две руки, то одна, то все руки исчезали. Наконец, когда Джем уже был готов захлебнуться, к самой середине колодца протянулись сразу три руки. Руки Каты, Джели и Ланды. Джем приготовился к тому, что сейчас утонет, однако жажда жизни победила. Последним усилием воли он напрягся и ухватился за руку, за чью — этого он и сам не знал.
Но это была рука Каты.

Ката стояла с поднятыми руками. Руки у нее ныли от напряжения, по лицу катились слезы. Если раньше глаза у нее слезились от едкого дыма, то теперь — от солнечного света и от его бликов на блестящих чешуйках драконов. Она провожала их взглядом, она не хотела прощаться с ними.
Даже тогда, в эти мгновения Ката, пожалуй, понимала, что на самом деле этих созданий не существует — не существует в ее измерении, в реальной жизни. Она догадывалась, что они — лишь зрелище какой-то иной битвы — той битвы, исход которой крайне важен для исхода этой.
И еще она понимала, что в драконах скрывается тайна и эту тайну она должна понять.
И тайна открылась ей. Сквозь слезы, залившие ее глаза, щурясь от слепящего солнца, Ката сумела разглядеть всадников, сидевших верхом на драконах.
Она видела их всего одно мгновение.
Но ей и этого хватило.
— Джем!!! — крикнула Ката.
Конечно, Джем-фантом не мог ее услышать, не мог разглядеть ее крошечную фигурку, но стоило Кате выкрикнуть любимое имя, как ее сердце наполнилось мистическим знанием. Ее сознание соединилось с сознанием драконов, и она познала их историю, познала и историю Джема.
Это было откровение. Это было озарение.
Это и был тот знак, который обещал Кате арлекин.

ГЛАВА 74
ЗЕЛЕНЫЙ КРИСТАЛЛ

Испытание было окончено. Наверное, оно было окончено. Джем вдруг оказался на склоне холма. Он лежал на спине. Позади него сужался, исчезал кровавый колодец, его одежда была сухой, и все стало как раньше. Нет, не совсем. Кто-то лежал рядом с ним. Это была Ката. Ката — такая, какой она была во время их встреч в Диколесье. Глаза Джема заволокло слезами. Он нежно обнял возлюбленную, потом обнял ее страстно. Их губы встретились.
И во время их поцелуя зазвучала печальная песня:

Даму в шелках, кружевах и брильянтах
Юноша любит сильнее всего.
Что же с ним станет, с этим несчастным,
Если она не полюбит его?
Ах, любовь, ты не хлеб и не соль,
Счастья не даришь, а даришь лишь боль…

Раджал, одетый пажом, сидел под деревом смеха и наигрывал на лютне, которая до тех пор лежала между корнями, никому не нужная. Рядом с Раджалом мирно возлежали лев и антилопа.
Джем не стал смотреть на них. Он обнимал Кату, ласкал ее тело. Девушка отвечала на его страстные ласки.
— Глупец! Как посмел ты тронуть струны этой лютни!
Нежная рука вдруг превратилась в сжатый кулак. Пальцы сомкнулись на чехольчике с кристаллом, висевшем на груди Джема. Джем закричал, но было слишком поздно. Кристалл Короса был отнят у него, а Королева Мечей — ибо это была она — со злостью размахнулась и бросила его.
— Нет!
Это был Раджал. Он бросился за катящимся по склону кристаллом. Кристалл обжигал его руки, но он крепко сжал его и не отпускал. Королева дико закричала. Она набросилась на Раджала, став похожей на хищную самку, но Раджал не сдавался.
Джем поспешил на помощь другу. Он схватил один из тяжелых кувшинов, что лежал под деревом, и занес его над Королевой. Королева покачнулась, когда Джем ударил ее. Он ударил ее снова. Он сбил корону с ее макушки. Корона покатилась по склону холма. Королева потянулась за ней, но дорогу ей загородил Раджал. Он стоял, крепко сжимая кристалл.
Королева взвизгнула, и в этот же миг открылась шкатулка с символом Колец. Это был чертик на пружинке. Он тоже завопил. Его маленькие глазки сверкали, как падучие звезды, он принялся распевать противные, нестройные песни. От его мерзкого голоса, казалось, мог бы разорваться даже воздух. Чертик старался свести Раджала и Джема с ума, но Раджал был непоколебим. От его рук распространились магические лучи. Королева дико озиралась по сторонам, ругаясь на чем свет стоит.
Джем снова размахнулся кувшином и сильно ранил королеву. В ее шее открылась рваная рана, которая только сильнее разъярила королеву. Она неестественно запрокинула голову, бросилась к Раджалу, повалила его на землю, но Раджал не выпустил из рук кристалла.
Джем был готов снова ударить Королеву, но дорогу ему преградил Король. В обеих руках у него было по мечу. Один он оставил себе, а второй швырнул Джему. Джем покачнулся. Меч был слишком тяжел.
Король с ревом кинулся в атаку.

Драконы летят над городом. Люди в зеленых и красных мундирах и лохмотьях собираются под свои знамена и прославляют волшебных победителей. Могучим ураганом проносится над полем ветер, поднятый крыльями драконов. От этого ветра сотрясаются древние стены Рэкса. На стенах защитники бросают оружие. Одни ложатся на землю, другие смотрят в небо.
Все кончено. Это победа.
Но тут в воздухе появляется еще одно чудовище. Из тучи выныривает еще один дракон, он больше алого и зеленого, он сильнее их.
Этот дракон синий.
Ката в страхе кричит и в следующее мгновение понимает, что это за дракон, и узнает того, кто сидит на нем верхом. Это Полти, избавленный от гибели в утробе Вичи. У него синяя кожа, его волосы полыхают, как пламя. В руке он держит горящий факел, его рот открыт, видны длинные острые клыки.
Вопя в такт с ревом своего дракона, Полти пикирует на поле боя.

Бряцают мечи, и краешком сознания Джем догадывается о том, что их звон совпадает со звоном колоколов храма. Как это ни невероятно, их звон до сих пор слышится здесь, им напоен самый воздух. Джем и Король кружат у дерева смеха. Королева и Раджал тоже дерутся, и ни он, ни она не желают сдаваться. Как ни кусалась, как ни царапалась Королева, ничто не смогло заставить Раджала разжать руки. Он крепко сжимает кристалл и чувствует, как его сила наполняет силой его плоть. Он ни о чем не думает, он ничего не помнит, но с этого дня Раджал больше никогда не станет стыдиться того, что он — дитя Короса. Это была его судьба, день его славы, ибо теперь он понял, что стал избранником своего бога.
Кристалл магически действовал через посредство Раджала и взывал к кристаллу своей сестры, спрятанному внутри дерева.
Ствол дерева зашевелился. Он то и дело выпячивался то в одном месте, то в другом. Ветви закачались, стали подобны шевелящимся пальцам множества рук, листья рассеивали зеленое сияние. С веток слетели тысячи радужных голубков и улетели прочь, потом листья стала опадать, и золотые яблоки тоже. Они падали на землю с грохотом пушечных ядер. Ринг и Рин, рыча и визжа, бегали вокруг дерева и с каждым кругом меняли обличье… Кабан, медведь, орел, слон… потом — странные помеси… Крылатая черепаха, летающая акула, двухголовая обезьяна, пернатый верблюд.
Мечи звенели, ударяясь друг о друга. Быстрее. Еще быстрее! Джем чувствовал, как у него прибавляется сил. Он наступал на злобного Короля. Небо над холмом потемнело, а потом посветлело, потом его заволокло грозовыми тучами. На миг Джем бросил взгляд к подножию холма и увидел войска на аджльских полях. Били пушки, сверкали штыки, палили мушкеты. Слышались крики, пальба. Все это вдруг стало для Джема живым и настоящим — столь же настоящим, как его поединок с Королем Мечей.
И он понял, что идут не две битвы, а одна, что он, сражаясь со злобным Королем Мечей, бьется с игом синемундирников

Перед этим драконом первые два ничтожны. Появившись над полем боя, алый и зеленый драконы наполнили страхом сердца всех воинов. А теперь синий дракон пикирует на зеленого — Рина — и изрыгает пламя. Войско Орвика гибнет в считанные мгновения. Пламя обжигает Кату.
То, что происходит потом, страшнее всего, что случилось в этот день. Вопли обожженных пламенем людей подобны воплям обреченных, брошенных в Царство Небытия. Бегущие в разные стороны мятежники лишены всякой надежды, всякой гордости, всякой веры. Кажется, будто все божества на стороне Эджарда Синего. Зеленый и алый драконы отчаянно защищаются, но и они, как войско Орвика, слишком слабы.
Они обречены.
— Нет! — кричит Ката, но ее голоса никто не слышит. Силы покидают ее. Ей ничего не остается, как только опрометью бежать, куда глаза глядят. На краткий миг, посреди пылающего поля битвы, она смотрит вверх, на зеленого дракона. В отчаянии она прижимает руки к сердцу и посылает дракону свою любовь, и ее любовь становится подобна спасительному лучу, она окружает Джема могуществом и страстью. Еще никогда Ката не любила его более сильно, верно и страстно.
Но все напрасно. Она снова потеряла его. Быть может, солнце так сильно слепит глаза Каты, но ей кажется, будто зеленый и алый драконы тают, растворяются, исчезают, уходят в свой мир.

Все закончилось неожиданно. Раджал вскочил и вскрикнул. Кристалл наполнил его необыкновенной силой. Он оттолкнул Королеву, и голова упала с ее плеч. Раджал наступил на нее и стал топтать, как топтал бы таракана. А тело Королевы распалось, как распался бы карточный домик.
В утробе Королевы кишели тараканы и пауки, гнила непереваренная пища — все те яства, от которых некогда ломился пиршественный стол.
В тот миг, когда погибла Королева, Король страшно закричал — так, словно погибла некая его часть. Джем не упустил этого мгновения. Он сделал выпад и пронзил мечом грудь Короля. Более жалобного крика Джем не слышал ни разу в жизни. Казалось, эта тоска способна разрушить весь мир.
Не веря тому, что наступил его конец, Король рухнул на землю рядом со своей злобной Королевой и испустил дух.

Однако силы Зла в этот день слишком могущественны. Только одна битва могла быть выиграна.
У Каты больше нет времени наблюдать за происходящим. Полти снова ведет своего дракона вниз, чтобы завершить начатое. Лишь один человек не спасается бегством, лишь один готов противостоять дракону. Это Орвик, благословенный принц. Он мчится по полю, размахивая золотым мечом. Пробил его час. Он должен убить дракона. Но для дракона Орвик — не более чем позолоченная мошка.
Конь Орвика встает на дыбы.
Меч со свистом рассекает воздух.
Но все надежды зензанцев рушит один лишь взмах крыла дракона. Орвик брошен на поросший вереском холмик. Его позвоночник сломан. А потом дракон изрыгает пламя и поджигает вереск. Принц сожжен заживо внутри своих золотых доспехов.
Сражение окончено.

А в следующее мгновение заканчивается и битва в воздухе. Небо над аджльскими полями становится пустым и чистым.
Джем и Раджал стоят под деревом смеха.
Джем посмотрел на друга. На Раджале, как прежде, синий мундир, но Раджал до странности переменился. Джем вдруг ощутил потерю. Он коснулся рукой груди, где должен был нащупать кристалл Короса, но кристалла на месте не оказалось.
Джем догадался, в чем дело. Он шагнул к Раджалу, распахнул его мундир. На шее Раджала висела цепочка с кристаллом Короса. Джем в тревоге посмотрел в глаза Раджала.
Но Раджал смотрел не на него, а на дерево смеха.
— Джем, — выдохнул он. — Смотри!
Джем обернулся. Сердце его охватила немыслимая радость. Ствол расщепился. Внутри него, в расщелине, лежал тайный зеленый камень, за которым Джем и пришел в Зензан. Джем бросился к дереву и поспешно схватил сверкающее сокровище. В это же самое мгновение древнее дерево вдруг сморщилось и превратилось в прах, прах развеялся по ветру и превратился в то видение, что уже однажды предстало перед Джемом.
— Виана… — Джем опустился на колени, держа перед собой кристалл, как нечто, что он был готов принести в жертву.
— Сестра моего бога, — проговорил Раджал и тоже опустился на колени.
Долго-долго они стояли на коленях, склонив головы и закрыв глаза. А когда они открыли глаза, то увидели, что стоят в храме, перед алтарем с золотым деревом, где началось их приключение.

ГЛАВА 75
ПИСЬМО

Дорогая, милая Мейзи!
Как ты ошибаешься во мне! Ты считаешь, что я бесчувственна к твоим страданиям? Ах, боюсь, ты совсем забыла свою старую Коней и адресуешь свои слова только к имени, только к тени! Как же может мое сердце не биться в такт с твоим, когда я думаю о том, как тебе живется в этой безумной дали, посреди варварских орд? Тогда (о, прости меня!) мое сердце наполняется гневом, и я проклинаю твоего супруга, который с корнем вырвал тебя, прекрасный цветок, чтобы посадить его на колониальной пустоши! Прости, прости меня, милая, но если мой супруг был, по твоему мнению, всего лишь светским повесой, я все равно благодарю господа Агониса за то, что он умер на шелковых простынях, держа меня за руку, а не в кровавой потасовке, вдали от дома!
Надеюсь, верю в то, что в то время, когда ты будешь читать это письмо, судьба Зензана уже будет решена. В Агондоне все (ибо, конечно, все мы говорим об этом) уверены в победе и понимают, что Зеленому самозванцу не на что надеяться. Но почему же тогда я с такой тревогой думаю о будущем? Быть может, я просто старею и та темная тень, которую я вижу на тропе перед собой, — это моя смерть? Но часто я ощущаю нечто иное, и тогда мне кажется, что что-то изменилось в самом времени. Лишь считанные сезоны отделяют нас от тысячною цикла (как далеко до него казалось, когда мы были девочками!) Но неужели нужно видеть угрозу в самом календаре? Ведь я всегда критиковала примитивность нашей веры, ругала тех, кто болтает о конце Эпохи Искупления. А теперь я сама, как те, кого я прежде критиковала, повсюду вижу знамения конца.
Я пишу тебе, поглядывая в окно на волны текущей внизу реки. Сейчас поздний вечер, почти ночь, и река, подсвеченная последними лучами закатного солнца, кажется золотой. Но сезоны бегут быстро. Очень скоро в городе наступит невыносимая жара, а река обмелеет, и станут видны ее отвратительные внутренности. В этом — в черноте под слоем позолоты — я вижу символ нашей империи и ее судьбы.
Однако символы бесчисленны — для тех, кто способен их увидеть. Всего лишь в прошлую луну после продолжительных ливней в Новом Городе затопило многие дома. Был день, когда затопило даже улицу Давалон. Многие говорили, что это ужасно. А я, когда в тот день смотрела в окно на другой берег, поймала себя на том, что думаю вот о чем: ведь Новый Город когда-то был построен на зыбучей трясине. Быть может, настанет время, когда трясина вернется вспять?
Еще есть новости из Варби. В этом году мне хотелось свозить туда Тиши (прости любящую мать, которая не желает оставлять своих попыток!). Но теперь это невозможно, и нам придется поехать к Фредди Чейну. Подумать только, мерзкая чума напала на один из прекраснейших городов империи! Говорят, она пришла с Голлухских гор, но как это случилось и почему — этого я не понимаю.
Но что я пишу тебе? О чем рассказываю тебе? Милая Мейзи, этими рассказами я только сильнее расстраиваю тебя. Это плохое вознаграждение за тот чудный сон, о котором ты мне написала и в котором тебе приснилось, что мы с тобой — снова беззаботные девочки и бегаем посреди нарциссов и маргариток! Прости старушку Коней. Ей одиноко. Она сидит у окна и смотрит на закат. Ты рисуешь себе ее посреди веселой, праздной светской компании, но последний сезон был для нее печален. Она страдала после всего, что случилось с Фивалем (надеюсь, что никогда больше не увижу этого человека!). Ее старый друг лорд Эмпстер уехал. Ее дочь избрала для себя науки. Боюсь, она станет той, кого называют «синим чулком». Кроме того, прокатилась целая полоса трагических смертей, которые очень огорчили меня. Наверняка ты слышала о бедном лорде Маргрейве? Я пригласила к себе Элсен. Теперь она живет у меня, потому что ей ни в коем случае нельзя оставаться одной. Честно говоря, я и не подозревала, что она так сильно любит своего супруга, пока не пришло известие о его смерти. Очень плох сэр Пеллион. Не снес огорчений. Ведь он потерял сначала внучку, а потом — и внука. Боюсь, он перестанет появляться в свете.
Но будет. Как видишь, я хандрю и другого настроения создать не силах. Собиралась написать побольше и о более приятных вещах. Милая Мейзи, обещаю скоро написать тебе письмо повеселее. Здесь все говорят только о королевской свадьбе, так что ты понимаешь, скоро будут новости.
Честно говоря, меня сильно озадачило то, что ты написала о Владе Флей. По-моему, милая, ошибаешься ты, поскольку она на самом деле жила здесь несколько сезонов подряд.
Это еще одно бремя, которое мне пришлось смиренно нести.
Прощай, моя милая.
Всегда твоя, 
любящая
Констанция.
P.S.
О дорогая моя! Только я собралась запечатать письмо, как вбежала Элсен и сообщила ужасную новость. «Куртизанка мертва!» — вскричала она. «Куртизанка?» — переспросила я. «О Констанция, ты понимаешь, о ком я говорю! Куртизанка Влада Флей». Голос Элсен звучал мстительно, победно, ну а я, к ее изумлению, залилась слезами.
Я часто осуждала Владу Флей. А теперь, несмотря на все ее прегрешения, я думаю только о том, что она была одной из нас, и что теперь ее больше нет.

ГЛАВА 76
КОНЕЦ И НАЧАЛО

Был вечер. Вечер после битвы. Садилось солнце, высокие окна храма отбрасывали зеленые блики на дерево смеха, которое теперь стало всего лишь оболочкой, пустым панцирем от чего-то, что умерло внутри него.
За стенами храма мир приходил в порядок, а вернее — в нем устанавливался новый порядок. По аджльским полям бегали санитары с носилками. Другие солдаты грузили на телеги трупы. Вскоре на опушке леса возникнут целые горы трупов, и тогда покажется, что город станет памятником, окольцованным огромной могилой.
Аджльское сражение скоро станет легендой. Пожалуй, оно уже сейчас — легенда, потому что немногие, в силах припомнить, как именно оно закончилось. А если бы они и стали пытаться рассказать, то обнаружили бы, что в памяти у них все перепуталось. На следующее утро, очнувшись после пьянки по поводу победы, многие синемундирники думали, что им приснился странный сон. Проигравшие мрачно ворчали о том, что синемундирникам помогло колдовство. И если потом кто-то вспоминал о драконах, то другие думали о том, что драконы — всего лишь символ, метафора, отразившая яростность сражения.
Вот Нирри, к примеру, будет помнить немногое. Но если на то пошло, у нее голова вообще занята совсем другими мыслями. В тот день, чуть позже, она разыскала Вигглера и показала ему кошель с золотыми монетами. Эти деньги она копила всю жизнь. Вигглер вытаращил глаза, таких денег он никогда не видел. Уж не ограбила ли Нирри свою госпожу? Спросить ее об этом Вигглер не отважился, а Нирри, отсчитав, положила на его ладонь пять золотых тиралей. Решительно глядя в глаза мужа, Нирри серьезно проговорила:
— Слушай меня внимательно, Вигглер Ольх. Капрал ты или не капрал, это мне все равно, но только в армии в этой ты больше ни минутки не задержишься. Ты сейчас же пойдешь к своему командиру и откупишься. Завтра мы с тобой отправляемся в Эджландию и откроем там наш маленький трактир.
— Трактир? — ухмыльнулся Карни Флосс, решивший поздравить молодых.
Нирри нахмурилась.
— Это будет приличное заведение, уж ты мне поверь. И гостиница будет чистая, с мягкими кроватями, и готовить я буду сама. И предупреждаю вас всех, мужчин, — Нирри обвела рукой поля и леса вокруг города, — если вам вздумается затеять драку у меня в трактире, то имейте в виду: я схвачу мою лучшую метлу и отколочу вас так, что вам мало не покажется!

Из тех, кто в тот день был на поле боя, только пятеро запомнили все так, как было на самом деле.
Первым из них стал один юный повстанец, еле-еле успевший убежать от синего дракона. В тот день этому повстанцу был дан знак, но еще не все было сказано и открыто. И куда же было теперь деваться этому юному повстанцу? Главное было — поскорее убежать от синемундирников. И когда той ночью Боб Багряный со своим отрядом вернулся в чащу леса, в их отряде недоставало Дзади. Но зато появился новый друг.
«Вольверон, — сказал он. — Зовите меня Вольвероном».
Второй была Ланда. Впав в отчаяние, утратив всякую надежду, она долго уговаривала своего любимого Орвика не вступать в бой. После его гибели Ланда была готова сама умереть от горя. Но она выдержала это испытание, и ее путь стал ясен ей. Она будет чтить память Орвика, она всегда будет любить его, но без него она станет еще лучше и сильнее. Орвик обещал сделать ее королевой. А она станет… На следующее утро, рано-рано она уйдет в лес и станет поклоняться Виане так, как научила ее жрица. Ланда поняла, что ее судьба — стать преемницей Аджль и хранить истинную веру народа Вианы.
И еще трое запомнили всю правду. Всадники, летавшие верхом на трех драконах.

В ту ночь Полти очутился в казарме. К своему изумлению, он оказался объектом восторгов, славы и почестей. Но не из-за того, что кожа его стала синей, а волосы — еще рыжее. Все эти перемены исчезли. Полти стал точно таким же, каким был раньше. Ну, разве что, глаза его теперь блестели сильнее. Но посмотреться в зеркало у него, положительно, не было времени. Все стремились пожать ему руку, офицерские жены, даже самые примерные, вешались ему на шею. Полти на руках пронесли по плацу. В его честь звучали тосты и песни. Командир велел срочно разыскать его. И еще до наступления вечера молодой капитан Вильдроп, герой дня, стоял перед Мишаном, губернатором Зензана.
Мишан был одним из самых знаменитых героев Эджландии. Во время предыдущей войны именно Мишан захватил Рэкс после того, как это не удалось сделать потерпевшему бесславное поражение отцу Полти. Мишан говорил Полти о том, что было время, когда имя «Вильдроп» звучало как ругательство. Теперь это время миновало. Мишану сообщили, что молодой Вильдроп вел себя геройски, и потому старые грехи семейства были прощены.
Губернатор распростер объятия, дабы заключить в них молодого человека, который не только спас город, но и смыл пятно со своей фамилии.

Что касается Джема и Раджала, то давайте покинем их в храме. Друзья поднялись с колен и услышали очередной удар колокола. Только теперь они осознали, что колокол звучал на протяжении всего фантастического приключения, и устремили взгляды в сторону винтовой лестницы, что вела на колокольню. На лестнице послышались шаги.
Раджал и Джем переглянулись. Закатные лучи, проникавшие сквозь окна, озарили спускавшегося по ступеням человека. Джем прищурился, пытаясь узнать, кто это, но узнал его по голосу, который гулко зазвучал в просторном храме.
— Догадываюсь, Джемэни, что ты готов спросить, кто я такой? «Кто вы такой? Кто ты такой?» Этот вопрос ты был готов задать много раз на протяжении всего своего приключения. Так много персонажей, и все способны изменить обличье… Но на самом деле этот вопрос всегда был неверен, Джемэни. Но вернее, не так. Вопрос был верен, но задавался не тому, кому его следовало задать.
Джем прошептал:
— Не понимаю…
Человек медленно спустился по лестнице. Полы длинного плаща плавно развевались, широкополая шляпа скрывала лицо. Заговорив вновь, он закурил трубку из слоновой кости, синеватый дымок окутал его, словно ореол.
— Разве ты не видишь, Джемэни? — спросил лорд Эмпстер. — Быть может, вопрос не в том, кто я, а в том, кто ты?
Джем растерялся.
— Я… Я Ключ к Орокону.
— Но разве, Джемэни, порой ты не забывал об этом?
— Верно. — Джем опустил глаза. 
Кристалл все еще сверкал в его руках, но уже начал тускнеть, как тускнел и первый кристалл после того, как он нашел его. Многое мог бы Джем сказать своему опекуну. С губ его были готовы слететь вопросы, обвинения. Но он почему-то понимал, что не вправе спрашивать, кто он такой — этот таинственный лорд.
В конце концов он только пробормотал:
— Милорд, бывали времена, когда мне казалось, что вы мне совсем не доверяете.
Лорд Эмпстер отвернулся, затянулся дымом, обратил взгляд к алтарю. Он говорил тихо, но голос его эхом разлетался под сводами храма.
— Теперь этого нет, Джемэни. Я боялся за тебя, боялся, что тебе не хватит сил, я все время искал способ отсрочить твое испытание. Но я ошибался. Я ошибался и в том юноше, который теперь стоит рядом с тобой. Не думал, что в нем ты найдешь такого верного друга.
Джем сжал руку Раджала.
— Он — мой брат.
— Верно, — без улыбки кивнул лорд Эмпстер. — А теперь нам нужно как можно быстрее действовать дальше, чтобы как можно скорее собрать Орокон. Нас ожидают величайшие опасности, но стоимость проигрыша… Джемэни, ведь ты читал Пылающие Стихи. Если бы народ Вианы сегодня одержал победу, быть может, тогда наступление Зла было бы на какое-то время отсрочено. В момент своего обнаружения кристалл помогает своим людям. Вспомни, Джемэни, что случилось, когда ты нашел кристалл Короса? Чем это кончилось?
— Ваганы восстали, — ответил за Джема Раджал. — А потом… потом многих истребили.
— Верно, — снова кивнул лорд Эмпстер. — А сегодня вышло иначе. Когда над полем появились два первых дракона, показалось, что победа зензанцев близка, но силы кристалла не хватило. Ты смог победить Короля и Королеву Мечей, но не более того. Приспешники Тота уже трудятся в нашем мире, несут хаос и страх.
— Синий дракон, — пробормотал Раджал.
— Дракон? — переспросил Джем. — Так это все было правда? Все, что происходило над полем боя?
— Конечно, — ответил лорд Эмпстер. — Истина легко просачивается сквозь прорехи между разными измерениями. Но драконы были настоящие. Они были той самой истиной, которая объясняла все, что сегодня произошло.
Джем подумал о Полти, но не успел он спросить, как лорд Эмпстер сам ответил на его вопрос:
— О Джемэни, неужели не ясно? Как ты нашел свою судьбу, так и он нашел свою. Этот молодой человек — наш заклятый враг. Уверен, мы еще свидимся с ним. Но пойдемте. — Таинственный лорд впервые улыбнулся. — Этот ложный храм — не место для благородного эджландца и его юного подопечного. — Он посмотрел на друзей и поправил себя: — Для двоих его юных подопечных. Моя карета ждет нас. Нам предстоит долгий путь.
— В Агондон? — спросил Джем.
— Нет, Джемэни, туда тебе больше возвращаться нельзя. Нельзя, пока твои испытания не будут пройдены до конца. Там уже и так не безопасно, а нам пора начать поиски третьего кристалла, красного — кристалла Терона. На побережье нас ждет корабль капитана Порло. Завтра мы отплываем в жаркие южные страны, в Унанг-Лиа.
— Капитан Порло? Унанг-Лиа? — с волнением воскликнул Джем, но тут же поддался страху, поняв, что пребывает во власти древнего пророчества и не властен над своей судьбой.
Его испытания только начались!
Все трое повернулись к выходу. Но до того как они покинули рэкский храм, случилось еще одно таинственное происшествие. Они забыли о жрице, а она все еще стояла в тени, неподвижно, молча.
— Жрица! — Джем шагнул к ней, а она вдруг рухнула как подкошенная. Упала и рассыпалась, как рассыпалось дерево смеха. В этот жуткий миг Джем решил, что он убил ее.
Но это было не так. Она уже была мертва. Лорд Эмпстер выпустил струйку дыма.
— Бедняжка Хара! Пришел-таки конец ее многовековому бдению. Но она сама устала, она изнемогла от него, и мы не должны сожалеть о ее смерти.
— Хара? — прошептал Раджал.
— Это ее настоящее имя. То имя, которое она носила во время Эпохи Расцвета, пока не взяла на себя тяжкую ношу. «Аджль» — это зензанское слово, оно означает «хранительница», вот и все. Жрица Аджль была воплощением дерева смеха. Она была деревом, дерево было ею. Теперь дерево мертво, мертва и жрица. Ибо это на самом деле была Хара. Кристалл находился внутри нее, внутри дерева — после того, как над ней надругался злобный Король Мечей.
Джем задумчиво и изумленно смотрел на прах у себя под ногами. Он хотел было сказать, что надо бы собрать этот прах и развеять его по лесу. Это понравилось бы жрице. Но лорд Эмпстер уже стремительно шагал к выходу и говорил только о том, что ожидало их впереди. Джем поспешно сунул кристалл во внутренний карман мундира, улыбнулся Раджалу и поспешил за Эмпстером.
А когда распахнулись двери храма, прах жрицы Вианы зашевелился, и легким порывом ветерка его унесло за порог. Но часть его покружилась и осталась в алтаре, где нервно сновали туда и сюда маленькая белая мышка и черный блестящий жук. Время от времени они подбегали к двум потрепанным игральным картам и покусывали их. Только эти карты, валявшиеся под мертвым золотым деревом, и напоминали о том, что тут произошла игра, и что теперь эта игра окончена.

Так заканчивается Вторая Книга Орокона.
В Третьей Книге, под названием «Султан луны и звезд», в то время, как в Агондоне разворачиваются новые страсти,  испытания уводят Джема в экзотические страны. Но Ката недалеко от него. И Полти тоже.